© "Семь искусств"
  июнь-июль 2019 года

594 просмотров всего, 1 просмотров сегодня

Понуждать людей пить спитой грузинский чай второго сорта и, скажем, прививать отвращение к высокой литературе, преподавая ее по методикам министерства просвещения, ставящим во главу угла образ лишнего человека ― это явления (да нет, не явления ― преступления) одного порядка.

Виктор Гопман

Кофе, чай или…

Виктор ГопманЕсть анекдоты столь классические, что давно уже «вошли в пословицы» (пользуясь выражением Пушкина из письма Бестужеву, в котором он разбирает «Горе от ума»). К этой классике принадлежит и вынесенная в заголовок фраза из старинной американской шутки: стюардесса, склонившись к пассажиру, спрашивает его нежнейшим голоском: «Coffee, tea or meeee…lk?» То есть, чего душеньке угодно: кофию? чаю? или молока? ― но при этом слово «молоко» говорится в такую долгую растяжку, что вопрос воспринимается (до произнесения, наконец, двух последних согласных, определяющих абсолютно невинный смысл фразы) как «Чай, кофе или меня?»
Будучи стойким нелюбителем молока с раннего детства (немалую роль сыграло и насильственное вливание в мой организм козьего молока, сладковатого и очень жирного ― что проделывала бабка в военные годы, дабы компенсировать внуку общенациональные изъяны продовольственного снабжения), я, отбросив третий напиток, равно как и все связанные с ним «или», сразу перейду к первому в рассматриваемом ряду.
«Тот, кто кофе утром пьет, целый день не устает!» Забавно, насколько же врезались в детскую память все эти рекламные слоганы послевоенных времен. Возможно, потому что крупные буквы на постерах, украшающих облупленные стены продовольственных магазинов, сами лезли в глаза, особенно привлекая внимание человечка, только-только научившегося складывать буквы в слова, а слова ― во фразы. Приходилось выстаивать долгие очереди ― мать брала меня с собой и потому, что дома не с кем было оставить, и потому, что в случае необходимости я представлял собой то второе лицо, благодаря которому можно было получить двойную порцию товара, имевшегося в ограниченных количествах. Вот я стоял и читал эти плакаты, которых было, кстати, не так уж и много ― глаза, во всяком случае, не разбегались.
Впрочем, пропагандируемый кофе дома не пили ― равно как и не ели персонажей другой, не менее популярной рекламы: «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы». Тем более, что интерес к крабам бабка отбила мне надолго, разъяснив ребенку, что те близки к паукам, разве что крупнее и живут в море. Ну, пауков-то я навидался разных, и все они произвели на меня самое негативное впечатление, так что вопрос с крабами был закрыт ― временно, во всяком случае, то есть до лучших времен.

Плакат про крабов, широко известный...

Плакат про крабов, широко известный…

А вот насчет кофейной рекламы ― мне так и не удалось отыскать тот самый плакат, гарантирующий сохранение бодрости на целый день. Нашелся лишь вот такой, лет на десять постарше, с голословным призывом: пейте, и всё тут! И без объяснения причин. На уровне «Если хочешь сил моральных // И физических сберечь…»

Плакат про кофе ― хотя и не совсем тот...

Плакат про кофе ― хотя и не совсем тот…

Что же касается кофе как такового, то впервые я попробовал этот магический напиток в десятом классе. Еще точнее ― в новогоднюю ночь. Была у нас в компании продвинутая (в разных смыслах) девица, которая и напоила нас кофием, всех десятерых присутствующих (все одноклассники, а один уже и первокурсник). Особого впечатления, как помнится, это на меня не произвело ― пил вместе со всеми, чтобы не спать до утра. И чтобы не выделяться из коллектива. Если откровенно, то мне кажется, многие при наличии выбора предпочли бы привычное какао. Но делать нечего ― взрослые люди выбирают кофе (столь же иррационально, как наши детки выбирают пепси ― кстати, не уверен в справедливости, и уж тем более в универсальности слогана). Какао же, между прочим, пьют вовсе даже с противоположной целью ― чтобы лучше спалось. Правда, о наличии такого обыкновения у жителей Британских островов я узнал много позже, по мере ознакомления с внеклассовой литературой, описывающей жизнь и быт простого, хотя и английского народа: в означенный же период (конец пятидесятых) доступная английская литература была в основном классовой, а точнее, посвященной классовой борьбе. Без таких глупостей, как какао на ночь, и уж тем более без пива вечерком, равно как и без жареной рыбки с жареной же картошечкой (пресловутые «фиш-энд-чипс»), каковое блюдо, хошь-не-хошь, принято запивать сладким чаем, забеленным молоком ― так что, пожалуйте вам: звериный оскал британского империализма в полный рост!
Кстати, вот и кофе в московском общепите подавался тоже преимущественно с молоком. Спрос на этот напиток существенно возрос, когда при его приготовлении стали использовать сгущенку, не дающую, как известно, пенок. А без пенок это самое «кофе о-ле по-московски» сделалось вполне съедобным, особенно будучи потребленным на ходу, с целью перекусить, в одной из булочных в центре города. К нему подавались (ну, подавались ― это сильно сказано; ладно: в том же отделе продавались) и пирожные, и калорийные булочки. Со временем, впрочем, ассортимент пирожных усох до так называемой «песочной полоски» (два коржа песочного теста, прослоенные повидлом, посыпанные орехами), да и количество орехов демонстрировало явно выраженную тенденцию к уменьшению. То же, впрочем, характерно было и для калорийных булочек: с каждым годом всё меньше становилось орехов, которыми они посыпались сверху, при одновременном уменьшении количества изюма, выделяемого для начинки.
Кстати о молоке: существовал все-таки продукт, пользовавшийся серьезным спросом ― речь идет о молочном коктейле. Для нас это был единственный вариант приобщиться к иностранному (пусть хотя бы по названию) пойлу: в «Коктейль-холл», что у Центрального телеграфа, наше поколение, разумеется, не пускали, и мы довольствовались «коктейлем молочным» в кафе, которое также называлось, если я не ошибаюсь, «Молочное» ― на Пушкинской, рядом с кинотеатром «Новости дня» (или «Хроника дня»?). Снесли, давно уже снесли все эти домишки, стоявшие по левую руку Александра Сергеевича в те времена, когда он еще был на той, а не на этой стороне Тверской, то есть, не спиной к «России». На том же месте, которое следует назвать задворками кафе «Молочное», возник спустя примерно четверть века первый советский «Макдональдс». А молочные коктейли стоили рубль восемьдесят ― то есть, это до шестьдесят первого года; после денежной реформы их округленная цена достигла двадцати копеек. Всё тогда округлилось: стакан газировки без сиропа стоил пятачок, а стал ― копейку, чтобы позвонить по телефону-автомату, раньше нужно было 15 копеек, а стало ― 2 копеечки (двушка вместо пятнашки), и даже коробка спичек, стоившая 9 копеек, подскочила аж до целой копейки. А что же представлял собой этот молочный коктейль, что там было внутри? Молоко, немного мороженого, какой-то сок или сироп для сладости. Но не «в сладости была сладость» (цитируя одного из моих любимых поэтов Межирова) ― а в том, что это был повод приехать в Центр (до Маяковки на метро) и прошвырнуться по Горького. И полюбоваться при этом на бывшие «Окна РОСТа», которые и в новом качестве продолжали неукоснительно обличать происки врагов мирной жизни на планете Земля, равно как и прославлять подвиги мирных тружеников этой же планеты («Смелей, усилий не жалей, расти богатырей полей!» ― стихи вроде бы Александра Безыменского, рисунок Бориса Ефимова со товарищи, изображающий мощные заросли кукурузы, «царицы полей» по тогдашней терминологии). Миновав не имеющую достойных аналогов в целом мире боевую смычку предметного изоискусства и куда уж как предметной поэзии, мы продолжали свой путь и через считанные минуты уже гордо входили в доступное нам коктейльное заведение, где выпивали по стакану взбитого до пенной шапки вовсе не вредного на вкус пойла, после чего шли гулять дальше, в направлении Охотного ряда. И оттуда, довольные проведенным вечером, возвращались домой ― до «Сокола» и далее на трамвайчике.
Но мы отвлеклись. Итак, кофе. Редкий напиток, известный скорее по романам или по синематографу. Как там говаривал Бернес? Или Бернес в том кино играл как раз сыщика? И это к нему обращался старый вор-аристократ: «Сижу я у Фанкони, с чашечкой черного кофе (произносилось: «чо-орный кофэ»!), и тут входите вы! Молодой, красивый! И ваше традиционное «Руки вверх»!» В обычной бакалее стояли пачки кофе «Балтика», изготовленного из молотых желудей. Правда, где-то на улице Кирова существовал легендарный и вроде бы не вполне совместимый с повседневной действительностью китаеобразный магазин, с шиком именуемый на старомосковский манер «Чаеуправление», и вот там продавался настоящий кофе, причем нескольких сортов; купить его можно было в зернах ― если дома водилась кофейная мельница, либо же его мололи прямо при тебе, в здоровой стационарной электрокофемолке. Желающие выстаивали в интеллигентнейшего вида очереди и получали желаемое. А наиболее отъявленные осколки вдребезги разбитого мира вообще покупали сырой кофе и дома самостоятельно жарили зеленые зерна ― что, естественно, требовало наличия в хозяйстве, помимо кофейной мельницы, еще и специальной сковороды, отдельно хранимой в кухонном шкафу.
Кофе, приготовленный по всем правилам, то есть собственноручно обжаренный в глубокой сковороде, смолотый в медной ручной мельнице и сваренный в медной же джезве, я пивал в гостях у сухумского дяди. Этот старший брат матери, окончив некое сельскохозяйственное высшее учебное заведение, попал (неисповедимы пути Господни) в Сухум, осел там, женился на дочери русского купца, имевшего родовой дом на горе Чернявского (она же гора Сталина, впоследствии гора Победы) и вполне вписался в жизнь этой «симпатичной республики», как ее аттестует в своих произведениях уроженец этих мест Фазиль Искандер. Герои которого, кстати, говорят не «джезва», а «джезвей». Но тетка, от которой я впервые услышал название данного сосуда для кофеварения, придерживалась первого варианта (что, кстати, и закреплено в словарях русского языка) ― вот так и для меня первое слово стало дороже второго. Кстати, не знаю, существует ли какая-то технологическая разница между «джезвой» и «туркой», хотя слыхивал, что вроде бы турка, будучи более толстостенной и особенно толстодонной, используется для варки кофе на открытом огне, тогда как в джезве, с ее более тонкими стенками, делают кофе по-турецки, зарывая ее в горячий песок. Если так ― значит, тетка варила кофе в турке.
В Сухуме (разумеется, название города произносилось «Сухум», а не «Сухуми», равно как «Тбилиси» назывался «Тифлисом») мне еще удалось застать тот описанный Фазилем Искандером быт, который теперь, при перечитывании похождений дяди Сандро и мальчика Чика, кажется не менее фантастическим, чем сказки «Тысячи и одной ночи». В числе не столь уж многих, но зато реальных подвигов, имеющихся в моем активе, есть и такой: уход своими ногами с мингрельской свадьбы, свадьбы не опереточно-этнографической, а подлинной, которая гулялась в семействе дядиных соседей. Понимая, что меня обязательно захотят напоить, я (о, мужество отчаяния, мать великих открытий и свершений!) придумал, прямо там же, на месте, за столом (всё как у Искандера: доски, положенные на наскоро сколоченные козлы, в саду, под сенью деревьев) некий тактический ход, уж не знаю, насколько гениальный, но безусловно действенный. Придвинув к себе хорошо початую миску с сациви, где оставалась, в сущности, только подливка, я покрошил туда чурек и принялся активно поглощать эту пропитанную потрясающим ореховым соусом хлебную массу. Тем самым обеспечив себе в желудке подкладку, или прокладку, впитывавшую алкоголь и нейтрализующую его негативное воздействие. Здесь ведь главное, чтобы тебя не повело после первых трех стаканов, а потом уже втягиваешься, да и богатство кавказского стола, в смысле разнообразнейшей и вкуснейшей еды, на твоей стороне. К тому же питье в течение всего пира не меняется, его наливают в кувшины из одной и той же бочки, так что никаких разговоров о повышении или там понижении градуса.
А на следующий день, проспавшись, мы с женой пошли к морю, прогуляться и приобщиться к бульварной (приморско-бульварной) жизни, и там были атакованы двумя джентльменами, вчерашними сотрапезниками, которые и потащили нас пить кофе по-турецки, с коньяком и ― «Валико, бичо, шоколад для гостьи не забудь, да?». Там я впервые увидел, как варят кофе в жаровне, поглубже зарывая джезвы в раскаленный песок. Все это происходило в одной из возвеличенных и прославленных Искандером кофеен и было исполнено чуда узнавания. Проза Искандера, при всей ее отстраненности и фантастичности, вместе с тем ― как ни парадоксально это звучит ― приземлено реальна в малейших своих деталях. Что, кстати, и делает ее совершенно неповторимой. Но чтобы осознать это, надо надышаться сухумским воздухом и знать не понаслышке вкус вина «изабелла». Вспомним «Молодость моря», один из самых пронзительно нежных искандеровских рассказов, где герой с девушкой уплывают на лодке подальше от берега и где запах морской соли смешивается с ароматом апельсинов. Там есть пара страниц, может, не очень даже значимых для сюжета ― просто описывается вход со стороны моря в устье сухумской реки. И тут-то, посередине фразы, книжка буквально выпала из моих рук, и я чуть не в голос заорал: «Это же Сухум!». То есть, самый настоящий шок déjà vu. Ведь в свое время дядька брал меня на рыбалку, и с моря мы возвращались, естественно, тем же путем, что и все владельцы сухумских лодок. При этом учтите, что в ранних рассказах Искандера нет ни слова «Мухус», ни особых деталей, которые позволили бы в общем-то постороннему человеку опознать этот город.

«Дерево детства» Фазиля Искандера с полным ― по тогдашней возможности ― текстом «Созвездия Козлотура»

«Дерево детства» Фазиля Искандера с полным ― по тогдашней возможности ― текстом «Созвездия Козлотура» (Пояснения к рукописному тексту Искандера: Ольга ― это моя жена, Виктор ― это я)

Впрочем, Искандер ― это южный стиль кофейничания (пользуясь выражением его тетушки), то есть, в сущности, довольно безобидная ловля кайфа в плане преимущественно гастрономическом. А был еще и западный, в высшей степени идеологизированный, стиль потребления кофе ― кайф едва ли ни политический. Конечно же, это Аксенов. Запад у него, впрочем, расположен в пределах, дозволенных Советской властью ― то есть, не далее Прибалтики. Но все равно страницы «Звездного билета» читались как «Фиеста» папы Хэма:
«Вокруг курили и болтали. И симпатичная буфетчица поставила перед ними дымящиеся чашки кофе. Стояли рюмки и чашки, валялись сигареты, ломтики лимона были присыпаны сахарной пудрой. Сверкал итальянский кофейный автомат».
Так летом 1961 года (то есть после выхода в свет 6 и 7 номеров «Юности» за этот самый год) в Стране Советов появился свой Париж ― пусть пока еще Таллин (при написании названия которого в те времена не требовалось удваивать последнюю согласную). Но эти самые кофейные автоматы ― даже если и не капиталистического итальянского, а братского венгерского происхождения ― не вовремя они появились, ох, не вовремя. И не к добру. И поперли в наступление, с запада на восток, как бы в отместку за 56 год. И ближе к концу хрущевской оттепели уже прочно окопались в предприятиях московского общепита (пусть и в считанных) эти технологические новинки вызывающе нерусского и вместе с тем отчасти несоветского (да чего там, прямо скажем, антисоветского) вида ― паровые кофеварочные машины «эспрессо». Я говорю об их антисоветском виде, хотя правильнее было бы отметить их антисоветскую сущность, мгновенно оцененную диссидентствующей молодежью, которая превратила названные общепитовские точки в места сбора и горячих дискуссий за чашкой двойного кофе.

«Звездный билет» Василия Аксенова, первая журнальная публикация ― «Юность» (1961, №№ 6, 7)

«Звездный билет» Василия Аксенова, первая журнальная публикация ― «Юность» (1961, №№ 6, 7)

Одним из таких московских кофейных мест стала «пирожковая» на Кузнецком, между Неглинной и Петровкой. И еще одна «пирожковая», стандартная такая стекляшка, что напротив Ленинки («О Корбюзье, твое дитя мертво, стеклянный домик выглядит убого» ― я опять цитирую Межирова, как и выше). А потом число предприятий общественного питания, давших крышу этим идеологическо-технологическим монстрам, стало расти и расти, идеология растворилась в научно-техническом прогрессе, и мы стали забегать в эти кафешки уже не для того, чтобы с горделиво-западным (читай: антисоветским!) видом заказать «двойной кофе», а просто чтобы перекусить и запить чашечкой кофейку пару пирожков (жареные в масле стоили 10 копеек, а печеные ― 9, но те, что дешевле, были более вкусными).
А примерно с середины второго курса у меня начался период кафе «Националь», поскольку в карманах зазвенели кое-какие денежки (благодаря не слишком щедрым, но достаточно регулярным гонорарам на радиостанции «Юность»). В «Наце» кофе подавался в кофейниках ― то есть, его варили где-то за кулисами и приносили в кофейниках чуть ли ни мельхиоровых. Можно было заказать маленький кофейник, на три неполных чашки (если сидите вдвоем, то каждому по чашечке и потом еще по чуть-чуть), а можно было взять и большой кофейник. Впрочем, не возбранялась и одиночная чашечка кофе с бутылкой «Боржоми», и стоило это настолько меньше рубля, что приносимой официанткой сдачи хватало, и чтобы оставить ей какую-то копейку, и сберечь хотя бы гривенник на выход, швейцару дяде Боре. Такой заказ давал право часок посидеть за столиком, дождаться появления друзей-приятелей-завсегдатаев, а потом ― по настроению, по финансовому положению и по погоде: посидеть еще здесь, или пойти купить бутылочку (в «длинном», или в Елисеевском, или в дежурном, что в здании гостиницы «Москва») и опорожнить ее дома у кого-то из живущих поблизости, в пределах, что называется, «Кольца А», или просто пойти пошататься по Горького, до Пушкинской и обратно, по правой, разумеется, стороне (где есть Долгорукий и нет Моссовета). Причем в последнем случае можно было встретить еще кого-то из знакомых, что, в свою очередь, открывало дальнейшие перспективы.
А позже в Москву тоже пришли жаровни с горячим песком ― для меня они, впрочем, уже не были новинкой после Сухума. В числе первых этой восточной и экологически почти чистой технологией было оборудовано кафе Центрального дома туриста, одной из самых многоэтажных гостиниц в самом конце Ленинского проспекта ― ну, по состоянию на те времена это был действительно почти самый конец. В ЦДТ располагалась администрация Интурбюро (напомним, что в те времена существовало всего три организации, которым было дано право и вменена священная обязанность принимать иностранных туристов: Интурист как таковой, потом БММТ (Бюро международного молодежного туризма ― или молодежного международного туризма) «Спутник» и контора, ведавшая туризмом профсоюзным ― Интурбюро). У переводчиков, сотрудничавших в Интурбюро, сложилась традиция: перед выездом в «Шереметьево» на встречу делегации зайти в кафе и выпить по чашечке кофе. В этом же кафе было принято отмечать и завершение работы с делегацией.
Но вообще-то надобно сказать, что Москва не имела устоявшихся традиций кофепития и тем более кофеварения. Все ж таки это был изначально питерский напиток, Петр Алексеичем в Россию завезенный и не привившийся в Первопрестольной отчасти даже и в оппозиционерском смысле. Чай пили москвичи, тем более что и водичка была в городе благоприятствующая, из мытищинских ключей. Чай с пастилой, постным сахаром, помадкой, сухим киевским вареньем и разнообразными «мокрыми» вареньями, в том числе и вареными на меду ― и ведь всё это было доступно в Москве даже в самые лихие годы зрелого застоя, наряду с кусковым сахаром и сахарной пудрой (вот только сахарные головы уже не водились на прилавках, даже в качестве декораций). Не в каждом магазине бывала такая благодать, согласен, но надо было знать места. Тем более, мне везло, и мои конторы располагались и на Кировской («Чаеуправление»), и на Сретенке (минимум две булочные плюс еще одна за углом, уже на Садовом, но все равно в двух шагах), а впоследствии я работал на Грузинах, в семи минутах ходьбы от пресловутой «косыгинской» булочной, где водились, помимо названных редкостей, и кос-халва, и сливочное полено, и восточные сладости, включая козинаки, причем и из орехов, и из семечек.
Итак, «оставляя за собой, ― как мудро заметил Фазиль Абдулович, ― чашечку кофе по-турецки и небольшое право на личную грусть», перейдем к чаю.
А разговор о чае нельзя даже начинать, не упомянув имя Вильяма Васильевича Похлебкина. Согласимся, что это была фигура чисто московская: видный ученый-историк, но при этом (а точнее, «и при этом») гениальный кулинар и, бесспорно, достойный член великого семейства московских чудаков. В чем все-таки его гениальность? Да в том, пожалуй, что он открыл нашему поколению глаза на прочно забытую (а по большей части насильственно вытесненную из памяти) систему ценностей ― причем отнюдь не исключительно кулинарных ― которая искони существовала в России и уничтожение которой идеологический репрессивный механизм справедливо относил к числу своих величайших достижений.
В самом деле, понуждать людей пить спитой грузинский чай второго сорта и, скажем, прививать отвращение к высокой литературе, преподавая ее по методикам министерства просвещения, ставящим во главу угла образ лишнего человека ― это явления (да нет, не явления ― преступления) одного порядка. И когда читатели первой книжки Похлебкина, «Чай», проделав с известной долей скептической осторожности все требуемые автором процедуры, впервые попробовали полученный напиток, то многие из них не могли не воскликнуть: «Ребята, да нас же обманывали все эти годы!» Мне могут возразить: ну, это уж слишком ― соотносить кулинарные труды Похлебкина и расцвет инакомыслия в Стране Советов. Но всё же вспомним, что «Чай» появился на прилавках книжных магазинов именно что в середине шестидесятых.

«Чай», великая книга Вильяма Васильевича Похлебкина (одно из первых изданий, приобретение еще моего тестя)

«Чай», великая книга Вильяма Васильевича Похлебкина (одно из первых изданий, приобретение еще моего тестя)

Итак, народу напомнили, как надо заваривать чай. Параллельно с этим в массы стала проникать мудрость кибернетиков и системотехников, и массами овладели разные небесполезные идеи, истины и формулы ― вроде классической «GIGO», то есть «Garbage in ― garbage out», или в переводе «Мусор на входе ― мусор на выходе». Иными словами, никакая вычислительная система не в состоянии облагородить вводимую информацию, если та изначально не имеет смысла. Применительно к чаепитию формула приобрела смысл: «Нет «грузинскому первого сорта» ― да «индийскому первого сорта» ― который со слоном!». Но лучше, конечно, «индийский высшего сорта», за 48 копеек пачка (50 грамм), или «цейлонский» (52 копейки); неплох и «краснодарский высшего сорта», тоже за 52 копейки, особенно той расфасовки, когда на пачке изображен стакан в подстаканнике, наполненный даже с виду ароматной жидкостью.

Чай вернулся в московские дома, и жизнь начала обретать новый смысл. Стали образовываться компании на чайной основе ― ну, не то, чтобы кроме чаю ничего не пили в течение совместно проводимого времени, но уж запивали всё это дело исключительно чаем. Чаем завершался трудовой день, чай венчал воскресную семейную трапезу, чашкой чая встречали заскочившего на минутку соседа… И надобно заметить, что речь шла, как правило, о заваренном чае ― чай в пакетиках отнюдь не пользовался всенародной любовью, хотя, может быть, москвичи и не относились, подобно жителям Британских островов, к этому технологическому чуду с этаким, мягко говоря, скептицизмом. Знаете, как англичане называют чайные пакетики? «Утонувшие мыши». В самом деле, внимательно присмотритесь, когда вытаскиваете эту штуку из чашки за ниточку ― на что похоже? То-то же.
Нет, даже и вне дома люди старались пить настоящий чай. У меня, например, имелся специальный джентльменский набор для командировочных чаепитий: белая эмалированная кружка, кипятильник, хваталка, которой прихватывать обжигающую кружку с кипятком, и хитроумное заварочное ситечко в форме яйца, раскрывающееся посредине. И, разумеется, баночка с чаем. Едва войдя в гостиничный номер, я первым делом доставал чайные принадлежности и, поставив кипятиться воду в эмалированной кружке, бежал мыть казенный стакан. Засыпав в яйцо заварку, опускал его в стакан и заливал кипятком. Тут же ставил вторую кружку ― чтобы обеспечить запас кипяченой воды, и начинал разбирать вещички. Закипала вода во второй (по счету) кружке, и уж тогда я с чистой совестью отправлялся в ванную, чтобы обеспечить себе и телесную чистоту. После чего, переодевшись в костюм под галстук, с наслаждением выпивал первую за эту командировку чашку чая и шел заниматься делами, ради которых и приехал. Причем «чашка» тут не обязательно фигура речи, потому что когда я катался с делегациями приличного уровня, то и размещение было приличным ― настолько, что в номере имелся казенный фарфоровый (ну, в смысле, фаянсовый) заварочный чайник и пара чашек. В Средней Азии такую же благодать можно было обнаружить и во вполне рядовых, общенародных гостиницах, а вот даже в Питере, не говоря уж про Иваново и Львов с Одессой ― там в заводе были только стаканы.
Вообще (и кстати о стаканах): чаепитие в командировке ― вещь вовсе не такая уж невинная. Собственно говоря, зазвать лицо противоположного пола к себе в номер на чашку чая ― это и повод, и средство обольщения. Ведь если приманивать девушку упоминанием спиртного, то велика вероятность получить в ответ классическое: «Я с тобой не стану пить вино, оттого что ты мальчишка озорной…» А чай ― вроде бы дело каждодневно-безопасное. Вот и принимается приглашение, и завязывается задушевный разговор ни о чем и обо всем, а там, глядишь, нечаянным образом реализуется и вторая половина четверостишья («Знаю я ― у вас заведено с кем попало целоваться под луной»).
Но оставим описание интимных подробностей другому жанру, а сами продолжим невинное бытописание и обратимся к чайной церемонии, проводившейся в чайном же домике под Сочи. Уж так сложилось, что всякий раз, когда извивы переводческой судьбы заносили меня в это симпатичное место, я неизменно оказывался там в компании уж очень высокопоставленных иностранных гостей, которых сопровождали столь же высокосидящие сочинские начальники. Пару раз мы даже врывались на эту мирную чайную территорию ― ну, пусть не в сопровождении мотоциклетного эскорта, но все же предшествуемые патрульной машиной с включенным проблесковым маячком. Соответственным было и уважение со стороны администрации: чай, во всяком случае, они заваривали как для себя. Уж не знаю, краснодарский ли ― может, и действительно краснодарский, только не просто «высший сорт», а какой-то «особенный, отборный» (удачная формулировка Николая Агнивцева, пусть и сказанная по другому поводу). К чаю подавались лещинские орехи и два вида варенья ― из айвы и из фейхоа. Я накладывал обычно себе в мисочку фейхоа, колол орешки, перемешивал коричневые шарики ядрышек с темно-зеленой массой, и под такую смесь употреблял чашек пять (а чашки там большие, настоящие) замечательного чая. Таким образом, я перепивал не только подопечных иностранцев, но и сочинских парней, которые в этой связи высказывали свое неуверенное восхищение ― на что я отвечал небрежно: «Московские чаехлебы, дело известное…»
А что касается цейлонского чая ― и здесь у меня имеется поучительная история. Как-то я работал с делегацией, прибывшей с этого благословенного острова. А остров, надобно заметить, славен не только чайными плантациями и постоянным местожительством великого английского фантаста Артура Кларка, но и тем, что интересы трудящихся, проживающих на такой сравнительно небольшой территории, защищают многочисленные и разнообразные профессиональные союзы. При этом не все они входят в Независимую федерацию профсоюзов Шри Ланки ― часть является совсем уж независимыми и самостоятельными. Как, например, лихой профсоюз пчеловодов. Это я вот к чему: когда настал час расставания, на головы переводчиков посыпались разнообразные дары. А что может подарить цейлонец? Ну, разумеется! И вот приволок я домой более десятка разных чайных пачек. От шикарно упакованных и изготовленных явно на экспорт до простеньких, повседневных. Но была там одна пачка, про которую я сразу решил: это нечто особенное. Необандероленная, то есть без никакой этикетки. Значит, профсоюзный друг, товарищ и брат взял жменю самого вкусного, самого дорогого чая, небось захватив из той корзинки, что предназначена для британского королевского двора, завернул в фольгу и привез советскому другу. Простенько, без церемоний.
И по отбытии делегации на родину я пригласил в гости своего московского приятеля, с которым мы корешились в том числе и на чайной почве ― отведать заморского чуда. Аккуратно развернули фольгу, пересыпали содержимое в чайницу, довели воду до ключевого кипения, ополоснули кипятком фарфоровый чайник… Короче ― все путем! Заварили, настояли, попробовали… Бляха-муха! «Грузинский, второй сорт», в лучшем случае. Вот тебе и профсоюзная солидарность. Матерясь по-черному, выбрали другую пачку, на этот раз из числа завернутых в пеструю упаковку. А вот она-то и не подвела! Тот самый вкус, тот самый аромат. По прошествии некоторого времени я, естественно, распил всю подаренную партию. Ну, что сказать? Разные пачки были и на вкус разными. Это я к тому, что нет ничего безусловного под луной, и даже «цейлонский» чай может быть всяким, причем в широчайшем качественно-вкусовом диапазоне.
Кстати, пивал я и неплохой азербайджанский чай ― естественно, не тот, что продавался в Москве, а тот, которым нас потчевали в Баку. В Баку, как известно, его пьют не из чашек, а из стеклянных таких стаканчиков. Называются ― армуды. Грушевидной формы, кверху расширяющиеся. Ну, там, в Баку чай был лишь одной из составляющих великого азербайджанского гостеприимства. Когда, чуть придя в себя после неповторимого обеда, ты садишься за низенький столик, и приносят тебе чай с пахлавой… А что такое пахлава? Можно, конечно, сказать: «пирог с ореховой начинкой». Но это примерно то же самое, что назвать пловом рисовую кашу, которой несчастные язвенники давятся в диетической столовой. В действительности же это: берется несколько видов орехов («включая миндаль, но ни в коей мере ни ограничиваясь им», если воспользоваться вполне уместной здесь формулировкой коммерческого договора), они растираются с сахарной пудрой ― ни в коем случае не с песком! ― и при том орехов должно быть почти столько же, сколько и теста, а потом… И в конце концов всё залить медовым сиропом. Ах, да что там! Как гласит мудрая пословица, родившаяся в том же регионе: «Сколько ни говори «халва», во рту слаще не станет».

В заключение же, вернувшись к кофе, вспомним классический анекдот шестидесятых. Призвал Бог Хрущева, Кеннеди и Неру и говорит им: «Обещаю каждому выполнить по одному желанию. Но смотрите, чтобы это было ваше самое важное, самое заветное пожелание».
― Хочу, чтобы на Земле не было ни следа капитализма! ― подсуетился первым Никита.
Бог взмахнул рукой ― нет капитализма!
― А я тогда попрошу ликвидировать коммунизм! ― отреагировал Джей Эф.
Ну, Божье слово: сказано ― сделано. И обратился Бог с вопросительным выражением на лице к Неру. А тот улыбнулся тихой, мягкой улыбкой и сказал негромко:
― В таком случае ― мне, пожалуйста, чашечку кофе.

Share

Виктор Гопман: Кофе, чай, или…: 2 комментария

  1. Сэм

    Виктор, очень вкусно написано.
    Хорошо помню тот магазин на Кирова: «Чай, кофе», были времена, когда там висели на больших досках рекомендации, какие сорта кофе стоит смешивать.
    А потом можно было купить просто кофе. Если повезёт.
    И помню разговоры про то, что кофе продают после выпарки кофеина. До сих пор не знаю, правда ли это, но выпить приличный кофе можно было только, если знать места. Впрочем как и у нас, в Израиле. В Вашем Иерусалиме знаю один магазин в Мамиле.
    Будете в Хайфе — рекомендую кафе-магазин Ава в Нижнем городе. Не хуже итальянского.
    И в Москве знал одно приличное место:
    Кулинария угол угол Горького и переулка Братьев Садовских.
    О сухумском кофе по-турецки Вы всё хорошо написали.
    Но как я удивился, когда обнаружил, что в Турции, по крайней мере в Стамбуле, кофе не пьют.
    Ну почти совсем.
    Ещё раз спасибо за повод вспомнить молодость

  2. Soplemennik

    в «Коктейль-холл», что у Центрального телеграфа, наше поколение, разумеется, не пускали, и мы довольствовались «коктейлем молочным» в кафе, которое также называлось, если я не ошибаюсь, «Молочное» ― на Пушкинской, рядом с кинотеатром «Новости дня» (или «Хроника дня»?).
    =====
    Стыд и позор! :-))
    То заведение и другое были не рядом, а напротив. Одно — через улицу, другое — через площадь.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

AlphaOmega Captcha Mathematica  –  Do the Math
     
 
В окошко капчи (AlphaOmega Captcha Mathematica) сверху следует вводить РЕЗУЛЬТАТ предложенного математического действия