©"Семь искусств"
  январь 2022 года

 340 total views,  1 views today

И вот герой повести Мериме попадает в Париж, ко двору, проходит через целую цепочку приключений, достойных пера Дюма-отца, — со звоном шпаг и с пылкими объятьями, которые дарят герою таинственные красавицы, — и вдруг оказывается в центре чудовищной резни, которая навеки вошла в историю под названием Варфоломеевской ночи.

Борис Тененбаум

ТЮДОРЫ

(продолжение. Начало в № 12/2011, далее в № 4/2021 и сл.)
(Главы 5,6 опубликованы в № 6/2012)

Глава 24
Хроника царствования Карла IX

I

Борис Тененбаум

18 августа 1572 года королева Елизавета приняла у себя в своей резиденции в Уорвике французского посла Фенелона — у них был долгий разговор. И предмет переговоров был таков, что чувствительнее и не придумаешь — речь шла о возможном заключении брака между королевой и герцогом Эркюлем-Франсуа де Алансоном, младшим братом короля Франции, Карла IX. Тут надо было учесть множество факторов. Например, существовал план французского вторжения в Нидерланды — в поддержку гёзов и Вильгельма Оранского. Идея заключалась в том, что новым государем Нидерландов станет герцог де Алансон — считалось, что он расположен к протестантам и поэтому станет для своих новых подданных приемлемой кандидатурой в правители. А для того, чтобы такого рода союз между Францией и новым режимом в Нидерландах не тревожил Англию, предлагалось поженить герцога де Алансона и Елизавету Английскую, создав таким образом трехсторонний союз против Испании.

План пользовался полной поддержкой сэра Уильяма Сесила. Собственно, теперь его следовало называть уже не сэром Уильямом, а лордом Берли — благодарная королева Елизавета дала ему титул барона Берли, по имени его поместья, и тем самым сделала своего первого министра пэром Англии. Так вот, лорд Берли всей душой стоял за брак своей государыни с герцогом де Алансоном, и не столько даже из внешнеполитических соображений, сколько из-за того, что тем самым мог бы решиться наконец проклятый вопрос о престонаследии. В конце концов, королева была еще не так стара, чтобы не иметь возможности родить детей: ей было 39 лет.

А то, что ее предполагаемому супругу недавно исполнилось 18 и лицо его было попорчено оспой, — это все было не столь важно. Интересно, что и королева не отказывалась рассмотреть вопрос о браке с таким вроде бы неподходящим женихом. Правда, послу Фенелону она сказала, что ей все-таки хотелось бы посмотреть на своего будущего мужа, прежде чем согласиться отдать ему свою руку. И даже снизошла до обьяснений, добавив, что «…хотя браки между государями и заключаются из политических соображений, но не следует все-таки считать таким уж неблагоразумным ее желание поглядеть на самого жениха, а не на посылаемые ей его портреты…».

Лорд Берли был очень разочарован — он хорошо знал свою августейшую повелительницу и считал, что она опять, как и всегда, уклоняется от определенного ответа и норовит только потянуть время. В письме, датированным 22 августа 1572 года и адресованном адмиралу Колиньи, главе французских протестантов, лорд Берли написал следующее:

«…брак королевы [Елизаветы] очень важен и для блага нашего государства, и даже для блага всего христианства и истинной религии, но я опасаюсь, что грехи наши слишком велики для того, чтобы это все-таки случилось…».

Лорд Берли был очень умным и проницательным человеком.

Но, конечно, даже он не мог предположить, что к тому времени, когда его письмо достигнет Парижа, его адресат будет уже мертв. Во Франции произошло событие, которое войдет в историю.

Его будут называть так:

«…величайшее злодейство времен царстования короля Карла IX…»

II

И примерно так же — «Хроника царствования Карла IX» (фр. Chronique du règne de Charles IX) — называется небольшая повесть, написанная в 1829 году. Проспером Мериме, хотя название, выбранное автором, звучит подчеркнуто нейтрально.

Не «злодейство», а всего-навсего «хроника»…

Замечательная вещь — право же, ее можно расценить даже выше его знаменитой «Кармен», — но это, конечно, вопрос вкуса. А говорим мы об этой «Хронике» потому, что действие ее автор поместил во Франции XVI века, причем события, им описываемые, пришлись на 1572 год.

Фабула повести такая — молодой французский дворянин-протестант, Бернар де Мержи, едет в Париж на свадьбу Генриха де Бурбона, короля Наваррского, с Маргаритой, сестрой короля Франции Карла IX. Наварру, ясное дело, с Францией не сравнить, королевский титул Генриха де Бурбона относится всего лишь к маленькой области в горах, на границе с Испанией, а должный для брака с королевской сестрой статус ему придают два обстоятельства: во-первых, он один из так называемых «принцев крови»{6}, во-вторых, он, несмотря на молодость, один из вождей партии протестантов.

А во Франции в это время идет бесконечная, затяжная гражданская война между католиками и протестантами, причем война эта была еще и трехсторонней: в ней участвовали не одна, а две католические партии, одну из которых, партию ультракатоликов, возглавляли Гизы. Королевский двор держался позиции умеренных католиков, но, к сожалению, из всех трех партий он был слабейшей стороной, и королевской власти приходилось опасаться не только мятежных протестантов, но и своих слишком сильных «сторонников» — семейство Гизов.

И вот герой повести Мериме попадает в Париж, ко двору, проходит через целую цепочку приключений, достойных пера Дюма-отца, — со звоном шпаг и с пылкими объятьями, которые дарят герою таинственные красавицы, — и вдруг оказывается в центре чудовищной резни, которая навеки вошла в историю под названием Варфоломеевской ночи.

Париж восстал, и население его при самой активной помощи королевской армии режет беззащитных протестантов, всех без разбора, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков.

Герой повести Мериме, славный малый Бернар де Мержи, чудом уцелев — его спасла его возлюбленная, прекрасная графиня Диана, — вступает в бой за справедливое дело защиты своих единоверцев и нечаянно убивает при этом своего родного брата, Жоржа[i].

Во Франции начинается новый всплеск религиозной гражданской войны, длиться он будет долго, и брат действительно пойдет на брата — о чем, собственно, и написана повесть Проспера Мериме.

А началось все 24 августа 1572 года, в канун дня святого Варфоломея.

Как это все получилось? Ведь всего несколько дней тому назад посол Франции, месье Фенелон, вел переговоры о браке брата короля Карла IX с королевой Англии Елизаветой, несмотря на то что в Риме ее кляли как «…дочь блудницы лютеранской, Анны Болейн…» и называли еретичкой и «…орудием Сатаны…»? А сестра короля, прекрасная принцесса Марго, и вовсе обвенчалась с Генрихом Наваррским, вождем и надеждой протестантов Франции? Для того чтобы понять все это, нам придется познакомиться с Екатериной Медичи, матерью Карла IX.

Францией в это время правила именно она.

III

Проспер Мериме был автором лукавым и склонным ко всякого рода мистификациям. Свою деятельность писателя он начал с публикации сборника пьес для театра, написанных якобы не им, а испанской актрисой по имени Клара Гасуль, причем в качестве модели для портрета доньи Клары выступил сам Мериме в женском платье, в парике с локонами и накидке в кружевах.

Вполне сошло — Мериме был еще очень молод, и «смена прически» изменила его лицо так, что оно и впрямь выглядело женским.

Не успокоившись на достигнутом, он издал сборник переводов на французский язык якобы собранных им народных баллад — «Гузла, или Песни западных славян». Это было сделано так ловко, что он ввел в заблуждение даже Пушкина, и знаменитое стихотворение, которое все мы учили наизусть в школе, — «Что ты ржешь, мой конь ретивый, что ты шею опустил…» — это перевод на русский с текста, взятого из «Гузлы».

Понятное дело, Мериме не упустил случая развлечься и в своей «Хронике царствования Карла IX». Для начала он назвал ее именем короля Карла IX, в то время как издавалась книга в царствование короля Карла X. Надо сказать, что король Карл IX, французский государь XVI века, выведен в очень непригожем виде — он и неумен, и жесток, и склонен к внезапным припадкам ярости. А если учесть, что короля Карла Х, современника Мериме, во Франции очень не любили, то аллюзии у первых читателей «Хроники» от этой цепочки «королей Карлов» прямо-таки напрашивались.

Но Просперу Мериме было мало лягнуть правительство — он посмеялся и над читателем.

Книга его, конечно же, адресовалась французам, и они прекрасно знали, что Варфоломеевская ночь случилась при Карле IX и что в этой резне едва не погиб Генрих де Бурбон, король Наваррский, ставший впоследствии великим Генрихом Четвертым, и что спастись ему помогла его жена, прекрасная Маргарита Наваррская, сестра короля, и что мозгом «королевской партии» был вовсе не король Карл, а его матушка, вдовствующая королева Екатерина Медичи, и читатель, естественно, ожидает увидеть всех этих лиц на страницах повести.

И, разумеется, Мериме натягивает ему нос. В его повести есть отдельная глава[ii], в которой он сообщает читателям, о ком из известных лиц он говорить НЕ будет:

«…Господин автор! Сейчас вам самое время взяться за писание портретов! И каких портретов! Сейчас вы поведете нас в Мадридский замок, в самую гущу королевского двора. И какого двора! Сейчас вы нам покажете этот франко-итальянский двор. Познакомьте нас с несколькими яркими характерами. Чего-чего мы только сейчас не узнаем! Как должен быть интересен день, проведенный среди стольких великих людей!

Помилуйте, господин читатель, о чем вы меня просите? Я был бы очень рад обладать такого рода талантом, который позволил бы мне написать историю Франции, тогда бы я не стал сочинять. Скажите, однако ж, почему вы хотите, чтобы я познакомил вас с лицами, которые в моем романе не должны играть никакой роли?..»

Он отказывается говорить и о будущем Генрихе IV, и о Маргарите Наваррской и роняет разве что несколько слов о короле Карле IX, а на предложение описать Екатерину Медичи говорит следующее:

«…— Екатерина Медичи? А, черт, вот о ней-то я и позабыл! Думаю, что больше я ни разу не напишу ее имени. Это толстая женщина, еще свежая и, по имеющимся у меня сведениям, хорошо сохранившаяся для своих лет, с большим носом и плотно сжатыми губами, как у человека, испытывающего первые приступы морской болезни. Глаза у нее полузакрыты; она ежеминутно зевает; голос у нее монотонный, она совершенно одинаково произносит: «Как бы мне избавиться от ненавистной беарнезки?» и «Мадлен! Дайте сладкого молока моей неаполитанской собачке».

— Так! И все же вложите ей в уста какие-нибудь значительные слова. Она только что отравила Жанну д’Альбре, — по крайней мере, был такой слух, — должно же это на ней как-то отразиться.

— Нисколько. Если бы отразилось, то чего бы тогда стоила ее пресловутая выдержка? Да и потом, мне точно известно, что в тот день она говорила только о погоде…»

Под «…ненавистной беарнезкой…» имеется в виду Жанна д’Альбре, о которой мы поговорим позже, а пока обратим внимание на слова автора: «…мне точно известно, что в тот день она говорила только о погоде…» Ну, после такого издевательского ответа нам должно стать понятным — если мы хотим что-то узнать о Екатерине Медичи, на Мериме рассчитывать не следует.

Придется положиться на себя и заняться сбором информации самостоятельно.

IV

Медичи были знаменитым банкирским родом, своего рода Ротшильдами XV века — но, в отличие от Ротшильдов, они сумели конвертировать деньги во власть и достигли достоинства владетельных князей, герцогов Тосканы.

Екатерина Медичи[iii] была сиротой — ее родители умерли, когда ей не было еще и года. Тем не менее сиротка была племянницей Папы Римского, Климента VII, и в 14 лет ее просватали за французского принца Генриха, второго сына Франциска I.

В королевы ее никто, конечно, не предназначал. К тому же после смерти ее дяди, Климента VII, его преемник отказался передать приданое Екатерины Медичи королю Франции, и Франциск I жаловался, что «…девочку ему отдали совершенно голой…». В общем, ей пришлось несладко — французский не был ее родным языком, над ее акцентом смеялись, веса при дворе она не имела. Но в 1536 году наследник престола, дофин Франциск, внезапно умер, и в силу этого его титул перешел к его младшему брату Генриху, мужу Екатерины. По-видимому, с этого-то дня и пошла ее слава «…коварной отравительницы…» — смерть дофина молва приписала ей, «итальянке» и «купчихе».

У нее долго не было детей — первого сына, Франциска, она родила только в 1544 году. После этого дети пошли чередой. Не все из них выживали, но в конце концов Екатерина обеспечила Франции рождение должного количества принцев и принцесс. Увы, это не улучшило ее положения — даже когда Франциск I умер и муж Екатерины стал королем Генрихом II.

Несмотря на то что она стала теперь королевой Франции, Екатерина Медичи продолжала оставаться на вторых ролях.

Настоящей королевой стала возлюбленная ее супруга, Диана де Пуатье. Она была старше его на добрых двадцать лет, но он любил ее неистово и безоглядно, советовался решительно по всем вопросам, осыпал бесценными подарками, и, как говорили злые языки, навещал свою законную супругу только тогда, когда «…повелительница его сердца…», Диана де Пуатье, приводила его за руку в спальню и говорила, что пришла ему пора исполнить и супружеский долг…

Королева Екатерина переносила все это стоически и никогда ни в чем мужа не упрекала. Есть, правда, сплетня, описанная в мемуарах Брантома, что однажды ее раздражение все-таки прорвалось наружу: когда однажды фаворитка короля застала Екатерину Медичи с книгой в руках и спросила ее, что же она читает, та ответила:

«Я читаю историю Франции и нахожу неоспоримые свидетельства того, что в этой стране блудницы всегда управляли делами королей».

Правление «…прекрасной Дианы…» закончилось в 1559 году, когда Генрих II был случайно убит на турнире графом де Монтгомери[iv]. После его смерти новый король, Франциск II, оказался полностью под влиянием своей юной жены, Марии Стюарт, и ее дядюшек из дома Гизов. И только в 1560-м, когда он в неполные 17 лет неожиданно умер и трон перешел к его 10-летнему тогда брату Карлу Девятому, Екатерина Медичи стала править в качестве королевы-регентши.

В 1572 году, то есть через 12 лет после восхождения к вершинам власти, королева Екатерина продолжала быть верховной правительницей Франции — король Карл IX не мог равняться с ней ни умом, ни характером, ни чутьем политика и во всем всецело полагался на свою мать. Репутацию к этому времени она приобрела такую, что ее боялись даже Гизы. Она была хитра, изворотлива, коварна, способна на совершенно неожиданные поступки и к тому же считалась отравительницей. Ей приписывали всякую внезапную смерть, если можно было подумать, что эта смерть может поспособствовать интересам «…мадам Екатерины…».

Когда в письме Екатерина изъявила желание увидеть ее детей, обещая при этом не вредить им, Жанна д’Альбре, мать короля Генриха Наваррского, ответила ей довольно странной любезностью:

«…Простите мне, если, читая это, я хочу смеяться, потому что Вы хотите освободить меня от опасения, которого я никогда не имела. Я никогда и не думала о том, что, как говорят, Вы едите маленьких детей…»

Жанна д’Альбре, как мы видим, была женщиной откровенной. И когда она по приезде в Париж, на свадьбу своего сына Генриха с принцессой Маргаритой Валуа, вдруг скоропостижно умерла, то виновницей ее смерти посчитали королеву Екатерину — утверждалось, что она отравила будущую родственницу, подарив ей отравленные перчатки.

Так вот, у мадам Екатерины были широкие династические интересы. Ее старшая дочь была замужем за доном Филиппом, королем Испании, ее старший сын, король Карл, был женат на принцессе из австрийской ветви рода Габсбургов, и она была совсем не прочь женить своего самого младшего сына на английской королеве, еретичка она там или не еретичка. Помимо династических, имелись и государственные интересы Франции — и в этом смысле брак ее сына с королевой Елизаветой мог сделать его государем отнятых у Испании Нидерландов. В том, чтобы отнять у зятя богатые владения с тем, чтобы передать их сыну, она не видела ничего плохого — такова жизнь. Но, помимо династических и государственных интересов, имелись и чисто личные — например, сохранение власти.

Так что примирение с протестантами входило в ее цели, и потому-то она и отдала свою дочь Маргариту за Генриха Наваррского, одного из их лидеров. На их свадьбу в Париже собралась чуть ли не вся верхушка партии протестантов. 22 августа 1572 года из дома, принадлежавшего Гизам, из окна в вождя французских протестантов, адмирала Колиньи, выстрелил наемный убийца.

У Гизов с Колиньи были свои счеты, но мадам Екатерина испугалась, что собравшиеся в Париже протестанты начнут мстить не Гизам, а ей.

И она решила ударить первой.

V

Сейчас более или менее твердо установлено, что Варфоломеевская ночь не была намеренно устроенной ловушкой, в которую коварная Екатерина Медичи завлекла своих врагов, ничего не подозревавших дворян-протестантов. Мериме, кстати, в такой версии очень сомневался и полагал, что «заговор, в который вовлечен чуть ли не весь город Париж…», удержать в секрете было бы невозможно. События, по-видимому, развивались довольно спонтанно. Но то, что конечный приказ о резне был отдан королем Карлом по настоянию его матери, — это вполне установленный факт. Король, говорят, даже терзался угрызениями совести, но воля мадам Екатерины превозмогла, и тогда он, по своему обыкновению, впал в исступление и начал кричать, чтобы убили всех — тогда некому будет его упрекнуть за коварство и нарушение слова.

Католики Варфоломеевскую ночь — дикую резню, вошедшую потом в пословицу символом беспощадного истребления, встретили с ликованием.

В Риме, в церкви Св. Людовика, была отслужена по этому поводу благодарственная служба, и к Престолу Божьему вознеслась специальная молитва, сочиненная как раз по этому случаю:

«…Бог Всемогущий, низводящий сильных и милостивый к смиренным, мы возносим Тебе самые пылкие наши хвалы за то, что, благосклонный к вере Твоих слуг, Ты даровал им блистательное торжество над вероломными противниками католического люда, и смиренно молим Тебя продолжить в Твоем милосердии то, что Ты начал, ради верности Тебе, ради славы Твоего имени, которое прославляем. Во имя Христа, услышь нас!..»

Протестанты, напротив, клеймили Екатерину, «…коварную итальянку, которая следовала совету Макиавелли — убить всех врагов одним ударом…».

Английское посольство в то время размещалось не собственно в Париже, а за рекой, в предместье Сен-Жермен-де-Пре. И здание посольства, и сам посол, сэр Фрэнсис Уолсингем, были взяты под защиту специально посланным отрядом королевских стрелков — мадам Екатерина совершенно не хотела ссоры с Англией и как раз в этот момент диктовала письма королеве Елизавете, в которых утверждалось, что вера тут ни при чем и что протестантов карали не как еретиков, а как мятежников.

Сэр Фрэнсис, разумеется, тоже написал свой отчет о происходившем. Он не мог сделать ничего — разве что укрыл в посольстве нескольких английских дворян, волею случая оказавшихся в это время в Париже[v]. Курьер, срочно отправленный им в Англию, был задержан плохой погодой, так что к моменту его прибытия ко двору Елизаветы Первой все основные новости были ей уже известны. Посол Франции, месье Фенелон, был в большой тревоге. Что же касается его коллеги, посла королевы Англии при французском дворе, сэра Фрэнсиса Уолсингема, то у него насчет всего того, что он увидел воочию, были свои идеи — он был глубоко убежденным протестантом.

К мадам Екатерине, к ее приспешникам и к благодарственным молитвам, возносимым в церквях католической Европы, он испытывал самую настоящую неподдельную ненависть и в этом смысле был вполне солидарен с протестантскими проповедниками. Вот только их нелюбви к Макиавелли он не разделял. Сэр Фрэнсис Уолсингем учился в Падуе и превосходно знал итальянский.

«Государь», написанный Никколо Макиавелли в 1513 году, был его настольной книгой.

Глава 25
О том, как трудно достичь политического равновесия…

I

После получения вестей из Франции о Варфоломеевской ночи епископ Лондонский, Эдвин Сэндис, предложил лорду Берли найти какой-нибудь путь к тому, чтобы «…отрубить голову королеве Шотландии…». Он считал это разумной предосторожностью — как-никак Мария Стюарт была католичкой. С ним, кстати, соглашался архиепископ Паркер — он слышал, что английские католики выражали радость по поводу событий во Франции, и думал, что было бы неплохо «…лишить их надежды на католическое наследование престола…».

Но английские епископы были воплощением умеренности по сравнению с шотландскими пресвитерианами: Джон Нокс, пребывая уже чуть ли не на смертном одре, в своей последней проповеди проклял папистов, а Церковь Шотландии и вовсе направила регенту, правящему за малолетнего короля Джеймса, «…смиренную петицию…» с просьбой истребить без суда всех католиков Шотландии, которые не захотят сменить веру.

Посол Франции, Фенелон, тоже не ожидал ничего хорошего. Он тщетно стремился получить аудиенцию у королевы Елизаветы добрых две недели, вплоть до 8 сентября 1572 года. Наконец, Фенелон сумел все-таки с ней встретиться и даже удостоился приватной беседы.

Королева дала ему понять, что находит официальные версии о подготовленном французскими протестантами мятеже полной чушью, но, к облегчению месье Фенелона, говорила с ним без особого раздражения. Ее интересовало в основном только одно — существует ли по-прежнему англо-французское взаимопонимание?

Фенелон заверил королеву, что его государь, Карл IX, «…ничего не желает так сильно, как продолжения дружбы с Англией…». Елизавета приняла заверения посла к сведению и предложила ему побеседовать с членами ее Тайного Совета.

Вот они его встретили очень неласково, и посол наслушался много неприятного, выраженного в совершенно недипломатической форме.

Надо сказать, что правительство, которое посол Фенелон представлял в Англии, его задачу не облегчало. Колиньи был посмертно судим за государственную измену, его труп был подвешен за ноги на виселице в Монфоконе, и полюбоваться на это зрелище явился сам король. Он даже заявил, что ему нравится запах тлеющей плоти адмирала Колиньи, потому что «…труп врага всегда хорошо пахнет…». Ну, что сказать? Карл IX был импульсивен, склонен к истерикам и в наличии государственной мудрости не подозревался никем, включая даже и его собственную матушку.

А вот королева-матушка, Екатерина Медичи, очень быстро поняла, что поступила импульсивно. Все влияние королевского двора состояло в том, что он представлял собой некую «…нейтральную площадку…», вокруг которой балансировали католическая и протестантская партии, и теперь, после резни, вышло так, что королева утратила эту способность балансировать и использовать их друг против друга. Поэтому захваченных «принцев крови», Конде и Генриха Наваррского, она не казнила, а удовольствовалась их «…обращением в католичество…».

Английское посольство, прибывшее в январе 1573 года, было встречено в Париже с величайшим почетом.

II

1572 год от Рождества Христова оказался очень неудачным для сторонников Реформации. Еще до резни в Париже дела повстанцев-гёзов в Нидерландах повернулись так плохо, что они удерживались только на узкой полоске суши вдоль побережья провинции Голландия да еще на островах. Они держались только силой духа — помощь, которая шла из Англии, оказывалась им только в частном порядке. Сэр Хамфри Гилберт сумел организовать и отправить в Нидерланды отряд из тысячи с чем-то добровольцев, но снаряжались они за свой счет. Королева Елизавета и пальцем не шевельнула для того, чтобы им помочь. Более того, вскоре у нее образовались трения с вождями протестантов в Нидерландах. При отсутствии хоть сколько-нибудь значительной территориальной базы они жили только за счет доходов от пиратской деятельности морских гёзов. Их маленькие суденышки могли вертеться среди отмелей у побережья и время от времени делать вылазки в Северное море или в Ла-Манш. Торговые суда, которые им попадались, должны были предъявлять купленные у гёзов лицензии на свободный проход, а иначе их беспощадно грабили.

Среди ограбленных попадались и английские купеческие корабли.

Поскольку протесты правительства королевы Елизаветы никакого эффекта не дали, она распорядилась захватить купеческие суда голландского города Додрехта — это был порт, в котором власть принадлежала Вильгельму Оранскому. Переговоры ничего не дали — и Вильгельм Оранский обратился к Франции. Предлагаемый им план был все тот же — в обмен на помощь и поддержку протестантские Нидерланды признают своим государем французского принца, герцога Алансона. Про его предполагаемый брак с Елизаветой в этот раз и не поминалось.

Королева ответила угрозой заключить союз с Испанией. Она даже посулила Вильгельму Оранскому, что натравит на него германских государей, чьи интересы будут задеты его решением помочь Франции захватить Нидерланды.

Неизвестно, как далеко зашла бы ссора, если бы не сэр Фрэнсис Уолсингем. Он показал такие впечатляющие результаты на трудном дипломатическом посту в Париже, что его отозвали в Лондон, и вскоре королева сделала его государственным секретарем. Теперь он был ближайшим сотрудником лорда Берли, сменив в этой роли сэра Николаса Трокмортона. Елизавета к нему благоволила и слушала его советы без раздражения, хотя он разговаривал с ней иногда довольно резко. Чем-то, однако, он пришелся ей по душе. Она окрестила его своим «мавром» — вероятно, за смуглую кожу, — и ему позволялось говорить с ней более откровенно, чем прочим. Вообще говоря, ничего удивительного в этом нет, потому что сэр Фрэнсис стал заведовать ее секретной службой и пользовался правом личного доклада, с глазу на глаз. В результате Уолсингем занимался многими делами — и Шотландией, и Испанией, и Францией, и расследованием всякого рода внутренних неприятных конфликтов, связанных с крайними протестантскими сектами.

Самой большой заботой из всех, доставшихся на долю начальника секретной службы, была слежка за подпольной деятельностью английских католиков.

III

Надо сказать, что для этого были серьезные основания: в Испанских Нидерландах, в Маастрихте, вблизи берегов Англии, на содержании испанских властей жили многие видные участники восстания «северных графов». И хотя королева Елизавета всячески старалась избегать любого втягивания в религиозные распри на континенте и по отношению и к Франции, и к Испании вела себя исключительно как бы только из государственных соображений, так, как если бы религия не имела ни малейшего значения, — «…вопросы идеологии…» так или иначе вылезали на поверхность. Скажем, король Филипп II вполне соглашался с тем, что конфликт хорошо бы несколько притушить. Он даже делал что-то в этом направлении — например, отозвал герцога Альбу в Испанию и на какое-то время увел из Нидерландов чисто испанские войска, что было главным требованием нидерландских католиков.

Причины такой государственной мудрости, надо сказать, были чисто финансовыми.

Испания в 1571 году одержала блестящую, огромную победу над турками в Средиземноморье — в сражении при Лепанто объединенный флот так называемой Священной Лиги нанес полное поражение турецкой эскадре. Командовал «…флотом всего Христианства…» дон Хуан Австрийский, незаконный сын императора Карла V и, следовательно, сводный брат дона Филиппа.

Победа покрыла славой стяги Испании, но не окончила войны. А между тем долги испанской Короны к началу 70-х годов возросли с 20 миллионов дукатов до 50 миллионов[vi]. Дефицит государственного бюджета теперь достигал 50%, и никакие увеличения налогов уже не помогали.

И тем не менее, несмотря на все самые искренние усилия и королевы Англии, и короля Испании, направленные к сохранению мира, постепенное сползание к конфликту между ними продолжалось. Елизавета полностью разделяла точку зрения дона Филиппа на то, что он как суверен имеет право определять религию своих подданных. Она сама настаивала на том, что Церковь Англии есть англиканская церковь, — но одновременно с этом королева проводила политику некой религиозной терпимости. Она, так сказать, признавала реальности современного ей мира и от своих подданных требовала только повиновения, не слишком стремясь влезать им в души.

Именно это она и советовала — «…от всей души, как добрая и верная сестра…» — делать и дону Филиппу в отношении его бунтующих провинций в Нидерландах, где протестантские верования пустили глубокие корни.

И именно это он и отказывался делать — причем настолько твердо, что сказал однажды, что предпочел бы совсем не иметь подданных, чем иметь их еретиками.

Точка зрения дона Филиппа полностью разделялась на всех уровнях испанской государственной системы и испанского общества в целом. Английский посол в Мадриде, сэр Генри Кобхэм, в ответ на его просьбы разрешить ему устраивать в своем доме службы по англиканскому обряду должен был выслушивать от герцога Альбы советы, суть которых сводилась к тому, что уж лучше бы королева Елизавета прислала в Мадрид другого посла, и на этот раз — католика.

Испанская инквизиция в этом смысле шла куда дальше и «…советами…» себя не ограничивала.

IV

В частности, инквизиция утверждала, что ее юрисдикция распространяется и на иностранцев, и на иностранные суда в испанских водах и в испанских портах. Найденный на английском торговом корабле протестантский молитвенник вел к аресту всего экипажа, потому что по испанским законам владение еретической литературой было тяжким преступлением. Были даже случаи ареста английских экипажей и без нахождения подрывной литературы — на этот раз «…по подозрению в том, что в Англии они принимали участие в протестантских богослужениях…».

Интересно, что суд инквизиции рассматривал тот факт, что моряки прибыли из страны, где такого рода еретические богослужения были нормой, в качестве смягчающего обстоятельства и приговаривал обвиняемых не к костру, а к каторге на галерах. Захваченное имущество еретиков — включая корабли, на которых они плавали, — конфисковывалось в пользу Церкви.

В марте 1575 года королева Елизавета переговорила на эту тему с испанским послом. Собственно, сеньор Гуарас был не совсем послом — его предшественник, сеньор д’Эспе, был выслан из Англии. Что же касается Антонио Гуараса, то он был испанским купцом, который долго жил в Лондоне, прекрасно говорил по-английски и бывал в гостях у лорда Берли.

Королева пригласила его в свой дворец в Ричмонде, отправилась, по своему обыкновению, на долгую прогулку, придворным велела отстать и обратилась к сеньору Гуарасу с любезными словами. Она сказала ему, что хотела бы вести беседу на кастильском наречии, но, к сожалению, она недостаточно с ним знакома — разве что понимает немного.

Посол возразил и сказал, что, как всем хорошо известно, королева Англии говорит одинаково свободно и на французском, и на итальянском, и на латыни, и «…ее испанский более чем достаточен для разговора на любую тему, которую Ее Величеству будет благоугодно затронуть…».

Королева Елизавета сказала, что есть темы, на которые она предпочитает говорить на английском. И на очень ясном английском добавила:

«…Если действия инквизиции в отношении английских подданных не будут остановлены, я отвечу такими же действиями в отношении испанских подданных на моей территории…»

После чего снова приняла очень дружественный тон и сказала Гуарасу, что «…старое вино и старых друзей следует ценить…» и что конфликт лучше бы уладить побыстрее, хотя бы для того, чтобы показать французам, что «…англо-испанская дружба крепка как никогда…».

Посол заверил Ее Величество, что сделает все возможное.

И кое-что действительно было сделано. В частности, инквизиция согласилась с тем, что расследование еретической деятельности иностранцев в период, предшествовавший их прибытию в Испанию, так уж и быть, можно оставить в стороне. Это был, бесспорно, шаг в правильном направлении, но он был все-таки сделан с колебаниями и, надо сказать, с недостаточной убежденностью. Английских моряков, случалось, хватали в портовых кабаках на том основании, что они божились в совершенно неприемлемой форме, как истинные еретики.

Когда английский посол в Мадриде с очень подходящим для англичанина именем — сэр Джон Смит — пожаловался на инквизицию королю Филиппу, тот направил его прямо к Генеральному инквизитору, архиепископу Толедо.

15 мая 1577 года у них состоялся знаменательный разговор.

V

Сэр Джон Смит сказал архиепископу, что не понимает, почему правила, установленные в испанских владениях, должны распространяться на иностранцев.

Архиепископ сказал сэру Джону, что, если бы не некоторые обстоятельства, он велел бы арестовать и наказать его самого, дабы показать всем его соотечественникам на наглядном примере, как в Испании поступают с еретиками. Посол ответил, что будет жаловаться королю Филиппу, — на что архиепископ предложил ему жаловаться кому угодно, лишь бы только он сейчас же, немедленно, покинул дом архиепископа — а иначе он велит своим слугам указать послу дорогу.

Ну, пока суть да дело, пока оскорбленный сэр Джон Смит писал свою жалобу, пока он отправил рапорт о происшедшем домой, в Лондон, пока бумаги дошли до Англии и были рассмотрены как Ее Величеством, так и Тайным Советом — прошло несколько месяцев. Однако бумаги дошли, были рассмотрены — и на основании всей суммы имеющейся информации было принято определенное решение. 20 октября, в полночь, люди на службе у сэра Фрэнсиса Уолсингема вошли в дом Антонио Гуараса, арестовали его и препроводили в Тауэр. Дом обыскали самым тщательным образом, самому сеньору Гуарасу было предъявлено обвинение в тайных сношениях с королевой Шотландии, Марией Стюарт, и в установлении связи между ней и бежавшим из Англии после разгрома восстания графом Уэстморлендом. Было известно, что он поселился в испанских владениях и пытается организовать оттуда новый заговор, к вящему вреду для Английского королевства и самой королевы Елизаветы.

Гуарас возражал и говорил, что как посол он английскому правосудию неподсуден. На что ему было указано, что дипломатического статуса у него нет, что никаких верительных грамот он не предъявлял и что, следовательно, является просто иностранцем, проживающим в Англии и отвечающим за свои действия перед английским правосудием.

Посланный выручать его дон Бернардино де Мендода был уже оснащен всеми необходимыми документами. Он был военным с большим опытом в Нидерландах и полагал, что «…наглецам надо сразу указывать их место…».

Нельзя сказать, что такой подход к делу оказался таким уж полезным. Королева Елизавета была очень умна и сумела обернуть его доблестную решимость против него самого. Она чередовала вполне трезвые и холодные рассуждения с неожиданными переходами на тон, подобающий знатной даме в разговоре с безупречным идальго. Дону Бернардино было трудно поворачиваться с такой же скоростью, и он терял нить беседы. У него были твердые инструкции — добиваться освобождения всех испанских подданных, угодивших в лапы английского правосудия, и начинать следовало с Антонио Гуараса.

Проблемы касались даже не столько дел, непосредственно связанных с английскими и испанскими кораблями в европейских водах, сколько столкновений в Новом Свете. Там столкновения происходили непрестанно, и «…законы писались мечом…».

И дон Бернардино, признавая, что испанские власти в испанских портах иной раз ведут себя несколько некорректно, требовал унять английских пиратов вроде Хокинса или Дрейка, ведущих себя в колониях Испании и вовсе совершенно беспардонно.

Он, конечно, не знал, что 15 ноября 1577 года, то есть за три месяца до его прибытия в Англию, из Плимута отплыли 5 маленьких судов с общим экипажем в 164 человека. Двигались они через Атлантику в общем направлении к испанским владениям в Новом Свете.

Командовал экспедицией Фрэнсис Дрейк.

Глава 26
«Золотая Лань»

I

Экспедиция планировалась трудная, но Дрейк к этому времени уже делал подобные дела, и при этом за свой счет, без высоких покровителей и крупных инвесторов. В 1565 году он командовал суденышком «Юдифь» водоизмещением всего в 50 тонн и на нем-то и ходил вместе с Хокинсом в тот роковой поход, когда они оба едва не погибли. В 1572 году на похожей скорлупке он добрался до Панамского перешейка с идеей перехватить караваны, везущие через перешеек ценности с тихоокеанского побережья Перу. Его отряд высадился на сушу, награбил все, до чего смог дотянуться, в городе Номбре-де-Диос, хлебнул немало горя на обратном пути, уходя от погони, — но в Англию Дрейк вернулся уже богатым человеком.

Сейчас, в 1577-м, у него были средства посильнее тех, которыми он располагал раньше. Флагманский корабль «Пеликан» был вдвое крупнее «Юдифи», длиной в 22 метра, с водозмещением в сотню тонн — и даже с артиллерией. И «Пеликан» шел в поход не один — у Дрейка было еще четыре судна. В отличие от предыдущих предприятий такого рода на борту флагмана имелись не только простые моряки, но и джентльмены — например, Томас Даути, один из сотрудников Кристофера Хаттона. Он свел Дрейка с высокими людьми при дворе, вроде собственного патрона, Хаттона, и сэра Фрэнсиса Уолсингема. С Уолтером Деверё, 1-м графом Эссексом, Дрейк был знаком и сам — он помогал графу по морской части в ходе его военной кампании в Ирландии, где год за годом тянулась бесконечная малая война против католических повстанцев. Мятеж подпитывался из Испании — и высокие господа были совсем не прочь пощипать испанские перья где-нибудь в Южных морях, ссылаясь при этом на «…частную инициативу…» и «…мелкие стычки в далеких колониях…», за которые «…государственные мужи Англии…» ответственности не несли… Один из таких «мужей», лорд Берли, был против — но граф Лестер отнесся к проекту благосклонно, и это решило дело.

План был утвержден и предполагал попытку прорваться в Тихий океан. Дрейк, будучи на Панамском перешейке, видел его самолично и ничего так не желал, как оказаться в этих водах — на корабле и с пушками…

Подготовка велась самая тщательная и делалась в полном секрете — экипажам было сказано, что идут они в Средиземное море, в Александрию. Почему на борт грузят припасы в количествах, вроде бы излишних для сравнительно короткого маршрута, знали только офицеры, да и то не все, а уж матросам и подавно ничего не объясняли.

Если на борту кораблей и было какое-то недовольство, когда открылась истинная цель, то Дрейк его быстро пресек — с дисциплиной у него было строго.

Поход начался по уже ставшей обычной схеме, изобретенной еще Хокинсом, — сначала корабли пошли во владения португальцев — на юг, следуя линии берега Африки. Там предполагалось пополнить запасы пресной воды перед рывком через Атлантику. Неподалеку от Островов Зеленого Мыса Дрейк увеличил свою эскадру, захватив португальское судно. Самой ценной добычей оказался лоцман Нуньес да Сильва, который знал воды бразильского побережья. Атлантику корабли пересекли без особых проблем, а затем Дрейк направил корабль на юг вдоль восточного побережья Южной Америки, к Сан-Хулиану, к бухте, где когда-то стояли на якоре корабли искавшего проход в Тихий океан Магеллана.

Здесь Дрейк убил Томаса Даути.

II

Почему он это сделал, можно только гадать. Ссора началась с того, что на захваченном португальском судне, капитаном которого Дрейк назначил Томаса Даути, возникли некие трения. Дрейк вроде бы решил проблему, и при этом самым уважительным по отношению к Даути образом — он передал ему командование флагманом, «Пеликаном», а сам взял на себя его обязанности капитана захваченного трофейного судна. Во второй половине июля 1578 года английские корабли подошли к пустынному берегу у бухты Сан-Хулиан, где когда-то Магелланом был подавлен бунт и казнены ослушники. На берегу все еще оставался поставленный там Магелланом знак, и даже не один только знак, а и кое-что куда более многозначительное — груда человеческих костей, все, что осталось от казненных.

И вот тут-то Дрейк и заявил, что он тоже раскрыл заговор. Он обвинил Томаса Даути в мятеже, неподчинении, а уж заодно, чтобы не показалось мало, еще и в колдовстве. Сейчас, конечно, это обвинение может показаться странным, но в те времена Фрэнсис Дрейк, отважный моряк, не боявшийся ни бога и ни черта, действительно мог верить и в колдовство, и в силу сглаза. Во всяком случае, он учредил суд — и не какой-нибудь военный трибунал, а суд присяжных.

У него не было на это ни малейших прав, на что отважно защищавшийся Даути ему и указал. Как-никак Томас Даути был джентльменом и уже в силу этого был просто обязан иметь некоторую юридическую подготовку. Он потребовал от Дрейка предъявления королевской грамоты, дающей ему право на суд, — возражение, которое Дрейк отмел как несущественное. Сила его личности была такова, что он добился осуждения Томаса Даути и даже его казни. Альтернативные предложения — запереть осужденного в трюме и держать там вплоть до возвращения в Англию или оставить на берегу и предоставить его собственной судьбе — он отмел точно так же, как и возражения по поводу его прав судьи.

Он сказал своим людям, что не может оставить на борту осужденного мятежника, потому что это опасно, что он не может отправить его домой, потому что у него нет для этого лишнего корабля, и что он не может оставить Томаса Даути на берегу, потому что его могут найти испанцы, и он тогда выдаст им планы похода.

Доводы Дрейка шиты белыми нитками. Запертый в трюме мятежник никакой особой опасности не представлял бы. Да и отправить его обратно было очень возможно — Дрейк решил, что не все его корабли годны для рискованного похода в Тихий океан. Собрать из бросаемых кораблей «fly boat» — маленькое суденышко, используемое в основном для разведки, — было вполне возможно, а как раз на таком судне сам Дрейк и ходил через Атлантику, и в обоих направлениях. Наконец, то, что бухта Сан-Хулиан испанцами не посещается, было видно хотя бы из того, что кости казненных Магелланом заговорщиков так и остались лежать непогребенными.

Но, как бы то ни было, Дрейк настоял на своем — Томасу Даути отрубили голову.

Количество версий, объясняющих действия Дрейка, так велико, что их затруднительно даже перечислить, и среди них есть просто невероятно фантастические. Утверждалось, например, что «…Даути был шпионом лорда Берли…», отправленным в экспедицию с целью сорвать ее. Автор гипотезы не объясняет, зачем Даути было срывать поход, в снаряжение которого он вложил немалые собственные деньги. Есть версия, согласно которой Дрейк спасал своего младшего брата, которого Даути якобы накрыл с поличным, когда тот припрятал золото, найденное на захваченном трофейном судне, — по закону за такие вещи полагалась суровая кара. Абсолютным рекордом, по-моему, является такой вариант — Фрэнсис Дрейк действовал по поручению Роберта Дадли, графа Лестера. Его задачей было во что бы то ни стало убить Томаса Даути, чтобы тот не разоблачил лорда Дадли, отравившего наместника Ирландии, графа Эссекса, для того, чтобы жениться на его вдове.

Граф Эссекс действительно внезапно умер, и Роберт Дадли действительно женился на его вдове — но при чем тут поход Дрейка и сам несчастный Томас Даути, гипотеза не объясняет никак. Надо полагать, не узнаем этого и мы. Что случилось, то случилось — в силу неведомых нам причин Фрэнсис Дрейк пошел на безумный риск, без всяких на то прав казнив доверенное лицо своего главного патрона, лорда-канцлера Кристофера Хаттона.

Он сжег лишние корабли, на которые уже не мог полагаться, оставил труп своего врага на безлюдном берегу и двинулся дальше, на юг, к Магелланову проливу.

III

В воды Тихого океана вместо «Пеликана» вошла уже «Золотая Лань». Это был все тот же корабль, вот только Дрейк изменил его имя. Золотая лань была изображена на гербе Кристофера Хаттона, так что изменение имени судна могло быть своего рода запоздалой попыткой извиниться перед Хаттоном за смерть его секретаря. Корабль двигался на север вдоль теперешнего чилийского побережья в полном одиночестве — всех своих спутников Дрейк растерял во время страшной бури, отбросившей его было далеко на юг. Если бы она продолжалась еще пару дней, он открыл бы Антарктику — а так просто убедился, что Южноамериканский континент не тянется бесконечно в южном направлении и за ним, южнее, есть и открытое море. Однако такого рода географические находки интересовали его во вторую, если не в третью очередь — он растерял все суда, кроме флагмана, и не встретил их опять в намеченной для встречи точке, у чилийского побережья в районе 30-го градуса южной широты. Ему оставалось только предположить, что они погибли в той же буре, что гнала его чуть ли не до льдов Антарктики, которую он, впрочем, так и не увидел. Один из кораблей, однако, уцелел и даже сумел добраться до Англии.

Поскольку о судьбе «Пеликана» он ничего сообщить не смог, погибшим сочли самого Дрейка.

Он, однако, был живехонек и повел себя как лис в курятнике. В мирных водах тихоокеанского побережья испанских владений в теперешних Чили и Перу отродясь не было никаких неприятельских кораблей — Дрейк был в этом смысле первооткрывателем.

«Золотая Лань» двигалась все дальше на север, грабя и поселения, и встречающиеся ей корабли и опережая слухи и сведения о своем прибытии. Пиком успеха стал захват судна «Касафуего», перевозившего огромные богатства — собранное на рудниках Перу серебро. Груз предполагалось доставить к Панамскому перешейку, перегрузить на мулов, перевезти по суше до порта на Атлантическом океане и уже оттуда морем доставить в Испанию на борту галеонов, составлявших знаменитый «серебряный флот». Именно это серебро Дрейк и пытался в свое время, еще в 1572 году, перехватить на перешейке, и он действительно сумел тогда урвать порядочный кус — но ему и в голову не могло прийти, что однажды он поймает такую жирную рыбину, как «Касафуего».

На нем было найдено 26 тонн серебра, не считая прочей добычи.

Теперь главной заботой Дрейка стал уже не захват добычи, а то, как бы унести ноги с тем, что уже захвачено. Ему, конечно, следовало ожидать, что его попытаются перехватить на обратном пути, у Магелланова пролива — и он пошел не на юг, а на север. Как далеко он сумел пройти, неизвестно. Есть предположения, что он искал так называемый «северо-западный проход» — своего рода экивалент Магелланову проливу, только не на юге континента Америки, а на севере. Но плохая погода принудила его повернуть обратно, и где-то он пристал к берегу. Возможно, что это случилось в теперешней Калифорнии. Там, недалеко от Сан-Франциско, в 1937 году нашли медную пластинку, которую попытались связать с Дрейком, но ничего не доказали. Даже неясно — а не подделка ли она? Во всяком случае, Дрейк назвал эти безлюдные места «Новым Альбионом».

Альбион — название, которое употреблялось в античные времена как эквивалент Британии, так что Дрейк тем самым как бы объявлял берег, к которому он пристал, владениями Англии.

После этого «Золотая Лань» повернула на запад и пошла через Тихий океан к далекой, очень далекой Европе.

IV

И дошла до цели. Дрейк пересек Тихий океан, достиг Молуккских островов, где загрузил на корабль шесть тонн тамошних пряностей, — правда, большая часть груза была выброшена за борт, когда во время одной из бурь «Золотая Лань» наскочила на риф, — а заодно посадил в кандалах под замок своего капеллана, Флетчера, который вел судовой журнал.

Кара пала на него за то, что тот в посадке на рифы обнаружил Божью волю и наказание за неправую казнь Томаса Даути. Не знаю почему, но Флетчера Дрейк не казнил, ограничившись тем, что «…отлучил его от Церкви…», присвоив себе таким образом власть не только земную, но духовную…

26 сентября 1580 года Дрейк на борту «Золотой Лани» вернулся в Плимут. Первый вопрос, который он задал людям на берегу, был простым: «Жива ли королева?»

Королева оказалась жива. Она даже пожелала лично встретиться с Фрэнсисом Дрейком и расспросить его о далеких морях, которые он повидал. Они провели в беседе чуть ли не шесть часов. Дрейк преподнес своей повелительнице подарки огромной ценности. Не забыл он и членов Тайного Совета — помимо дивидендов в размере 47 фунтов на каждый фунт, вложенный ими в снаряжение экспедиции, они получили крупные подарки, так сказать, сверх коммерческих обязательств. Отказался от даров только лорд Берли, сварливо заметивший, что «…у Фрэнсиса Дрейка нет ничего, что не было бы им предварительно украдено…».

Странная реакция человека, ведавшего королевской казной, — Дрейк, по разным оценкам, доставил в Англию ценностей на 600 тысяч фунтов стерлингов, что втрое превышало непосредственные доходы с коронных земель. Однако лорд Берли предпочел бы вернуть все захваченное испанцам, лишь бы избежать втягивания Англии в войну.

Сэр Фрэнсис Уолсингем с ним не согласился — он считал, что война уже так или иначе идет и полученные средства не дойдут до испанских войск на континенте и позволят поддержать там протестантов, друзей Англии.

Вопрос был решен королевой — она возвела Дрейка в рыцарское звание, и теперь он именовался сэр Фрэнсис. Спор тем самым был окончен — Елизавета сказала свое слово.

Оно было окончательным.

Судебный иск, направленный против Дрейка родственниками Томаса Даути, был отклонен на основе формальной придирки, расследования не производилось. Дрейк теперь был особой неприкасаемой — любимец королевы и национальный герой, да еще самого что ни на есть правильного рода: простолюдин, бесконечно преданный своей повелительнице, милостью которой он и был вознесен столь высоко.

Большая часть привезенной им добычи пошла на «…хранение в казну, вплоть до окончательного выяснения размеров взаимных претензий с Испанией…». Конечно, это была официальная версия. Согласно версии менее официальной, но зато более правдивой, серебро сразу перечеканили в монету и пустили в оборот. Дрейк, помимо серебра и золота, привез еще и вина из Чили, и драгоценные камни, и уцелевшие после вынужденной разгрузки на рифах пряности.

Но самую ценную часть его груза, возможно, составило не золото и серебро, а некое растение. Собственно, то, что в Европу завез его именно он, довольно спорно — называлось имя сэра Уолтера Рэли, например. Кое-кто вообще говорит, что англичане тут ни при чем, а растение завезли испанцы. Но, как бы то ни было, молва приписывает привоз растения именно Дрейку.

По крайней мере в Германии, в городе Оффенбург стоит памятник Дрейку, изваянный в камне.

Великий пират держит в руке цветок картофеля, а на постаменте выбиты следующие слова:

«Сэру Фрэнсису Дрейку, распространившему картофель в Европе. Миллионы земледельцев мира благословляют его бессмертную память. Это помощь беднякам, драгоценный дар Божий, облегчающий горькую нужду».

(продолжение следует)

Примечания

[i] Повесть в кратком пересказе помещена в Приложениях, хотя, конечно, куда лучше прочесть ее целиком.

[ii] «Хроника царствования Карла IX», глава восьмая, «Разговор между читателем и автором».

[iii] Екатерина Медичи (фр. Catherine de Médicis), или Екатерина Мария Ромола ди Лоренцо де Медичи (итал. Caterina Maria Romola di Lorenzo de’Medici).

[iv] Генрих II умер 10 июля 1559 года. С этого дня Екатерина выбрала своей эмблемой сломанное копье с надписью «Lacrymae hinc, hinc dolor» («от этого все мои слезы и боль моя») и до конца своих дней в знак траура носила черные одежды. Она первой стала носить траур черного цвета. До этого в средневековой Франции траур был белым.

[v] Среди них были Уолтер Рэли и Филипп Сидни, о которых мы еще услышим.

[vi] Politics and War, by David Kaiser, Harvard University Press, Cambridge, Massachusetts, 1990, page 33.

Print Friendly, PDF & Email
Share

Борис Тененбаум: Тюдоры: 3 комментария

  1. B.Tenenbaum

    На всякий случай (учитывая падающий уровень образования :)) — «… Левиафан, всплывающий из вод …» — это аллюзия С.Любицкого на великую книгу Локка, «Левиафан», исследующий природу государства.

  2. B.Tenenbaum

    Самая лестная рецензия на «Тюдоров» из всех, которые я видел.

    С.Любицкий,
    Сонет о «Тюдорах»

    ***

    Сперва случился телесериал.
    Не полный бред, местами историчный,
    Но, главное — брутальный, эротичный.
    Он прогремел. Наград премного взял.

    Издателю исходный материал
    Понравился изнанкою клубничной.
    Предполагая здесь барыш приличный,
    Он книгу о Тюдорах заказал…

    Надежд не оправдал писатель. К счастью!
    Нет в книге жгучих тайн, гремучей страсти,
    Постельных сцен, что ценит так народ…

    Есть люди. Судьбы их. И бремя власти.
    И труд… И прозреваемый отчасти,
    Левиафан, всплывающий из вод.

  3. Soplemennik

    Великий пират держит в руке цветок картофеля, а на постаменте выбиты следующие слова:
    «Сэру Фрэнсису Дрейку, распространившему картофель в Европе. Миллионы земледельцев мира благословляют его бессмертную память. Это помощь беднякам, драгоценный дар Божий, облегчающий горькую нужду»
    ===========
    Ах, картошка — объеденье,
    Пионеров идеал!
    Тот не ведал наслажденья,
    Кто картошки не едал!
    Спасибо Дрейку от советских пионеров.
    Сестра рассказывала:
    30-годы, пионер-лагерь.
    Ели только одну картошку и больше ничего!
    —————
    Ждём с нетерпением мы продолжение отличного исследования!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *