© "Семь искусств"
  январь 2019 года

892 просмотров всего, 1 просмотров сегодня

Беспрецедентная кампания по выезду советских евреев «для воссоединения семей», начавшаяся в 1972 году, дала возможность уехать почти двум миллионам, это выпустило накопившийся пар и позволило режиму просуществовать ещё пятнадцать лет.

Игорь Ефимов

Пять фараонов двадцатого века. Групповой портрет с комментариями

(Продолжение. Начало в № 98 и далее)

Летопись девятая. Избавляются от дальнозорких.

«КАНТА — НА СОЛОВКИ!»

Игорь Ефимов     Обводя взглядом горизонт, мы порой замечаем облако дыма. Иногда в нём мелькают языки огня. «Ага — там пожар», говорим мы себе. Потом из новостей или рассказов очевидцев узнаём, что именно горело. Деревья и кустарники — лесной пожар. Или жилые дома, набитые всяким горючим барахлом. Трава в пересохшей степи. Торфянники в пересохших болотах. Гора мусора. Нефтяная скважина.

    Обводя взглядом летописи истории, натыкаемся там и тут на горы окровавленных трупов. Понимаем — здесь пылал очередной пожар вражды. Чаще всего — межплеменной. Или религиозной. Бунты бедных против богатых или безвластных против власть имущих — десятки и сотни. И в каждом полыхает понятная нам, объяснимая вражда.

    Но летописи двадцатого века ставят нас лицом к лицу с мучительной загадкой. Волны массового террора, прокатившиеся по коммунистическим странам, не имеют понятного объяснения. Что разделяло расстрелянных и расстреливавших? Почему толпы на стадионах и площадях требовали убивать ещё и ещё? Почему граница вражды была такой размытой, что палачи очень часто вдруг становились жертвами?

    Надеюсь, что читатель этой книги уже готов услышать ответ, который собирается предложить её автор:

    Горючим веществом пожаров, прокатившихся по коммунистическим странам, был Каинов грех, вражда обделённого к одарённому.

    Сразу должен оговориться: я не чувствую в себе сил адекватно воспроизвести меру ужаса того, что творилось в сталинской России. Невозможно продолжать повествование нормальным человеческим языком и делать вид, будто, да, это просто цепь исторических событий, довольно страшных, но вполне поддающихся объективному описанию. По счастью, у многих замечательных историков хватило самообладания и сил написать убедительные и подробные труды об этой эпохе. «Большой террор» Роберта Конквеста, «Сталинщина» Романа Редлиха, «Архипелаг ГУЛаг» Александра Солженицына, «Сталин» Эдуарда Радзинского, «Технология власти» Абдурахмана Авторханова, «Номенклатура» Михаила Восленского и другие надолго останутся незаменимыми путеводителями по отпылавшему пожарищу.

    Внесли свою лепту и писатели. Причём некоторые из них, уже уверенно владевшие манерой реалистической прозы, в какой-то момент почувствовали, что ей не по силам воссоздать происходившее, и перешли к фантасмагориям. Андрей Платонов написал «Котлован», Владимир Набоков — «Приглашение на казнь», Альбер Камю — «Чуму», Михаил Булгаков — «Мастера и Маргариту», Джордж Орвел — «1984». Интересно, если бы Данте перенёсся в наши времена, какими красками его фантазия изобразила бы круг ада, созданный марксистами-ленинцами? В виде озера, кишащего голодными крокодилами, и грешников, носящихся по окружающим холмам и сталкивающих в воду друг друга?

    Мне такие полотна не по силам. Всё, на что я чувствую себя способным: добавить к картине несколько деталей, открывшихся мне в процессе чтения исторических книг и в рассказах живых свидетелей эпохи. В терроре погиб мой отец и его брат, арестам и высылкам подвергались мать, дед, обе бабушки, тётки. Сам я поставил своеобразный рекорд: прожил за колючей проволокой лагеря четыре года в возрасте от четырёх до восьми лет, а задержан за «шпионаж» был уже в четырнадцать лет.

    В истории революционного движения в России первое открытое столкновение дальнозорких с близорукими произошло уже в 1903 году. На 2-ом съезде РСДРП споры между делегатами дошли до такого ожесточения, что произошёл раскол партии на большевиков и меньшевиков. Более образованная часть социал-демократов пошла за Мартовым и Плехановым. Но это не означает, что меньшевиков можно назвать «партией дальнозорких». Ленин и Троцкий, с их обострённым политическим нюхом, видели расклад политических сил в стране отнюдь не хуже. Но они ни в грош не ставили те абстрактные ценности, которые были дороги меньшевикам: демократия, справедливость, гуманизм, законность. Они боготворили силу и власть — здесь и сейчас — и большинство пошло за ними.

    Дальнейшая история коммунистической партии переполнена внутренними конфликтами, образованием фракций, безжалостными чистками. Причиной исключения из «сплочённых рядов» редко называли какой-нибудь хозяйственный провал (это прощалось), но как правило — идейную незрелость, уклоны вправо или влево. На самом же деле отбор на отсев происходил по расплывчатому, мистическому, иррациональному критерию — «наш или не наш?».

    Террор против дальнозорких начался сразу после конца гражданской войны, но поначалу он был избирательным. Гумилёва, например, присовокупили к сфабрикованному делу о заговоре и убили, а Горькому, который открыто нападал на политику большевиков, разрешили уехать. Осенью 1922 года выпустили также группу русских мыслителей и университетских преподавателей, посадив их на два немецких парохода и разрешив взять с собой только носильное бельё и одежду. Среди высланных были такие фигуры, как Николай Бердяев, С.Н. Булгаков, Иван Ильин, Николай Лосский, М.А. Осоргин, С.Е. Трубецкой. В историю это событие вошло под названием «Философский пароход».

    В 1920-е годы ГПУ без труда заполняло свои подвалы и тюрьмы «классово-чуждыми», бывшими эсерами, анархистами, белогвардейцами, землевладельцами, чиновниками. Но постепенно число потенциальных жертв уменьшалось, уходило из жизни, пряталось под другими личинами. А карательные органы бездействовать не могли. Машина поневоле вступала в стадию разгона, начинала пожирать людей без особого разбора. Моего деда, бывшего члена совета директоров Украинбанка в Киеве, арестовывали повторно много раз уже в местах высылки. Он как бы использовался местными отделами ГПУ как «повторное топливо».

    Отыскивать рациональные причины для вспышек иррациональной вражды — любимое занятие дальнозоркого. Пока он занят этим, ему кажется он имеет хоть какой-то контроль над происходящим. Я много раз восставал против этой тенденции, но порой и сам не могу удержаться от соблазна. Ведь что-то должно было случиться в 1934 году, чтобы кривая террора против дальнозорких резко пошла вверх? Казалось бы, именно к этому году власти начали окружать интеллигенцию вниманием, создали союзы писателей, художников, композиторов, выделили им щедрую финансовую поддержку. И «инженеры человеческих душ» с благодарностью откликались на заботу, послушно поехали, например, на корабле по Беломоро-Балтийскому каналу и славословили «стройку социализма», осуществлённую руками новых рабов — «зэков».

    И всё же имели место два события, которые могли послужить толчком для усиления террора: 17-ый съезд коммунистической партии (январь-февраль) и убийство Кирова (декабрь).

    Внешне съезд выглядел торжеством большевиков и их вождя. Он даже получил название «Съезд победителей». Но в его процедурных традициях оставался опасный атавизм внутрипартийной демократии: закрытое тайное голосование при избрании нового состава ЦК. И впоследствии историки, раскапывавшие архивы ВКПб, выяснили, что примерно в четверти бюллетеней со списками кандидатов, опущенных в урны, фамилия Сталина была вычеркнута.1

    Скандальный результат удалось замять, на счётную комиссию оказали давление, и она объявила, что против вождя проголосовали не триста, а только три делегата. (Ох, отщепенцы!) Но Сталин-то узнал, какая крупная сила готова объединиться, чтобы отбросить его от рычагов управления. Он ведь сам любил провозглашать, что «У нас незаменимых нет!». А тут ещё честный Киров доложил ему, что группа большевиков из «старой гвардии» запрашивала его, не согласится ли он занять пост генерального секретаря.

    —        Конечно, я заявил им, чтобы они и думать забыли о таком варианте, — закончил свой рассказ верный соратник.

    —        Я тебе этого не забуду, — пообещал Сталин.2

    Мы имеем право отнести двусмысленность реплики на счёт того, что русский не был для Сталина родным языком и какие-то оттенки он мог упускать из вида. Историки до сих пор спорят о мере его замешанности в убийстве Кирова. Как говорил Черчилль, внутренние конфликты кремлёвских заправил — это как драка бульдогов под толстым ковром, разобраться в происходящем невозможно. Во всяком случае факт убийства руководителя Ленинградской организации был сполна использован для раздувания новых теорий заговоров и диверсий, за которое заплатили своими жизнями сотни, если не тысячи людей.3

    Далее наступило странное затишье. Оппозиционеры покаялись в своих заблуждениях, согласились занять скромные позиции в пропагадном аппарате, восхваляли «вождя мирового пролетариата»: Зиновьев — в журнале «Большевик», Бухарин — в газете «Правда». Бывший соратник Троцкого, Карл Радек, опубликовал книгу «Зодчий социалистического общества», а потом возглавил комиссию по разработке новой «сталинской» конституции.4 Что же должно было произойти в тёмных извивах мозга «кремлёвского горца», чтобы он начал Большой террор не только против старой гвардии большевиков, но и против командного состава собственной армии?

    Всякому человеку свойственно любить то дело, с которым он справляется хорошо. Лучше всего у товарища Сталина получались РАССТРЕЛЫ. Столкнувшись с любой проблемой, он первым делом искал, кого следует расстрелять для её исправления. Это слово часто встречается в его выступлениях, он смакует его, включает в свои директивы, даже в рекомендации, которые он рассылал лидерам иностранных компартий. Но всё же традиционно внутрипартийные раздоры большевиков было не принято кончать смертной казнью. Исключение из партии, понижение в должности, ссылка — только не «высшая мера». Однако традиция эта умирала. За два десятилетия партия пополнилась сотнями тысяч близоруких, которые горели желанием заменить стариков на тёплых местах. И если даже «отправить их к праотцам» — то почему бы и нет? Сталин знал, что он найдёт опору в юных карьеристах.

    Кроме этого соображения, я хочу предложить аналитическому уму моего читателя вглядеться в некоторые события, случившиеся в 1936 году.

    Одно из них всем хорошо известно: в Испании началась гражданская война. Как она должна была выглядеть в глазах полновластного правителя, только что начавшего игры в конституционные свободы? Она должна была служить грозным предупреждением о том, что недовольные генералы могут восстать и за два месяца дойти со своими армиями до стен столицы. И кто защитит его от них? От всех этих героев российской гражданской войны — Тухачевского, Блюхера, Егорова, Уборевича?

    О втором событии говорить было запрещено, но все о нём знали — неурожайное лето 1936 года привело к новой вспышке голода. После катастрофы коллективизации страна кое-как выживала при поддержке урожаев с приусадебных участков, которые крестьянам разрешили иметь при условии, что они вступили в колхоз. Но тут этого скудного источника не хватило, сообщения о ропоте поступали из всех губерний. Шли доклады о людоедстве, об убийствах детей, о вспышках тифа, о том, что люди стали питаться падалью, картофельной ботвой, корой деревьев.5

    Третье событие долго оставалось мало кому известно, о нём мы узнаём из мемуаров Черчилля. Там он пересказывает историю, которую поведал ему в 1944 году чешский президент в изгнании, Эдвард Бенеш. В 1936 году шли тайные переговоры между Берлином и Прагой. Гитлер предлагал гарантировать чехам неприкосновенность их территории в обмен на обещание сохранять нейтралитет в случае возможного франко-германского конфликта. Бенеш объявил немецким дипломатам, что он сможет дать ответ только после того, как закончатся идущие сейчас переговоры о заключении союза с Москвой. Те усмехнулись и посоветовали ему поспешить, потому что, по данным немецкой разведки, в СССР созрел заговор между старой большевистской гвардией и верхушкой Красной армии, нацеленный на свержение Сталина. Социалист Бенеш немедленно передал эту информацию главе первого социалистического государства.6 Мог ли тот, при его параноидальной подозрительности и мнительности не поверить полученным данным?

    Террор, обрушившийся на военных, поражает своими масштабами и стремительностью. Роберт Конквест приводит такие цифры погибших, взятые из советских источников: маршалы — трое из пяти; командующие армией — 13 из 15; адмиралы — 8 из 9; корпусные командиры — 50 из 57; командиры дивизий —154 из 186; общая численность уничтоженных офицеров — около 43.000.7 На место квалифицированных профес­сионалов военного дела были выдвинуты необученные новички. Красная армия была настолько ослаблена, что оказалась неспособна, при огромном численном и техническом превосходстве, разгромить небольшую финскую армию в войне 1939-40 года.

    Осенью 1940 года инспекция пехотных войск обнаружила, что среди 225 командиров полков нет ни одного выпускника Военной академии имени Фрунзе, а 200 окончили только курсы для младших лейтенантов.8 Писатель Виктор Суворов пытался убедить нас, что с такой армией Сталин в 1941 году тайно планировал напасть на диктатора, только что покорившего половину Европы.9 Успех его книги лишний раз показывает нам, что интеллектуал будет хвататься за любое объяснение, лишь бы не остаться лицом к лицу с простым ужасом необъяснимого.

    Мы снова оказываемся перед мучительной загадкой: зачем, зачем, зачем он так последовательно в течение 25 лет своего правления уничтожал ЛУЧШИХ — лучших крестьян, лучших инженеров, лучших учёных, лучших военных? Известный диссидент и правозащитник Валерий Чалидзе назвал свою книгу о Сталине «Победитель коммунизма». Он считает, что именно целенаправленное уничтожение партии большевиков и результатов Октябрьской революции было сознательной целью тирана. Но уничтожить миллионы людей можно только в том случае, если другие миллионы будут со страстью и увлечением помогать тебе в этом. Как он мог навербовать себе такое количество соратников и пособников?

    По моему мнению, эта вербовка невидимо протекала в период его борьбы с Троцким за власть.

    Всякий нормальный человек, хоть близорукий, хоть дальнозоркий рад принять участие в борьбе со злым, жестоким, несправедливым, особенно если это не требует больших усилий. Массовая пропаганда большевиков была расфасована в простые привлекательные пакеты. Вот собственники обманом завладели богатством, короли и князья обманом захватили власть, попы объявили себя единственными владельцами истины — покончить со всем этим выглядело торжеством справедливости, призыв «отречёмся от старого мира» горячо отзывался в сердцах. Но когда революции в разных странах победили, зло и несправедливость почему-то не исчезли. Наоборот, к ним добавились новые раздоры, тиранство, голод. Кто-то, какой-то тайный враг должен был стоять за всем этим.

    Троцкий и его последователи пытались представить на роль тайного врага всё того же безотказного буржуя-помещика. Но тот теперь оказывался за границей, нужно было начинать новую войну, на которую у людей пока не было сил, особенно с таким хорошо вооружённым врагом. Сталин и сталинисты отыскали другой объект для народного гнева — дальнозоркого умника, живущего рядом, раздражающего своей прытью, вечно вылезающего наверх.

    Этот был так близко, так невыносимо удачлив, так легко обгонял близорукого соседа во всех жизненных делах и занятиях! А кто мог посвятить себя шпионажу, диверсиям, саботажу, вредительству, заговорам? Для всего этого требовалось хитроумие, сосредоточенность, целеустремлённость, энергия. Такие дела были просто не под силу близорукому. Неважно, под какой маской прятался дальнозоркий, к какой партии он примыкал в данный момент. Тайная полиция должна была уметь отличать его, обнаруживать и карать. Ну, а если он сумеет затесаться в её собственные ряды, то и там ему не должно быть пощады, даже если его зовут Ягода, Ежов или Крыленко.

    Пережившая ужас сталинщины Анна Ахматова описала его в незабываемыз стихах:

И когда обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами «чёрных марусь».

    Традиция русской интеллигенции «искать правду в народе», «идти в народ», «исполнять волю народа» довлеет над поэтессой, и она использует эпитет, который я принять не могу. Русь не была безвинной. Кто расхаживал в кровавых сапогах вдоль колючей проволоки лагерей? Кто крутил баранки «чёрных марусь»? Кто, глядя им вслед, с торжеством бросал зловещее «Там раберутся!»? Кто заполнял залы и площади, вопил «Смерть шпионам!»? Кто прославлял державного душегуба, молился на его портреты? Кто с радостью завладевал амбаром раскулаченного, заполнял освободившуюся должность репрессированного, вселялся в квартиру высланного?

    И вся так называемая «передовая» русская интеллигенция от Пестеля до Желябова, от князя Кропоткина до графа Толстого, от Чернышевского до Горького, в течение века работавшая над тем, чтобы лишить смысла слова «грех», «милосердие», «сострадание», «совесть», объявить их орудием угнетения, «поповщиной», приложила руку к тому, что душа народа открылась Каинову греху: извечной вражде обделённого к одарённому.

    Для режима дальнозоркий был опасен и неугоден тем, что только в его душе могли зреть семена протеста, критики, восстания. Для близорукого большинства он представлял угрозу самому бесценному — счастью сплочения. Дружная работа по его искоренению была поставлена на индустриальные рельсы. Из центра на места отправлялись плановые задания: обнаружить и арестовать столько-то врагов народа. Перевыполнение плана приветствовалось и вознагаждалось. Потоки доносов, конечно, текли в отделения ГПУ-НКВД, но особой нужды в них не было. Любой задержанный, не зная за собой никакой вины и веря, что его арестовали по недоразумению, поначалу легко отвечал на вопросы о своих знакомых и родственниках, и этого было достаточно для отправки «чёрных марусь» по новым адресам. Ведь дальнозоркие имеют странную привычку общаться и встречаться только друг с другом.

    В моих глазах, единственное истолкование Большого террора должно звучать так: это была война близоруких против дальнозорких, возглавленная и направляемая вождём, охваченным ненасытимым чувством мести всему миру за мрак в собственной душе.

    Жертвы террора искали спасения, пытались понять, за что их хватают и бросают за решётку. Спаслись только те, кто догадался заранее уехать куда-нибудь в глушь, с глаз долой, чтобы не попасть в расстрельные списки. Их не искали. Когда ночью раздался стук в дверь одного ленинградского литературоведа, жена вдруг вцепилась в него и стала умолять шёпотом: «Не открывай! Не открывай!». Через некоторое время стук прекратился, и они услышали за дверью переговоры ночных гостей: «Наверное, уехали куда-нибудь… Ну, ладно, возьмём из квартиры напротив… Не возвращаться же с пустыми руками».

    Предвижу, что моя теория встретит много возражений. Будут приведены десятки частных примеров жертв террора, попавших в водоворот совсем случайно, не выделявшихся никакими обычными приметами дальнозоркости. (Взять тех же несчастных соседей ленинградского литературоведа!) Но этот критерий отбора жертв массового террора будет всплывать снова и снова во всех коммунистических режимах, вплоть до Камбоджи, где, за неимением «Кантов», его упростили до предела: «Бей горожан!».

В ИТАЛЬЯНСКИХ ТЮРЬМАХ

     В отличие от российских большевиков, режим Муссолини не сразу захлопнул выезд за границу. Многие видные деятели итальянской политики и культуры, неспособные ужиться с фашистским государством, успели воспользоваться этим и эмигрировать во Францию, Англию, США. Среди них были бывший премьер-министр Франческо Нитти, лидеры социалистов Филипо Турати и Пьетро Ненни, либерал Карло Роселли, коммунист Пальмиро Тольятти, историк Гаэтано Сальверини, физик Энрико Ферми, дирижёр Артуро Тосканини.1

    Но режим не мог допустить, чтобы уехавшие вообразили себя в безопасности и спокойно занимались антифашистской пропагандой. В ноябре 1926 года был принят новый закон, пятая статья которого гласила: «Любой гражданин, который позволит себе, находясь за границей, распространять фальшивую, преувеличенную или тенденциозную информацию и слухи, чернящие жизнь в государстве, подрывающую репутацию и кредит страны, подлежит тюремному заключению сроком от пяти до пятнадцати лет, а также лишению гражданства и конфискации имущества».

    То, что могло ожидать политического эмигранта за рубежом, ярко изображено в знаменитом фильме Бертолуччи «Конформист». В нём тайная полиция Италии осуществляет ликвидацию профессора, нашедшего убежище в Швейцарии. Тонкая деталь: убийцы не могут подобраться к своей жертве вплотную, потому что образованный и культурный человек моментально распознает в них чужаков и порвёт всякие контакты. Поэтому полиция подключает к операции тёртого журналиста (его блистательно играет Жан Трентиньян), умеющего войти в доверие к беглецу. Профессор принимает журналиста «за своего», не скрывает от него ни места жительства, ни планов поездки через горы. Получив эту информацию, агенты устраивают засаду на пустынной дороге и убивают опасного эмигранта, а заодно и его спутницу.

    Сам Муссолини, конечно, не участвовал в избиениях, поджогах, пытках, убийствах. Но если кто-то вызывал его неудовольствие, он просто звонил в местную фашистскую организацию и предлагал им «проучить», «задать жару». Всё же однажды французская газета смогла раздобыть и опубликовать факсимиле его письма префекту Турина с просьбой «сделать жизнь тяжёлой» для видного антифашиста Пьеро Гобетти. Последовало избиение, в результате которого неугодный оказался в больнице, сломанное ребро проткнуло ему лёгкое.3

    К 1930 году фашизация Италии была завершена. Независимые газеты перешли под фашистский контроль или были закрыты. При этом полиция забирала списки подписчиков, которые превращались в её архивах в списки подозреваемых. Оппозиционные партии запрещались, свободные выборы ушли в прошлое. Палата депутатов стала лишь средством придания фашистским декретам видимости национального одобрения. Сенаторы были готовы в случае необходимости надевать чёрные рубашки.4

    Реальное сопротивление режиму продолжалось, но оно могло активно действовать только из-за границы. В 1929 году Карло Роселли основал движение «Справедливость и свобода», которое открыто объявляло своей целью свержение диктатуры. Причём оно отвергало и монархию, и церковь, ставило своей целью создание демократической республики. Вместе с пятью тысячами других итальянских антифашистов Роселли и его брат приняли участие в гражданской войне в Испании. Впоследствии итальянская тайная полиция добралась до них во Франции и убила обоих.5

    Поэт и драматург Лауро де Бозис возглавил группу либерально-монархического направления. 3 октября 1931 года он долетел от Марселя до Рима на маленьком самолёте и начал разбрасывать листовки над улицами и площадями с призывами к итальянцам вернуть себе утраченные свободы. Во Францию смелый поэт не вернулся, и никто так и не узнал, что стало с его самолётом.6

    Для тех дальнозорких, кто оставался внутри страны, у фашистов существовало много способов «сделать жизнь тяжёлой». Достаточно было жеста или слова, чтобы попасть в чёрные списки намеченных жертв. Племянник бывшего премьер-министра, Франческо Нитти, попытался положить букет цветов на то место, где было обнаружено тело убитого социалиста Маттеоти, в годовщину его гибели. Последовал арест, тюрьма и отправка в ссылку на остров Липари сроком на пять лет. Ни следствие, ни предъявление обвинения, ни суд в таких случаях не требовались.7

    На строительство специальных лагерей фашисты не тратились. К их услугам для заключения нежелательных элементов было много небольших скалистых островов у берегов Сицилии и Сардинии. Названия Липари, Устика, Панза, Лампедуза скоро приобрели в Италии такой же зловещий смысл, какой в СССР получило название Соловки.

    Жизнь в поселениях ссыльных строго регулировалась администрацией. Гулять разрешалось только в определённых местах и в определённые часы. В любой момент мог быть объявлен вызов на площадь для переклички. Суммы, отпускаемые на пропитание, были ничтожными и постоянно уменьшались. Посылки от родных просматривались и часто конфисковывались под вымышленными предлогами.8

    Особенной жестокостью прославился комендант поселения на острове Лампедуза. Он щёлкал кнутом и грозил использовать его на всяком, кто усомнится в могуществе фашизма. Власть его была безграничной, но иногда узники указывали ему на то, что неделю назад он объявлял обязательным правило поведения прямо противоположное тому, что он требует сегодня. «О, как я устал от этих умников! — восклицал комендант. — Вы все слишком образованы для меня! Нет сил спорить с вами! Предлагаю лучше лёгкий способ решения любого вопроса: выходим в поле, я снимаю мундир — и сходимся на кулаках. Ну, есть желающие?».9

    Простого отказа вступить в фашистскую партию было достаточно для того, чтобы сделаться изгоем. Один ветеран войны рассказывал, как фашисты в его городке поначалу льстили ему и объясняли, что такой смелый солдат, конечно, должен вступить в их ряды. Он упрямо отказывался, и тогда началось. В его доме вдруг был устроен обыск. Потом начались аресты по вздорным обвинениям: заговорщик, поджигатель, агитатор. Никаких доказательств не было, через пару дней его выпускали из тюрьмы, но пятно на репутации оставалось. Вскоре ни один работодатель в округе не решался дать постоянное место такому «ненадёжному» работнику.10

    Вторжение в жизнь заподозренного в антифашизме устраивалось в несколько ступеней. Сначала в дом являлись члены Национальной милиции безопасности в форме и устраивали тщательный обыск. Даже если им не удавалось найти инкриминирующих улик, они убеждались, что в доме нет оружия. После этого шайка фашистских энтузиастов-погромщиков врывалась в дом уверенная в своей безопасности. Этим мало было просто избить свою жертву. Важнее было унизить: заставить глотать касторку или съесть живую жабу. Но иногда избиения могли закончиться и смертью, как это случилось с видным редактором газеты «Ил Мондо», Джованни Амендола.11

    Если преследование антифашиста доходило до судебного разбирательства, мало кто решался выступить в роли адвоката. В Мантуе один коммунист был обвинён в разжигании классовой ненависти. Член парламента Буффони взялся защищать его, понадеявшись на свою юридическую неприкосновенность. Ему удалось отвести обвинение, но подслественный был тут же осуждён по другой статье. А смелого адвоката разъярённая толпа фашистов подкараулила на перроне вокзала и жестоко избила.12

    Особую ненависть у Муссолини вызывали организации масонов. Их ложи закрывались, почти во всех речах дуче масонство упоминалось как один из главных противников фашизма. Многие черты в истории этого движения позволяют интерпретировать его как первую попытку создания международного объединения дальнозорких. Некоторые историки считают, что создание Соединённых Штатов Америки было в основном результатом их деятельности — ведь половина отцов-основателей были масонами. Другой показательный факт: в 1830-е годы в Америке близорукое большинство прониклось такой враждебностью к этому движению, что в стране появились десятки газет, раздувавших свои тиражи исключительно антимасонскими материалами.

    Дружба и взаимопонимание с Ватиканом длились недолго. Уже через три месяца после Латеранского соглашения Муссолини закрыл пять тысяч католических детских клубов. Он считал, что воспитание подрастающего поколения должно оставаться целиком в веденьи государства. Лозунг был: «Книга и мушкет — вот что должно быть в руках молодого фашиста». Возмущённый папа велел передать дуче, что тех, кто превращает себя в идолов, приравниваемых к Богу, народ рано или поздно свергает.13

    Писатель Карло Леви, высланный в глухую деревню на юге Италии, писал о том, что местные крестьяне относились к ссыльным по-доброму, но они не имели понятия о политической жизни. Для них противоборство фашистов с антифашистами было просто «раздорами тех парней в Риме». «Христос никогда не заглядывал в эти края, так же, как миновали его надежда, время, связь причины и следствия, разум, история… Времена года сменяют друг друга, как и три тысячи лет назад… Никакая весть, божественная или человеческая, не проникала в эту упорную бедность».14 В этих строчках проглядывает грустное дальнозоркого, который живёт, не веря в библейское пророчество о том, что «кроткие наследуют землю». (Матфей, 5:5)

    В послевоенные годы итальянскаие интеллектуалы, пережившие фашистскую эру, склонны были снисходительно отзываться о том, что происходило тогда. Философ Бенедетто Кроче указывал на то, что тайная полиция OVRA выглядит почти гуманной рядом с ОГПУ и Гестапо. Писатель Альберто Моравия считал, что во внешней политике Муссолини наделал много чудовищных глупостей, а со внутренними делами справлялся не так уж плохо.15 Тема преследований и арестов евреев затронута в картине Витторио де Сика «Сад Финци Контини», однако у зрителя в памяти остаётся лишь очаровательная Доминик Санда и её близкие, а стук в дверь в финале — это явление безликой Судьбы. Федерико Феллини в очаровательном фильме «Амаркорд» создаёт атмосферу карнавала, в которой фашисты проходят скорее как маскарадные персонажи, изображающие злодеев, чем как преступники, принёсшие стране океаны горя и страданий. Но в этом фильме к дальнозорким можно отнести только фигуру рассказчика, иронично комментирующего происходящее из безопасного далека.

    Не свидетельствует ли это о том, что в 1930-е годы Италия была успешно и эффективно очищена от дальнозорких?

«КНИГИ — В КОСТЁР, ЕВРЕЕВ — В ГАЗОВЫЕ КАМЕРЫ!»

    Оголтелый, иррациональный антисемитизм Гитлера, вылетавший слюной на микрофон, вырос не на пустом месте. Во второй половине 19-го века эпидемия этой болезни расползалась по миру. В 1890-е годы Франция раскололась на два враждебных лагеря из-за «Дела Дрейфуса». Сотни тысяч евреев бежали из Российской империи от погромов. Публикация «Протоколов сионских мудрецов» дала миллионам читателей возможность заменить евреями прежние разновиднсти объяснения мирового зла: ведьм, нечистую силу, масонов.

    Знаменитый композитор Рихард Вагнер, я полагаю, не мог не видеть восхищённых слушателей музыки Мендельсона в концертных залах, не мог не слышать их восторженных отзывов. Признать, что он просто обделён способностью воспринимать её, было бы для него слишком унизительно. И он засел громоздить теорию о еврейской ущербности в сфере искусства, о фальши, пронизывающей всё, что исходит от еврея.

    Мог ли меломан Гитлер остаться равнодушным к теориям своего кумира? К его заявлениям о вторичности Мендельсона? Который, якобы, всё лучшее, что у него есть, заимствовал у немецкого гения Баха. И не только музыка — настоящая поэзия тоже недоступна для еврея. Ибо он всегда пишет на чужом для него языке. Вот и Генрих Гейне никогда бы не мог привлечь внимания к своим стихам, если бы жил во времена Гёте.1

    К моменту начала работы над «Мейн Кампф» уже вышла в переводе на немецкий язык и другая книга, которой суждено было войти в собрание священных текстов антисемитизма. Знаменитый американский лидер автомобильной индустрии, Генри Форд Старший, опубликовал в собственной газете, а потом и в виде четырёхтомника труд под названием «Международный еврей — главная проблема мира».2

    Для работы над этим «исследованием» было нанято несколько профессиональных историков, политологов, экономистов, этнографов. Сам Форд выступал в роли руководителя проекта. Композиция книги базировалась на нашумевшем тексте «Протоколы сионских мудрецов». Названия глав давали ясное представление, о чём пойдёт речь: «Политическая программа евреев»; «Как они используют власть»; «Жертвы или преследователи?»; «Большевизм и сионизм»; «Захват евреями театра и кинематографа». Каждой главе предпосылался отрывок из «Протоколов».

    Книга расходилась миллионными тиражами, была переведена на тридцать языков. Споры вокруг неё кипели в Америке и Европе. После серьёзных раскопок специалистам удалось обнаружить памфлет «Диалог в аду между Макиавелли и Монтескье», написанный французским сатириком Морисом Жоли в 1864 году. Текстуальные совпадения «Диалога» с «Протоколами» были настолько разительны, что у серьёзных историков не осталось сомнений: «Протоколы» — фальшивка, сочинённая с использованием «Диалога» неизвестным антисемитом в конце 19-го века. Но Генри Форд не смутился и объявил: «Неважно, кто написал Протоколы. В них описано то, что случилось на наших глазах в сегодняшнем мире. Поэтому мы имеем право считать их подлинными».3

    Выше уже упоминалось о том, что Гитлер повесил портрет Генри Форда в своём кабинете, что он обширно использовал его книгу при работе над «Мейн Кампф». Остаётся только изумляться тому, что историк Ян Кершоу даже не упоминает имя Форда в тысячестраничной биографии Гитлера. Может быть, он не хотел касаться больной темы разгула антисемитизма в США в период между двумя мировыми войнами?

    Немецкий антисемитизм не был изобретением или созданием будущего фюрера, он пронизывал все слои общества. С первых же дней возникновения Веймарской республики он начал прорываться яростными публикациями, речами, даже убийствами. Лидер Баварской советской республики, еврейский журналист Курт Эйснер, был убит уже в феврале 1919 года немецким офицером с аристократическими корнями. Генерал Людендорф был убеждённым антисемитом и доходил до того, что, призывая президента Гинденбурга не вручать Гитлеру пост рейсканцлера, аргументировал это тем, что тот, якобы, является марионеткой сионистов.4

    То, что началось в Германии сразу после прихода Гитлера к власти, Мао Цзедун с полным правом мог бы назвать «немецкой культурной революцией». Если в советской России погромы церквей и поругание икон осуществлялись отрядами комсомольцев, в немецких университетских городах торжественным сжиганием книг занимались в основном гитлерюгенд, студенты и вовлечённые в шабаш профессора. Каждый должен был начать с собственной домашней библиотеки, извлечь с полок тома, объявленные «антигерманскими», и принести их на площадь. При свете факелов, под звуки музыки и громких речей в огонь летели книги Георга Бернгарда, Теодора Вольфа, Гауптмана, Германа Гессе, Карла Каутского, Эриха Кёстнера, обоих Маннов, Карла Маркса, Эриха Ремарка, Лиона Фейхтвангера, Зигмунда Фрейда и сотен других авторов.

    Поначалу преследование евреев сводилось к организации бойкотов их магазинов, увольнению из всех государственных учреждений, к спорадическим избиениям. Главная волна террора обрушилась на социалистов, коммунистов, членов религиозных организаций. Этих арестовывали тысячами, держали в камерах без предъявления обвинений. Один свидетель описал на Нюренбегском процессе, как в берлинской тюрьме людей избивали железными палками, резиновыми жгутами, плетьми, без всякой цели, просто утоляя садистские инстинкты.5 Словно хотели быть уверенными, что, в случае выхода на свободу, заключённый не захочет возвращаться к политической деятельности.

    Массовые аресты проходили под руководством Гиммлера и Гейдриха. В Баварии и Пруссии только в марте-апреле было арестовано около десяти тысяч коммунистов и социалистов, в июле это число удвоилось. Отто Велс и другие лидеры социалистов бежали в Прагу, где основали штаб-квартиру партии в изгнании. В июле дошла очередь до активистов католических партий, две тысячи были отправлены за решётку.6

    В такой атмосфере началось массовое бегство немецких интеллектуалов из страны. Но оно затруднялось тем, что далеко не у всех были средства для жизни за рубежом. Даже хорошо обеспеченный Томас Манн испытывал трудности, живя в Швейцарии. Ещё хуже финансовых затруднений эмигрантов терзало чувство отчаяния и безнадёжности при виде того, что творилось на их родине, привыкшей гордиться своей культурой, своими традициями гуманности и честности.

    Томас Манн писал в дневнике 1933 года: «Несмотря на всю неуёмную ненависть между коммунистами и нацистами, новый режим стремительно идёт к тому, чтобы учредить в стране некий национал-большевизм… Под личиной борьбы с марксизмом и сионизмом на самом деле происходит изгнание всех гуманистических и интеллектуальных элементов… За этим стоит ненависть примитивного сознания ко всему утончённому, сложному, что они объявляют антигерманским и встречают яростным протестом… Родство между коммунизмом и нацизмом порождено тем, что они созданы одинаковыми историческими ситуациями, они так же неразделимы, как капитализм и марксизм». Чувствуя свою несовместимость с режимом, Томас Манн подал заявления о выходе из Прусской академии искусств, из Германской академии, из Пен-Клуба, из Комитета Лиги Наций и других официальных учреждений.7

    Тысячи историков, политологов, философов пытались вглядеться в загадку живучести антисемитизма. Розеншток-Хьюсси, сам крещённый еврей, с иронией предложил такой ответ: «Еврейство — это не материальное свойство, а некое “слишком много”. Слишком много милосердия, слишком много проворства, слишком много понимания, слишком много самоотрицания, слишком много самовлюблённости — вот в чём заключается эксцентричность евреев и исходящая от них опасность».8

    Один полемист обронил фармацевтическую метафору: «Антисемитизм так популярен, потому что это лучшее обезболивающее лекарство от сложности мира». Если мне когда-нибудь доведётся разрабатывать эту тему детально, я попытаюсь проследить её связь всё с тем же Каиновым грехом. Антисемитизм — это вариация вражды обделённого к одарённому. Какое сгущение дальнозорких должно ощущаться в гуще народа, религия которого отрицает все материальные изображения божества, требует постоянного устремления внутреннего взора верующего ввысь и вдаль? За эту постоянную хроническую дальнозоркость их преследовали во все века и будут преследовать дальше.

    Гитлер умело манипулировал общественным мнением за границей. Когда представитель Ватикана призвал его ослабить преследования евреев, он возразил: «Я только продолжаю то, чем Святая Римская церковь занималась в течение полутора тысяч лет». Когда о том же просили видные учёные, он отвечал: «Я вовсе не антисемит… Это просто беда евреев, что они так тесно идентифицировали себя с марксизмом».9 Давая интервью американскому журналисту, уверял его, что принятие расовых законов нацелено исключительно на защиту евреев и что благодаря им антисемитизм в Германии ослабел.10

    «У него для каждого найдётся своя отдельная ложь», заметил Томас Манн в дневнике. Больше того, в «Мейн Кампф» мы можем найти настоящий панегирик лжи: «Сознательная ложь, интриги и уловки были первым шагом, сделав который человек стал отличаться от животных».11

    Вся картина мира в сознании Гитлера сводилась к взаимодействию и противоборству природных сил. Нации и расы боролись за выживание точно так же, как боролись биологические виды. Сильнейшие выживут, слабым суждено погибнуть. Упрощённый дарвинизм служил ему для интерпретации всех загадок истории и политики. Если германская раса не уничтожит еврейскую, она погибнет сама. Религии не было места в его картине мира, она была порождением невежества ушедших в прошлое веков.

    Любое отклонение от расистских теорий объявлялось еврейской пропагандой. Понятия солидарности людей, общечеловеческой морали, усилия по достижению мира — всё лишь хитрые уловки, нацеленные на достижение еврейского доминирования. Капитализм и коммунизм одинаково порождены еврейским духом. Поражения Германии в Первой мировой войне можно было бы избежать, если бы вовремя отправить несколько сотен евреев в газовые камеры.

    Изгнание и уничтожение дальнозорких привело к замедлению научного прогресса в Германии. Только в конце 1943 года нацистские лидеры осознали, как далеко противник обогнал их в сфере военно-технических изобретений, таких как радарные установки, прицельное бомбометание, акустические приборы, шифровка и дешифровка радиосигналов. Был отдан секретный приказ демобилизовать из армии 2000 молодых учёных и инженеров, многие из которых включились в создание ракет ФАУ-1 и ФАУ-2.12

    В марте 1940 года Геббельс записал в дневнике: «Фюрер увидел в кинохронике Сталина, и тот ему очень понравился». Гитлер постоянно возвращался к вопросу, стоит ли ему встретиться лично с большевистским вождём. В письме Муссолини он подробно объяснял, что Сталин теперь стал нормальным диктатором, с которым можно вести переговоры. В годы войны он даже поговаривал о том, чтобы оставить его управлять завоёванной Россией.13

    Впоследствии многие исторические события подтвердили верность политической интуиции Томаса Манна, подметившего близость нацизма и большевизма. Восточная Германия легко вошла в коммунистический блок и стала на сорок лет форпостом коммунизма в Европе. Бывшие нацисты довольно легко находили себе рабочие места в рядах восточногерманской тайной полиции Штази. Сам Сталин, разгромив Гитлера, четыре года спустя сделался продолжателем его дела уничтожения евреев, назвав его «борьбой с космополитизмом». После разгрома «Антифашистского еврейского комитета» и пыток «убийц в белых халатах» ему оставался всего один шаг для постройки в Биробиджане филиалов Дахау и Освенцима. Но, видимо, услышал Господь молитвы народа Своего и в последний момент пережал кровеносный сосудик в голове нового фараона.

ПОД ПАЛКАМИ ХУНВЕЙБИНОВ

     Идеологические нападки на писателей, поэтов, драматургов были постоянной частью коммунистической пропаганды в Китае. Продолжая эту линию, Цзян Цин стала в начале 1965 года убеждать своего мужа, что пропущенная цензурой пьеса одного хорошо зарекомендовавшего себя автора является на самом деле скрытой идеологической диверсией. Там один смелый чиновник говорит императору династии Мин: «Раньше ещё ты делал кое-что хорошее, а что ты делаешь теперь? Исправь ошибки! Дай народу жить в счастье… Ты считаешь, что во всём прав, и потому отвергаешь критику!». Разве не сквозит здесь аналогия с критикой, которую генерал Пэн Дехуай осмелился недавно обрушить на вождя? Разве не пытается драматург взять на вооружение прошлое, чтобы очернить настоящее?1

    Многие аспекты культурной жизни давно вызывали гневную критику Мао. Он считал, что время, отводимое на лекции, надо сократить, «что время студентов нужно тратить на активное участие в классовых битвах… Нынешний метод образования калечит таланты, калечит молодёжь… Читать столько книг! Это нужно прекратить… Нынешний метод проведения экзаменов — это метод обращения с врагом… В списывании нет ничего постыдного… Всю систему образования следует менять», говорил он на собраниях.2

    Можно было подумать, что в председателе Мао шестьдесят лет спустя проснулся незадачливый школьный прогульщик и дал волю накопленному в детстве гневу на наставников, которые заставляли его корпеть над учебниками, зазубривать ненужные ему премудрости, дрожать перед экзаменами. Он только что не цитировал фамусовскую формулу: «Чтоб зло пресечь, собрать все книги бы да сжечь!». И он мог быть уверен, что среди учащейся китайской молодёжи он найдёт много горячих сторонников.

    Параллельно с движением в сторону упрощения всех сторон культурной жизни, шла настойчивая работа по выявлению всяческого инакомыслия. Лена Дин-Савва к тому времени работала в Бюро переводов при китайском ЦК КПК. Естественно, она должна была подать заявление на вступление в партию. Партийный лидер её звена объяснил ей, что она обязана раз в месяц подавать письменный рапорт о своих мыслях, о прочитанных книгах, о встреченных людях, обо всём, что её тревожит и смущает. Такой же отчёт надо давать устно своей ячейке каждые две недели. Всё это называлось «преподнесение партии своего красного сердца».3

    Стараясь быть честной, наивная Лена созналась в письменном отчёте, что её тревожат разговоры с отцом, вернувшимся из СССР в конце 1950-х. Там он был арестован в годы Большого террора и провёл в лагерях почти 20 лет. Понятно, что его комментарии о советской системе и Сталине резко расходились с линией официальной китайской пропаганды. Каков же был ужас неопытной девушки, когда ей сообщили, что её рапорт отправлен по месту работы её отца!4

    В 1965 году Мао Цзедун имел весьма серьёзные основания для тревоги. Свержение Хрущёва в октябре 1964 года показало, что да — такое возможно! Коммунистический лидер может лишиться власти в результате «дворцового переворота». Если его соратники-соперники в Политбюро сумеют договориться, собрать внезапно Пленум ЦК и вынести на голосование все его ошибки, приведшие к голоду в стране, ему может выпасть похожая судьба. В отличие от Сталина, у Мао к этому моменту ещё не было отлаженного и послушного аппарата карательных органов, чтобы провести Большую чистку сверху. Мысли его напряжённо искали выхода и, как всегда, соскальзывали к привычному и послушному инструменту: тёмным страстям народных масс.

    Начало было положено в мае 1966 года. Специально созданная Группа по проведению Культурной революции инициировала выступление нескольких студентов Пекинского университета против парткома и ректората. На стене столовой они вывесили большое дацзыбао с обвинениями руководства в ревизионизме и отступлениях от линии «председателя Мао». Председатель немедленно выразил студентам свою поддержку, приказал перепечатывать их обвинения в газетах. Новая кампания начала распространяться по стране стремительно, как лесной пожар. Повсюду протестующие студенты, получившие название хунвейбинов, стали нападать на университетское и местное партийное руководство. Вскоре к ним присоединились и группы молодых рабочих — цзаофаней.5

    Мао Цзедун начал лично выступать на площади Тяньаньмань, выражая свою поддержку протестующим. «Бунт — дело правое!» — таков был лозунг. Сотни тысяч молодых китайцев кинулись штурмовать поезда, мечтая попасть в столицу и увидеть вождя своими глазами. Лена Дин-Савва так описала это нашествие:

    «Пекин кипел — работа в учреждениях прекратилась, учёба в школах и вузах тоже остановилась, школьники и студенты всей страны вышли на улицы. Чтобы им было удобнее “заниматься революцией”, транспорт, включая поезда, был бесплатно предоставлен для их пользования. Когда бунтующая молодёжь оказалась в Пекине, всем учреждениям было приказано предоставлять им жильё, кормить и возить по Пекину в целях ознакомления с политическим движением. Ко мне в квартиру поместили шесть подростков пятнадцати лет. Я отдала им все одеяла и простыни, а сами мы спали, не раздеваясь».6

    Мао был в центре событий, в осенние месяцы он выступал перед ликующими толпами хунвейбинов восемь раз. Эти митинги-парады собирали миллионы участников. Сенсацией стал заплыв по реке Янцзы, устроенный председателем. Семидесятидвухлетний старик находился в воде больше часа, проплыв девять миль под возгласы тысяч зрителей на берегу. Благодаря быстрому течению реки, он побил десяток мировых рекордов в плавании, о чём писали газеты всего мира. Председатель мировой ассоциации пловцов с сарказмом предложил ему принять участие в следующих Олимпийских играх.7

    Лена Дин-Савва не могла уклониться от участия в рейдах хунвейбинов, но по возможности она пыталась заступаться за намеченные жертвы. «Милицейские участки выгребали из своих архивов личные дела “врагов народа” и передавали этой зелёной молодёжи. Те вламывались в указанные квартиры и дома и расправлялись с хозяевами как хотели. Тысячи людей погибли от рук подростков, которые забивали их до смерти. Когда я однажды попыталась вступиться, меня обвинили в том, что я защищаю контрреволюционера. Затем потребовали машину, чтобы увезти из дома всё дорогостоящее».8 То есть, стимул грабежа присутствовал во всех этих атаках как некий приз.

    Публичные избиения назывались «митинги критики и борьбы». Инструкции, даваемые Мао Цзедуном полиции, сводились к следующему: «Нежелательно, чтобы людей забивали до смерти… Но когда ненависть масс к врагам народа перехлёстывает через край, её удержать невозможно, так что и не пытайтесь… Нужно поддерживать постоянную связь с хунвейбинами, сотрудничать с ними, снабжать их информацией о людях пяти категорий: землевладельцы, богатые крестьяне, вредные элементы, реакционеры, правые уклонисты».9

    Понятно, что под последние три категории можно было подвести любого человека. Для рядовых злопыхателей, подверженных «болезни красных глаз» (так в Китае называют зависть), наступила звёздная пора. Достаточно было анонимного доноса, чтобы удар обрушился на твоего недруга или соперника. Окончательный выбор оставался за погромщиками. И он, как правило, был безошибочным, ибо близорукий опознаёт дальнозорких по манере поведения, по взгляду, по интонациям, по словарному запасу. Охота за ними шла по всей стране, достигала даже таких удалённых районов, как Тибет и Внутренняя Монголия. Порой шайки местных хунвейбинов сталкивались с приезжими, а порой объединялись с ними, чтобы громить храмы, убивать монахов, избивать тех, кто побогаче.10

    В городах атакам подвергались, главным образом, люди, занимавшие руководящие посты в партийных и административных учреждениях, в системе образования, в индустрии, в культурных сферах. Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Даже формальный председатель правительства страны, Лю Шаоци, испытал облегчение, когда Мао Цзедун пригласил его для дружеской беседы. Они вспоминали долгий путь, пройденный вместе, трудную работу по адаптации марксистской философии к условиям Азии. Мао очень советовал соратнику перечитать некоторые труды Гегеля и Дидро, призывал заботиться о здоровье. Лю Шаоци ушёл обнадёженный. А два дня спустя погромщики с красными повязками на рукавах ворвались в его дом и вытащили вместе с женой на «митинг критики и борьбы».11

    Свидетель описал, что происходило там. «Лю Шаоци и его жену Ван Гуанмэй окружила толпа. Хунвейбины толкали, пинали и били их. На Лю разорвали рубашку. Его дёргали за волосы. Когда я протиснулся поближе, то увидел, как кто-то заломил ему назад руки в то время, как другие старались нагнуть его вперёд… Это у них называлось “делать аэроплан”. В конце концов им удалось согнуть его пополам, и он чуть не ткнулся лицом в грязь. Его пинали и били по лицу. А солдаты из центрального полка охраны по-прежнему не хотели вмешиваться».12

    Публичные избиения Лю Шаоци продолжались несколько месяцев, на них заставляли смотреть и его детей. Толпы на стадионах ликовали, кинокамеры не останавливались, и потом ленты кинохроники разлетались по стране. Смешно думать, что Мао не видел их. В отличие от Гитлера и Сталина, предпочитавших осуществлять террор втайне, «великий кормчий» явно упивался зрелищной стороной, возрождавшей традиции римского цирка. Мучения Лю Шаоци продолжались два года, он умер в ссылке, куда его отправили под вымышленным именем, не обеспечив ни нормальным жильём, ни медицинской помощью.13

    Судьба генерала Пэндэхуая была не лучше. «Группа молодчиков ворвалась к нему в дом, схватила и доставила в столицу, где его посадили в тюрьму. Пэна мучили и избивали более ста раз, сломав рёбра, искалечив лицо и отбив лёгкие… То и дело его таскали на митинги критики и борьбы. Престарелый маршал непрерывно стонал, с трудом говорил. Из тюрьмы он написал Мао: “С самым последним приветом к вам! Желаю вам долгих лет жизни!” Он умер в 1974 году».14

    Через похожий ад прошла мать Лены Дин-Савва. Занимая важный пост в крупном индустриальном предприятии, она пыталась заступиться за подчинённых ей инженеров, объявленных «врагами народа», и за это получила ярлык «советская шпионка». Началось обычное в таких случаях «хождение по мукам». «Мать стояла часами на коленях на всех митингах, её заставляли в сопровождении бунтовщиков ходить по университетскому двору, бить в гонг и кричать “Я враг народа, хотела идти по капиталистическому пути!” Её публично унижали и оскорбляли».

    Она попыталась уехать с детьми в Чаншу, но там её арестовали прямо на вокзале. Ночью хунвейбины начали пытать её, всаживали иглы под ногти, вырывали волосы, всю ночь не разрешали встать с колен. На следующее утро все стены зданий Университета были покрыты дацзыбао, где крупными буквами перечислялись её преступления. Матери на шею повесили огромную доску с надписью “советская шпионка Лин На”. Её заставляли стоять в кузове грузовика… и стали таскать по всем учебным заведениям и по главным улицам Чанши». Не выдержав всего этого, в мае 1968 года она повесилась в камере.15

    Сотни жертв культурной революции не выдерживали мучений, кончали с собой. Общее число погибших установить невозможно, приблизительные оценки колеблются от двух до четырёх миллионов. Но Мао Цзедун не собирался останавливаться. В письме Цзян Цин он писал, что «дьяволят надо выпускать каждые семь-восемь лет… Очистительный шторм, прокатываясь по стране, возвращает ей порядок».16 Избиение старшего поколения молодёжью он интерпретировал как понятную ему «борьбу классов» и ликовал.

    Весь кошмар протекал под лозунгами «размозжим головы контрреволюционерам» и «защитим председателя Мао». Но если погромщиков спрашивали, что нужно изменить в стране, единственный вразумительный ответ, который они могли дать, был: «отменить вступительные экзамены в вузы».17 Это показывает, что сознание близоруких к этому моменту уже обнаружило тот выросший в общественной жизни барьер, который отсеивал их от дальнозорких, отсекал путь наверх. И импульс сломать, уничтожить этот барьер подогревал их разрушительную энергию.

    Активным участником и руководителем «Великой пролетарской культурной революции» был генерал Линь Бяо. В течение многих лет он оставался верным соратником «председателя Мао», занимал самые высокие посты, вплоть до поста министра обороны (1959-1971). Но, как это всегда бывает при единовластии, на самой верхушке пирамиды рано или поздно становится тесно. Подстрекаемый женой Мао Цзедун всё больше охладевал к генералу, открыто критиковал его. Понимая, что его ждёт судьба Лю Шаоци, Линь Бяо решился на побег.

    В сентябре 1971 года он и его семья тайно погрузились в траспортный военный самолёт и вылетели в направлении СССР. Наутро из Внешней Монголии пришло сообщение, что там в пустыне найдены обломки разбившегося самолёта с девятью обгоревшими трупами внутри. Причина катастрофы осталась неизвестной, скорей всего потому, что никто не был заинтересован в честном расследовании. Официальная версия: разбился при неудачной попытке аварийного приземления. Но в официальный отчёт вкралась подозрительная деталь: обломки были найдены разбросанными на площади в 10 квадратных километров. Такой разброс возможен только при случае взрыва в воздухе.18

    Мао Цзедун умер в 1976 году, и немедленно закипела неизбежная борьба за власть. Она очень скоро закончилась арестом вдовы Цзян Цин и трёх её ближайших помощников. Арестованные были отданы под суд, названы «Бандой четырёх» и объявлены виновными во всех эксцессах Культурной революции. К списку злодеев был также причислен и покойный маршал Линь Бяо. Имя «великого кормчего» осталось незапятнанным, никакого разоблачения культа личности не последовало.

В ЗАСТЕНКАХ «ОСТРОВА СВОБОДЫ»

     Въезжая в январе 1959 года на танке в Гавану, Фидель Кастро ещё не знал, что в скором времени он станет коммунистом. Полвека спустя он будет уверять своего биографа, что марксизм-ленинизм служил ему путеводной звездой с юных лет и что на бунт против Батисты его вдохновила работа Ленина «Что делать?»1 На самом деле всю информацию о коммунизме он получал от брата Рауля и Че Гевары. Плюс новейшая история Европы демонстрировала ему две привлекательные черты: уверенное распространение коммунистических идей по всему свету и безразличие коммунистических лидеров к мнениям избирателей.

    Ещё в апреле 1959 года, во время поездки по США, в ответ на вопрос ведущего программы NBC «на чьей вы стороне в противоборстве коммунизма и демократии?», он со страстью объявлял: «Демократия — мой идеал… Я не согласен с идеями коммунизма… Для меня нет сомнений, на чью сторону становиться… Неужели вы думаете, что я допущу коммунизм к проникновению в созданную мной армию?.»..2

    В этот поворотный момент Кастро не мог не оглядываться на события 1920-30-х годов в европейских странах. Там, как мы знаем, приобрели огромную силу революционные движения, нацеленные на коренные перемены в социальной структуре государств. Социалисты, коммунисты, анархисты состязались в применении насилия для расширения своего влияния. Возникновение и быстрые успехи фашистов в Италии, нацистов в Германии, фалангистов в Испании были защитной реакцией консервативных слоёв, не желавших радикального переворота. Благонамеренные готовы были терпеть насилие, применяемое Муссолини, Гитлером, Франко, потому что видели в них единственный противовес, способный остановить «красных».

    На Кубе армия, победившая Батисту, включала множество политических сегментов самого разного толка и окраски. Уже в процессе войны они нередко вступали в конфликты, доходившие до прямой конфронтации. Кастро понимал, что этих испытанных воинов невозможно приструнить уговорами, идеями, обещаниями, что очень скоро ему придётся выбирать между политическими группировками победителей. Его решение определилось фактором, перевесившим в его глазах все остальные: только коммунисты не требовали от него проведения всеобщих выборов, только коммунистическая система оставляла возможность безграничной пожизненной власти «лидера максимо». Он, ведь, ещё в университетские годы отшучивался от звавших его к себе коммунистов, говоря: «Только при условии, что я получу роль Сталина».3

    Судя по всему, решение ступить на путь присоединения к коммунистам Кастро принял в январе 1960 года. Именно тогда началась массированная национализация американской собственности на острове, объём которой превысил три миллиарда долларов. Расчёт строился на том, что в год президентских выборов правительство США не сможет принять никаких эффективных ответных контрмер. Наложенное на Кубу нефтяное эмбарго не произвело заметного эффекта, ибо в кубинские порты вскоре пошли танкеры из СССР.

    Массовый террор на острове начался уже в 1959 году. Поначалу он ограничивался охотой за сторонниками Батисты. Все, кто служил в армии диктатора и не успел снять и спрятать военную форму, становились добычей созданной Политической полиции. Мальчишек-новобранцев, вступивших в своё время в армию, потому что там платили и кормили, могли приговорить к смерти. Их привозили к мелким свежевырытым рвам, расстреливали из пулемётов, и бульдозеры быстро засыпали братскую могилу. Трупы не отдавали родственникам, опасаясь, что публичное оплакивание может привести к беспорядкам.

    В отличие от Китая, террор на Кубе не злоупотреблял зрелищными элементами. Расстрелы происходили во дворе тюрьмы по ночам, никакие фотографы или кинохроника туда не допускались. Трупы увозили в простых гробах и закапывали на удалённых кладбищах без всякой маркировки. Солдат, участвовавший в процедуре, получал 5 песо и три дня увольнительной.4

    Там, где судебная процедура имела место, она была откровенным фарсом. Циничный председатель суда объяснял обвиняемому: «Твой адвокатский менталитет лишает тебя возможности правильно понять происходящее. Всё, что скажет твой защитник, какие доказательства он приведёт, каких свидетелей попросит вызвать, не имеет никакого значения. И то, что думает прокурор или председатель суда, тоже абсолютно неважно. Приговор заранее вынесен отделом политической полиции Г-2, и нам остаётся только утвердить его».5 Закончив свою речь, председатель вернулся к чтению книги комиксов, время от времени оборачиваясь к двум судебным заседателям и показывая им самые смешные картинки. По окончании представления заседатели ставили отпечаток большого пальца рядом с подписью председателя под приговором — они были неграмотны.6

    Бывали обстоятельства, при которых судебный фарс опускался. Вдруг в коридоре тюрьмы появлялась процессия немолодых женщин, одетых в чёрное. Они шли вдоль дверных решёток, вглядываясь в лица узников. Время от времени та или другая вскидывала руку, указывала на кого-то из заключённых и восклицала: «Это он, он убил моего сына!». Такого «свидетельства» было достаточно. Обвинённого уводили и расстреливали в ту же ночь.7

    Для распознавания еретиков средневековая церковь использовала разные приёмы, руководствовалась особыми приметами. В Швейцарии секта вальденцев буквально исполняла завет Христа «не клянитесь вовсе», поэтому их обнаружить было очень просто: потребовать поклясться в чём-нибудь очевидном, и еретик выдаст себя отказом. В России 17-го века староверов обнаруживали по тому, как они осеняли себя крестным знамением — по старинке двумя перстами, а не тремя, как повелел патриарх Никон. На Кубе 20-го века присоединение к коммунистам Фиделя Кастро дало лёгкий способ обнаруживать его противников. В миллионах экземпляров были отпечатаны наклейки с надписью: «Если Фидель коммунист — я тоже». Эти бумажки следовало наклеивать на двери дома, на бампер автомобиля, на шезлонг в саду, на футболку.8

    В какой-то момент табличка с этим лозунгом была поставлена на рабочий стол одного молодого чиновника в почтовом ведомстве. По своим взглядам тот был противником диктатуры Батисты, но оставался верующим христианином. Признать себя последователем коммунизма он не мог, поэтому осмелился табличку убрать. Он ожидал, что это может грозить ему увольнением. Но он был абсолтно не готов к полному краху жизни, который последовал как кара за этот поступок.

    Несколько дней спустя он спал в своём доме, и его разбудило дуло автомата, прижатое к его щеке. Несколько агентов политической полиции вели обыск в комнате. Ничего инкриминурующего не нашли и увели молодого человека с собой, пообещав родителям, что он скоро вернётся.9

    Последовало несколько допросов, после чего его привели в комнату, где уже находилось несколько незнакомых ему людей. Всех заставили сесть рядом на скамье, включили яркие лампы и начали снимать фотоаппаратами и кинокамерой. На следующий день фотографии появились в газетах с подписью: «Банда террористов, нанятая Си-Ай-Эй и обнаруженная органами Политической полиции».10

    Молодого человека звали Армандо Вальядарес. Он вернулся домой только 22 года спустя. Его мемуары о пережитом в тюрьме можно уподобить «Архипелагу Гулагу» Солженицына. Или Дантову «Аду». «Охранники начали толкать и колоть заключённых примкнутыми штыками. Мы видели, как те побежали, и было страшно смотреть, как кровь капала с их ног, как темнели от крови штаны. Один споткнулся, упал, и охранник прыгнул на него всей тяжестью. Остальные начали пинать его, пока он не потерял сознание и не остался лежать там в луже крови».11

    Принудительный труд заключённых, конечно, имел место, но не в таких масштабах, как в СССР или Китае. «Живая цепь тянулась от каменоломни до места погрузки. Мы передавали камни из рук в руки… Иногда острые края резали ладони, но цепь не останавливалась, и вскоре мы передавали куски гранита, потемневшие от крови. Если уронишь камень, ритм движения собъётся и десятник подбежит и начнёт избивать тебя».12

    Похоже, что тюрьмы были превращены в фабрики, производившие главный цементирующий материал для постройки кастровского государства: СТРАХ. «Я лежал на полу, и они избивали меня кусками кабеля. Каждый удар был как прикосновение раскалённого докрасны железа, но вдруг я испытал самую страшную, самую свирепую боль в своей жизни. Это один из охранников прыгнул всей тяжестью на мою сломанную, пульсирующую болью ногу».13

    В книге есть фотографии узников. Рядом с именами идут краткие пояснения: «жертва биологических экспериментов; задохнулся в закрытом грузовике во время перевозки; убит при попытке к бегству; получил огнестрельное ранение в гениталии; заколот штыками; ранен девятью пулями, когда пытался помочь товарищу; руки изрублены мачете».14

    Параллельно с террором шло последовательное разрушение старой культуры. Статуи прежних президентов были разбиты, неугодные книги уничтожались. Когда друг детства команданте, Роландо Амадор, бежал с «острова свободы», он оставил дома библиотеку из двадцати тысяч томов. Вся она была отправлена в утиль. Вся коллекция музея в Карденасе, включавшая знаменитые собрания раковин, бабочек и древнеримских монет, была либо разорена, либо отправлена в Россию.15

    Чтобы направить кубинских интеллектуалов в правильное идейное русло, с ними было проведено несколько воскресных собраний в Национальной библиотеке в Гаване. Перед началом каждого собрания Кастро демонстративно расстёгивал портупею и выкладывал пистолет на стол. Символика жеста была слишком понятна каждому слушателю. Собрания походили на суд, в котором команданте был и судьёй, и коллегией присяжных.16

    Не прошло и года после победы «фиделистов», как кубинская революция «начала пожирать своих детей». Даже самые преданные сторонники и соратники Кастро по революционным боям могли вдруг оказаться за решёткой. Узники тюрьмы Ла Кабана были изумлены, когда к ним бросили Умберто Сори Марина, автора свирепого закона, по которому многие из них были осуждены. Ему грозила смертная казнь по обвинению в участии в заговоре, и его мать, в доме которой Кастро не раз обедал, бросилась к ногам команданте, умоляя пощадить сына. Тот погладил её по голове и сказал:

    —        Не бойся. Ничего плохого не случится с Умберто, обещаю тебе.

    В ту же ночь Сори Мартин был расстрелян.17

    Уже ранние наставники юного Кастро замечали, что ложь слетала с его языка легко и естественно, а порой даже и без видимой цели. Удачный обман радовал его, а разоблачение ничуть не смущало. В 1982 году, по личной просьбе французского премьер-министра, социалиста Франсуа Миттерана, команданте согласился выпустить из тюрьмы Вальядареса, который сумел к тому времени прославиться своими стихами, сочиняемыми в камере и тайно пересылаемыми на волю. Теперь нужно было объяснить миру, за что талантливого поэта продержали в камере 22 года. Состряпали легенду: он был сотрудником секретной полиции Батисты, совершил много серьёзных зверств. Подготовили для показа иностранным журналистам пакет документов с фотографией и перечнем примет: цвет глаз, рост, вес. Всё верно, тот самый Вальядарес в молодости. Только забыли, что при Батисте в стране пользовались фунтами и дюймами, указали вес в килограммах, а рост в метрах.18 Видимо, если слишком рьяно избавляешься от дальнозорких, у тебя не остаётся и сотрудников, способных правильно помнить прошлое.

    Освобождённый Вальядарес уехал в Америку и в 1988 году был назначен представителем США в Комиссии ООН по правам человека. Его книга вышла в 1986 году (русское название «С надеждой в сердце»), она была переведена на несколько языков, но, похоже, не смогла серьёзно омрачить образ легендарного борца с мировым империализмом. В своей «Автобиографии» Кастро уделяет Вальядаресу две страницы, спокойно повторяет ложь о службе в секретной полиции Батисты, добавляет к ней обвинение в подкладывании бомб.19 Не мог же он допустить, чтобы показания какого-то поэта помешали ему рассылать по всему свету отряды и целые армии «барбудос», которые учили другие народы идти «верным путём», не жалея пуль, гранат, мин, снарядов.

Комментарий девятый:

О БАНАЛЬНОСТИ ЗЛА И КРОВОЖАДНОСТИ ДОБРА

Как подковы куёт за указом указ:
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Осип Мандельштам

    «Нет ничего нового под солнцем», объявил Экклезиаст три тысячи лет назад (Эккл., 1:9). И действительно, что нового мы можем найти в волнах террора, описанных в данной главе? Вглядываясь в анналы истории, мы обнаруживаем десятки таких же массовых расправ, которые верховная власть обрушивала на лояльных, послушных подданных.

    Чаще всего жертвами становились этнические или религиозные меньшинства. Англия изгоняет евреев (1290), Испания — тоже евреев (1492), а потом и морисков (1609). Во Франции гугенотов избивают в 1572 (Варфоламеевская ночь), потом в 1685 (отмена Нантского эдикта). В России обрушиваются на староверов (1650-е), в Турции — на греков (1820-е) и армян (1915).

    Иногда террор преследовал главным образом цель наживы. Римские императоры Калигула, Нерон, Домициан сделали конфискации имущества казнённых постоянной статьёй дохода. Французский король Филипп Четвёртый хорошо нажился на разгроме рыцарского ордена Тамплиеров (1307-1312), проходившем, как положено, с публичными судами, признаниями обвинямых, полученными в результате немыслимых пыток, сожжениями. Казна Ивана Грозного очень скоро опустела бы, если бы он отказался от казней бояр, от военно-грабительских походов на собственные города Новгород и Псков, от выбивания батогами из собственных воевод тех денег, которые те награбили во время воеводства в провинции (16-й век).

    Убийства и изгнания политических противников были широко использованы римским диктатором Суллой, английским королём Генрихом Восьмым и его дочерью Марией Кровавой (16-й век), французскими якобинцами (1792-1794).

    Но в веке 20-ом произошло много такого, что могло бы изумить мудреца Экклезиаста и заставить его признать, что нечто новое иногда случается на свете.

    Сначала великие физики вгляделись в нижние слои мира материального и сумели обнаружить там огромные запасы энергии, которые, при умелом манипулировании, можно превратить в термоядерное оружие.

    В те же годы великие властолюбцы вгляделись в нижние слои мира духовного и обнаружили там в микрочастицах отдельных душ заряды дремлющей братоубийственной вражды, оседлав которую можно прорваться на вершину абсолютной власти. Но чтобы разжечь мощный пожар вражды, нужно запастись хорошей растопкой. Такой растопкой оказалась особая порода дальнозорких, которой подошло бы название «спасители человечества». Их образы кочевали уже в художественной литературе 19-го века, чаще всего в обличье революционно настроенных молодых людей.

    Выше, в Комментарии №3, уже шла речь о том, что бороться со злом, с несправедливостью, за истину, добро, свободу — занятие необычайно увлекательное! И какой престиж и славу они приносят смелым борцам! Зло и несправедливость коварны, они окружают себя прочными крепостными стенами, одолеть их нелегко. И неизбежно возникает вопрос: какие человеческие жертвы можно принести на алтарь священной борьбы?

    В литературе герой Достоевского на протяжении всего романа мучается вопросом: можно ли зарубить старуху-процентщицу ради победы добра? У Стендаля Жюльен Сорель демонстрирует приверженность простой арифметике: «я готов погубить троих ради спасения четверых». Но в реальной жизни ни Желябов, ни Каляев, ни Гаврила Принцип, ни Рамон Меркадер, ни тысячи их соумышленников и сообщников не сомневались в правомочности творимых ими кровопролитий.

    Пятеро наших героев с юности вступили в ряды смелых революционеров, преодолевали опасности, рисковали своими жизнями. И конечно, они мечтали об успехе своего дела. Кризисный момент в их жизненном пути мог наступить тогда, когда победа над понятными врагами была достигнута, а счастье человечества оставалось таким же далёким и недостижимым. Что им оставалось? Все пятеро начали сочинять себе врагов, лишь бы не лишаться своего любимого занятия.

    У крупных деспотов есть свои радости и удовольствия, которые простым людям неизвестны. Про императора Нерона, уже обожествлённого, в Древнем Риме рассказывали такую историю. Однажды он ужинал в узком кругу приближённых, и вдруг на него напал неудержимый приступ смеха. Сотрапезники спросили, что стало причиной веселья небожителя.

    —        Ох, боюсь, вы меня не поймёте, — ответил Нерон, вытирая слёзы из глаз. — Боюсь, вы не сумеете оценить юмор происходящего.

    Придворные настаивали, и тогда владыка сознался:

    —        Я вдруг представил, что каждому из вас в любой момент могу отрубить голову.

    И вновь залился звонким смехом.

    Не напоминает ли это нам радость Сталина, слушающего рассказы палачей о казни Зиновьева и Бухарина? Приветливость Мао в последней беседе с Лю Шаоци? Игру в отзывчивость Фиделя Кастро и его лживое обещание матери Сори Марина не казнить её сына?

    Максималист Нерон мечтал о том, чтобы у римского народа была одна голова и чтобы её можно было отрубить одним ударом. Но, похоже, другие тираны получают особое удовольствие от отрубания не всех голов, а лишь торчащих над средним уровнем. Этим головам остаётся в предсмертные минуты только горько сожалеть, вспоминая, сколько усилий они приложили, помогая фараону разжигать пожар вражды. И ради чего? Ради спасения человечества? А сколько голов они поотрубали сами на долгом пути?

    Пять фараонов оставили за собой такой широкий кровавый след, что нам трудно разглядеть за ним какие-то их человеческие черты. Но представляется многозначительным тот факт, что все пятеро были, как и Нерон, причастны к тем или другим видам художественного творчества. Гитлер и Сталин уже в детстве пели в церковном хоре, потом один всерьёз занимался живописью и архитектурой, другой писал стихи. Мао Цзедун оставался предан поэзии до конца жизни, даже его «Красный цитатник» сочинён поэтом. В ораторском искусстве Муссолини, Гитлер и Кастро достигли таких профессиональных высот, что им могли бы позавидовать афинские софисты и римские риторы.

    Но главным талантом и увлечением всех пятерых был шоу-бизнес. Режиссуре парадов, шествий, торжественных похорон, юбилейных торжеств, партийных съездов они уделяли огромное внимание. Даже показательные судебные процессы строились по законам зрелищ, и миллионы зрителей следили за ними с огромным вниманием, хотя исход был так же предрешён, как гибель гладиатора на арене.

    Организаторам зрелищ в цирках Древнего Рима для успеха были необходимы три элемента: оголодавшие дикие звери, послушные, беспомощные христиане и публика на скамьях, приходящая в восторг от вида растерзанных тел. Два первых элемента у наших фараонов были в наличии всегда. Чекисты, фашисты, гестаповцы, хунвейбины, фиделисты искали новые жертвы неутомимо. Мирное население было послушно и забыло, как сопротивляться произволу с оружием в руках. Зрители жаждали зрелищ. Но как узнать, какие именно жертвы приведут их в наибольший восторг?

    Мы вправе допустить, что у фараонов для решения этого вопроса не было другого компаса, кроме их собственных страстей. В своей душе они громче всего слышали голос Каиновой жажды: подавлять, унижать, даже уничтожать того, кто в чём-то тебя превосходит. Они исходили из допущения, что близорукое большинство разделяет с ними эту страсть, и оказались правы. Во всех пяти странах террор обрушился прежде всего на дальнозорких.

    Даже в Германии, где пропаганда объявляла евреев низшей расой, в верхних эшелонах идеологов циркулировала другая формула. Евреи подлежали уничтожению, потому что интеллектуально они были сильнее немцев и представляли угрозу для существования немецкого племени. Это мнение не раз выражал Адольф Эйхман в своих дневниках, которые он вёл, живя в Буэнос-Айресе под вымышленным именем, пока израильская разведка не выследила его, не похитила и не увезла на суд в Иерусалим (1960).

    Ханна Арендт в своей нашумевшей книге «Банальность зла» пытается изобразить нацистского преступника, виновного в гибели миллионов, просто послушным автоматом, выполнявшим приказы вышестоящих. Именно к этому сводилась стратегия адвоката Эйхмана на суде. Ведь долг старательного чиновника состоит в том, чтобы следовать директивам и распоряжениям начальства — разве не так? Начальство Эйхмана было судимо и казнено в Нюрнберге, возмездие состоялось — в чём же можно сегодня обвинять простого исполнителя?

    Но пятьдесят лет спустя другая исследовательница, Беттина Стангнет, сумела разыскать множество дневников, мемуаров, интервью, писем аргентинского периода, не попавших в материалы суда, и выпустила книгу «Эйхман до Иерусалима», рисующую оберштурмбанфюрера СС в совершенно другом свете. В ней перед читателем предстаёт человек, полный сильных страстей и убеждений, гордящийся своими «подвигами», видящий себя смелым воином, защищавшим любимый немецкий народ от смертельной опасности. Уничтожение шести миллионов оказалось недостаточным, объявлял он, нужно было довести число до десяти миллионов. Депортацию 400 тысяч евреев из Будапешта в Освенцим, проведённую им, называл «шедевром изобретательности… никто ни до, ни после не смог повторить чего-нибудь подобного».1

    Ханна Арендт изображала Эйхмана ничтожным бюрократом, послушно выполняющим волю вышестоящих, не потому что она поддалась демагогии его адвоката. У неё был более серьёзный стимул для написания книги именно в таком ключе. Ей нужно было преодолеть противоречие, перед которым неизбежно оказывается мыслитель и политик, всю жизнь идолизировавший свободу творческого самовыражения и самоутверждения, отстаивавший право на революционный протест. Если мы докажем, что Эйхман уничтожал евреев, действуя как механический автомат, противоречие не возникает. Если же мы допустим, что в его поведении всё было обусловлено стремлением выразить именно его самые сокровенные верования и упования, что он воображал себя творцом величайших перемен в судьбе человечества, противоречие возникает и ударяет нас в лоб обухом вопроса: «Так ли хороши и желанны политические свободы, проповедуемые нами, в государстве, густо населённом эйхманами, гиммлерами, геббельсами, сталиными, муссолини»?

    Среди дальнозорких объявить кого-то или что-то «банальным» означает низвести явление на уровень не заслуживающего внимания, не стоющего усилий по исправлению. Превыше всего дальнозоркий ценит творчество, свободное самовыражение, уникальность таланта. В своих политических взглядах склоняется к поддержке таких государственных форм, которые обеспечат максимальную охрану этих ценностей. Именно такая позиция очень часто превращает его в идеальную «растопку» для пожаров, раздуваемых потенциальными фараонами. Предъявляя устойчивым режимам невыполнимые требования расширения свобод, дальнозоркие расшатывают фундамент государства, готовят почву для революции, из хаоса которой и будут выскакивать десятки фараонов — увы, совсем не банальных.

    Чемпионат душегубов 20-го века вынес наверх трёх бесспорных финалистов: Сталина, Гитлера, Мао Цзедуна. Но это лишь до тех пор, пока мы оцениваем их «спортивные результаты» по абсолютному числу загубленных ими людей. Если же мы попробуем сравнивать состязавшихся тиранов, соотнося число жертв с численностью населения их стран, результаты могут оказаться другими. Тогда с тройкой абсолютных рекордсменов смогут соперничать камбоджийский Пол Пот, гаитянский Дювалье, иракский Саддам Хусейн, северокорейский Ким Ир Сен, ливийский Каддафи, египетский Насер, тот же Фидель Кастро. И всех их будет нелегко подвести под эпитет «банальный».

    Например, разве можно отказать в творческой оригинальности, проявленной товарищем Сталиным при использовании древнеазиатской традиции системы заложничества? Ведь он не только гарантировал послушность нужных ему людей, помещая в лагерь их близких: у Ахматовой — сына, у Цветаевой — дочь, у Пастернака — возлюбленную (Ивинскую), у Шостаковича — тоже возлюбленную (Генриэту Домбровскую), у Молотова — жену (Жемчужную). Он ещё придумал не сообщать родственникам о казни их близких, формулировать приговор судебной тройки как «заключение без права переписки». Миллионы людей, продолжая надеяться, вели себя тише воды. Заставить даже мёртвых служить своим политическим целям — разве для этого не требуется воображение?

    А Гитлер? Хорошо зная мировую историю, он мог помнить, что накануне Варфоломеевской ночи католики Парижа незаметно рисовали мелом крест на дверях своих соседей-гугенотов. Но он также хорошо знал законопослушность граждан немецкого государства. И он просто выпустил указ, обязывающий евреев самим нашить на свою одежду жёлтую звезду. Это ли не проявление творческой смекалки?

    Мао Цзедун, который во многих своих кампаниях подражал Сталину, в одном важном вопросе повёл себя по-другому. Зачем нам тратить время и деньги на строительство лагерей, тюрем, подъездных железных дорог? Мы упростим процесс до предела: пошлём палачей прямо в дома «врагов народа». И ликование народных масс было наградой изобретательному постановщику зрелищ.

    Если мы будем помнить о художественной жилке наших героев, многие их поступки могут предстать в новом свете или хотя бы получить подобие объяснения. Да, мы ценим в людях объективность, скромность, терпимость. Но кому нужен объективный, скромный, терпимый художник? Разве он может создать что-нибудь неповторимое, новое? В их мире постоянно идёт междуусобная война, царит нетерпимость к творчеству других, история искусств переполнена баталиями разных творцов и их группировок. И это просто печальный поворот судьбы, что у режиссёра Сталина оказались в руках средства довести до логического конца своё отталкивание от творчества режиссёров Мейерхольда и Михоэлса.

    Выше говорилось о том, что все пятеро фараонов не раз демонстрировали незаурядную смелость перед лицом физической опасности. Однако оставалась одна вещь, которой они втайне очень боялись: СТАТЬ ПОСМЕШИЩЕМ. А им случалось совершать много нелепых ошибок, попадаться на явном вранье, изрекать несусветную чушь, которые легко можно было подвергнуть осмеянию. И из чьих уст могла бы вырваться ядовитая стрела насмешки? Кто всегда готов острить, иронизировать, глумиться даже над великим и священным? Кто собирается по вечерам на тесных кухнях и травит анекдоты, даже про Маркса, Ленина и других вождей? Всё он, всё тот же потенциальный фракционер, изменник, диверсант, саботажник — неуловимый и вездесущий дальнозоркий. И остаётся единственный способ не стать смешным в его глазах: сделаться таким страшным, что ядовитая ухмылка замёрзнет на губах насмешника.

    В этом смысле показательна несоразмерная ненависть Сталина к Зощенко. За что можно было так свирепо накинуться на писателя, честно смешившего миллионы советских граждан, никогда не допускавшего идеологических промахов, послушно подписывавшего письма в газеты с осуждением «шпионов и врагов народа»? Сам Зощенко был изумлён, он никогда не чувствовал себя противником режима. Все обвинения в его адрес, перечисленные в докладе Жданова, выглядят жалко и неубедительно.

    Я уверен, что главной причиной ненависти «лучшего друга писателей» была опубликованная уже в 1930-е годы «Голубая книга». Когда Сталин читал включённые туда бесподобные саркастические описания монархов, тиранов, завоевателей, римских пап, он не мог не примеривать их к себе. Вот умрёшь, и непременно «пойдёшь в посмешище — найдётся щелкопёр, бумагомарака, в комедию тебя вставит… Чина, звания не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши… Я бы всех этих бумагомарак! У, щелкопёры, либералы проклятые! Чортово семя! Узлом бы вас всех завязал, в муку бы стёр вас всех, да чорту в подкладку!».2

    Пойду дальше и рискну высказать предположение, что и в судьбе Зиновьева и Бухарина роковую роль сыграл страх вождя сделаться посмешищем посмертно. Они оба к концу 1930-х были лишены всякой власти и влияния, не представляли для «Кобы» никакой угрозы, публично признавали его мудрость и правоту. Но живой свидетель, лично знавший тебя в течение двадцати лет, всегда может извлечь при желании из памяти горы совершённых тобой глупостей, промахов, смехотворных заявлений, не говоря уже о прямых преступлениях. Допустить, что его давнишние оппоненты переживут его и потом дадут волю своим острым перьям, вождь просто не мог. То же самое двигало им, когда он отправлял убийц к Троцкому, который как раз к 1940 году, находясь в Мексике, заканчивал двухтомную биографию своего врага.

    Наследники фараонов постепенно обнаруживали, что избавляться от дальнозорких можно и более мягкими способами, чем террор: открывая возможность для эмиграции. Беспрецедентная кампания по выезду советских евреев «для воссоединения семей», начавшаяся в 1972 году, дала возможность уехать почти двум миллионам, это выпустило накопившийся пар и позволило режиму просуществовать ещё пятнадцать лет. Примеру СССР последовал Кастро, в апреле 1980 года он разрешил уехать с острова 125 тысячам желающих, на американских кораблях, спешно перевозивших их во Флориду из порта Мариэль. Операция на официальном языке называлась «избавление от мусора». К толпе рвущихся на свободу добавили 25 тысяч уголовников, среди которых было несложно замешать пополнение для кубинской агентуры в США. Дальнозорким вьетнамцам так и не удалось найти постоянного пристанища в мире, но они продолжали бежать из страны по морю миллионами после падения Сайгона.

    Вечное противоборство дальнозорких и близоруких привело в 20-ом веке к распаду нескольких государств. Та половина, в которой возобладали дальнозоркие, начала стремительно процветать и обгонять другую половиу по всем экономическим показателям. Люди продолжали с риском для жизни перебегать из Восточной Германии в Западную, из Северной Кореи — в Южную, из Китая — в Тайвань и Гонгконг. То же самое происходило и во Вьетнаме в период 1954-1963, пока в борьбу не вмешались Соединённые Штаты.

    После ухода французов из Индокитая (1954) страна распалась на две части. В северной укрепились коммунисты во главе с Хо Ши Мином, в Южной к власти пришёл решительный националист Нго Динь Дьем. Он приложил усилия к тому, чтобы помочь обосноваться на юге миллиону вьетнамцев, бежавших с севера от «красных». Его методы правления были вполне диктаторскими, однако при президенте Эйзенхауэре американская администрация смотрела на это сквозь пальцы и помогала Южному Вьетнаму деньгами и оружием.

    Но правительство Джона Кеннеди, исповедовавшее либерально-демократические идеалы, воображало, что с мировым коммунизмом можно бороться, не нарушая принципов гуманности и демократии. Оно нашло президента Нго Динь Дьема недостаточно «добрым» и поддержало заговор южновьетнамских генералов. В первых числах ноября 1963 года Нго Динь Дьем был свергнут и убит. Этот исторический эпизод непременно должен быть включён в исследование темы «кровожадность добра», если такое исследование когда-нибудь состоится.

    Начать его надо будет издалека, со времён, скажем, Блаженного Августина, который демонстрировал свою доброту, утверждая, что для еретика гораздо лучше сгореть один раз в пламени земного костра, чем страдать вечно в геене огненной. Все крестовые походы должны найти место в таком исследовании, включая походы детей, — ведь все они были нацелены на добрую помощь братьям христианам в Палестине. Следует также пересмотреть историю инквизиции: ведь она передавала осуждённого в руки светских властей, с призывом не забывать о доброте: «наказать с возможной мягкостью» (эта формула подразумевала костёр). Не забыть бы и доброту русских императоров в 18-19 веках, избегавших применять смертную казнь в России, но разрешавших заменять её безграничным числом ударов кнута или шпицрутенов. И когда исследователь дойдёт до века 21-го, его не должен смущать тот факт, что торжество добрых намерений слишком часто оборачивалось серьёзными кровопролитиями.

    Сегодня защитники добра имеют на вооружении лучшие ракеты, самые большие авианосцы, новейшие танки, быстрейшие самолёты. Их порой встречают непониманием, подозревают в корыстных намерениях. Но будем надеяться, что рано или поздно жители Белграда поймут и признают, что два месяца в 1999 году их подвергали бомбёжкам абсолютно бескорыстно. А жители Ирака возблагодарят за все разрушения и жертвы, причинённые вторжением США и гражданской войной. А граждане Ливии научатся ценить демократию и перестанут убегать из своих разбомбленных городов. А афганский пастух поймёт, что пилот в вертолёте, сбрасывающий ему на голову шрапнельные гранаты, желает ему только добра.

    Какая всё-таки сила — добро!

    Неправ был философ Владимир Соловьёв, давая своей главной книге название «Оправдание добра». Добро не нуждается в оправданиях. Наоборот, оно само служит лучшим оправданием многих кровопролитий и массовых убийств.

П р и м е ч а н и я:

«Канта — на Соловки!»

  1. Радзинский Эдвард. «Сталин» (Москва: Вагриус, 1997), стр. 328.
  2. Там же, стр. 327.
  3. Хлевнюк Олег. «Сталин. Жизнь одного вождя» (Москва: АСТ, 2015), стр. 191.
  4. Радзинский, ук. ист., стр. 318.
  5. Хлевнюк, ук. ист., стр. 221.
  6. Churchill, Winston. Memoirs of the Second World War (Boston: Houghton Mifflin Co., 1987), р. 130.
  7. Conquest Robert. The Great Terror (New York: Oxford University Press, 1990), р. 450.
  8. Суворов Виктор. «Ледокол» (1968-1981).

В итальянских тюрьмах

  1. Leeds, Christopher. Italy under Mussolini (Avon, England: Wayland Publishers, 1972), p. 87.
  2. Хибберт, Кристофер. «Бенито Муссолини. Биография» (Ростов-на-Дону: Феникс, 1998), стр. 69.
  3. Там же, стр. 76.
  4. Leeds, op. cit., p. 88.
  5. , p. 89.
  6. , p. 79.
  7. , p. 81.
  8. , p. 82.
  9. , p. 78.
  10. , p. 84.
  11. , p. 86.
  12. , pp. 104-105.
  13. , p. 98.
  14. Хибберт, ук. ист., стр. 88, 93.

«Книги — в костёр, евреев — в газовые камеры» 

  1. Wagner, Richard. A Compendium of Prose Works on Music and Drama (New York: E.P.Dutton & Co., 1980), pp. 58, 52.
  2. Ford, Henry. The International Jew. The World’s Foremost Problem (CT, Mansfield Centre: Martino Publishing, 2011).
  3. , p. 6.
  4. Кох-Хиллербрехт, Манфред. «Homo-Гитлер. Психограмма диктатора». (Минск: Попурри, 2003) стр. 197.
  5. Kershaw, Ian. A Biography (New York: W.W. Norton & Co., 2008), р.302.
  6. , pp. 279, 289, 290.
  7. Mann, Thomas. Diaries 1918-1939 (New York: Harry N. Abrams, Inc., 1982), рр. 148, 153, 181.
  8. Розеншток-Хюсси Ойген. «Великие революции. Автобиография западного человека» (Tenafly N.J.: Hermitage Publishers, 1999), стр. 187.
  9. Mann, op. cit., p. 161.
  10. Кох, ук. ист., стр. 24.
  11. Там же, стр. 27.
  12. Там же, стр. 39.
  13. Там же, стр. 104.

Под палками хунвейбинов

  1. Панцов, Александр. «Мао Цзедун» (Москва: «Молодая гвардия», 2007), стр. 664.
  2. Там же, стр. 671.
  3. Дин-Савва Лена. «Из Москвы да в Пекин» (Тенафлай: Эрмитаж, 1999), стр. 177.
  4. Там же, стр. 184.
  5. Панцов, ук. ист., стр. 672.
  6. Дин-Савва, ук. ист., стр. 233.
  7. Панцов, ук. ист., стр. 675.
  8. Дин-Савва, ук. ист., стр. 234.
  9. Salisbury, Harrison E. The New Emperors. China in the Era of Mao and Deng (Boston: Little, Brown & Co., 1993), p. 248.
  10. , p. 237.
  11. , p. 268.
  12. Панцов, ук. ист., стр. 680.
  13. Там же, стр. 682.
  14. Там же, стр. 680.
  15. Дин-Савва, ук. ист., стр. 236, 238.
  16. Salisbury, op. cit., p. 247.
  17. , p. 237.
  18. Панцов, ук. ист., стр. 709.

В застенках «Острова Свободы» 

  1. Castro, Fidel & Ramonet, Ignacio. My Life. A Spoken Autobiography (New York: Scribner, 2006), р. 90.
  2. Valladares, Armando. Against All Hope. A Memoir of Life in Castro’s Gulag (San Francisco: Encounter Books, 2001), p. 4.
  3. Geyer, Georgie Anne. Guerrilla Prince. The Untold Story of Fidel Castro. (Boston: Little, Brown & Co., 1991), p. 52.
  4. Valladares, op. cit., p. 34.
  5. , p. 26.
  6. , p. 23.
  7. , p. 28.
  8. , p. 3.
  9. , p. 1.
  10. , p. 7.
  11. , p. 43.
  12. , p. 194.
  13. , p. 135.
  14. , pp. with photos.
  15. Geyer, op. cit., p. 326.
  16. , p. 285.
  17. Valladares, op. cit., p. 27.
  18. , p. 337.
  19. Castro, op. cit., pp. 448-450.

О банальности зла и кровожадности добра 

  1. Stangneth, Bettina. Eichman Before Jerusalem. New York: Alfred A, Knopf, 2014.
  2. Гоголь Н.В. «Ревизор» (Москва: Гос. Изд. Худ. Литературы, 1949), т. 4, стр. 89.

 

Share

Игорь Ефимов: Пять фараонов двадцатого века. Групповой портрет с комментариями: 2 комментария

  1. Sava

    Продолжающееся раскрытие темы о истории зарождения Зла, его широкого распространения и воплощения фараонами ХХ века, представленного Вами, уважаемый Игорь Ефимов, в дополнительных главах книги, воспринимаются убедительно аргументированными. Ваш особый взгляд на проблему, с глубоким анализом комплекса различных факторов ее определяющих( исторических, социальных, политических, психологических, нравственных и т.п…), расширяет наше представление о потрясших мир трагедиях и катастрофах века и чудовищном облике монстров их учинивших. Не вызывает сомнения, что обсуждаемая острая и актуальная тема вызовет большой интерес и привлечет внимание, широкого круга читателей.
    1.Среди представленных сюжетов изуверских методов и стиля властвования тирана Сталина особо изощренным, по уровню воздействия на психику задавленных покорностью воле диктатора подданных и принужденных славить его величие, представляется его необыкновенно высокая способность удерживать их в страхе. Планировал и осуществлял он это расчетливо и дифференцировано. Тех ,кого маниакально подозревал в нелояльности- путем откровенного вселения в их души реальной угрозы неизбежной жестокой расправы. Они же чаще всего становились невинными жертвами его растрельных указов. Всех прочих – путем косвенного воздействия на психику разными ухищренными способами, создавая в подсознании ощущение возможной опасности. Так обеспечивалась нерушимость его единоличной власти.
    Преуспел тиран и в умении нахождения путей выхода из сложных, опасных ситуаций, угрожающих сохранению надежной стабильности его самовластию. Средство-поиск врагов. Он не отличался особым разнообразием вариантов. Ими обозначались либо “агрессивные” империалисты, либо “злонамеренная еврейская мировая закулиса”. Нередко, и те и другие одновременно.
    Решения чаще всего отыскивались путем использования репрессий против евреев. Это проще и действеннее, ибо массовый “одобрямс”всегда был гарантирован.
    Воскресение живучести Фараона N1, точнее-его великого дела, периодически становится потребностью современных его последователей с полу утаенной вожделенной мечтой стать новым Фараоном. О том как это воспринимается поэтом Л. Быковым в его родном отечестве приведено в сочиненном им стихе:
    Разъяснительное.
    Но люди могут быть свободны, лишь если кто-нибудь сидит.

    Дмитрий Быковь
    Нигде спектаклей не отменят, чтоб убедить Басманный суд, ничьих усилий не оценят и репутаций не спасут. Не то что власти сумасбродны, не то что правит троглодит*, — но люди могут быть свободны, лишь если кто-нибудь сидит. Конечно, это принцип скотский, утеха трусов и зверей, — когда посажен Малобродский, свобода кажется острей; пусть это будет Корогодский, пусть это будет Бродский, Троцкий, пусть это будет Заболоцкий, не обязательно еврей… В России, скажем беспристрастно, всегда и всем грозит тюрьма; свобода — следствие контраста, как тупость — лучший фон ума. Мы все настолько несвободны по нашей матрице самой, что наши вольности пригодны лишь по сравнению с тюрьмой. И в силу этой же причины, при общей кротости телят, такие страшные мужчины Россией издавна рулят. Они в таком вещают тоне и так взрывают все мосты, что мы всегда на этом фоне умны, гуманны и чисты. Мы потому-то их и терпим, — и сам я втайне к ним влекусь, — что кислое в сравненье с терпким почти что сладостно на вкус. Кто мы без этакого фона? Поступки, лирика, кино — все примитивно, и конформно, и неталантливо давно; а погляди на наши власти, что хуже всяческой хулы, — и мы, ходячее несчастье, уже титаны и орлы!

    Все это здраво понял Сталин: любовь не купишь калачом. (Он был отнюдь не гениален, но догадался кой о чем). И я предположить рискую, что, соотечественник мой, любить возможно жизнь такую лишь по контрасту с Колымой? Ведь если заперта граница и полки пасмурно пусты, то Крым — вполне такая Ницца… а уж на фоне мерзлоты! Все отравили — хлеб и воду, лишили смысла самый труд, но сильно чувствуешь свободу, когда соседа заберут. Когда кого-то арестует верховный наш синедрион, то если кто и протестует, то, может, пять на миллион.

    Все остальные только рады, повсюду тосты и пальба: нет у раба иной награды, чем вой соседнего раба.

    И мне особенно отрадно в привычной нашей борозде, что все настолько тут наглядно: куда наглядней, чем везде. Наш главный символ, в самом деле, — кого тут дальше оскорблять?! — больной, прикованный к постели, причем наручниками, ать… И вся страна лежит под стражей, в приемный брошена покой, — причем под стражей очень ражей, довольно сытою такой. И мы — на столь печальном фоне, как обезноженный колосс, — годны к труду и обороне и смотрим в зеркало без слез… Нас тянет к чуждым урожаям, в края Годаров и Арто, однако мы не уезжаем: ведь здесь мы ах, а там мы кто?! И вся российская элита — элита только потому, что смотрит в общее корыто, а видит койку и тюрьму. Она покуда не закрыта, почавкать ей разрешено, и потому она элита, а остальные так, говно.

    Мы только здесь себе любезны, творя наш вечный маскарад; Россия — мир в соседстве бездны, мир наизнанку, массаракш; его единственный фундамент — и больше нету ни черта — не президент и не парламент, а только эта мерзлота, и вертухай, и ватник драный. И нету символа верней, чем эта койка под охраной и зэк в наручниках на ней.

    2. Глава: КНИГИ В КОСТЕР,ЕВРЕЕВ-В ГАЗОВЫЕ КАМЕРЫ.
    В достаточной мере отражает суть и содержание стратегической программы фюрера по ОРЕВ. И последовательных, строго организованных способов ее эффективного осуществления. Гитлер слишком хорошо знал и чутко улавливал настрой большинства своих подданных. Его МАИН КАМПФ попала в цель. Была достигнута вожделенная мечта фюрера: НАРОД и НАЦ.-СОЦ. ПАРТИЯ –ЕДИНЫ. Ее результатом явилось все то, что свершилось. Сгорели книги, творения прославленных деятелей науки и культуры, репрессированы и уничтожены многие их авторы. Некоторым удалось своевременно сбежать (Т. Манн, А. Эйнштеин и др.). И самое страшное -это Трагедия и Холокост еврейского народа.
    3.Методы властвования всех прочих фараонов во многом схожи с их фаворитами, Гитлером и Сталиным. Они им уступали в уровне проявления антисемитизма и причиненного евреям бед и страданий. Наверное, лишь потому, что в их странах они были менее заметны по численности, но в основном из прагматичных соображений. Чернорубашечники у Муссолини не слишком следовали этому принципу. До определенной поры проявлял подобный прагматизм и Сталин.
    В определенной мере, это способствовало ему противостоять неудержимому напору могучего и умелого Гитлера и одолеть его.( конечно же, в первую очередь благодаря помощи союзников) В этом отношении он оказался хитроумнее супостата. Будь фюрер таким же, то исход схватки злодеев предсказать было бы трудно ,с учетом возможности фюрера с большей вероятностью опередить союзников в создании атомной бомбы. Особым своеобразием метода усмирения подозреваемых в непокорности ему соплеменников отличился китайский Фараон в своей «Культурной Революции» с дикими , озверевшими бандами хунвейбинов. Переусердствовал в стремлении не отстать от лидеров жестокого произвола своих почитателей ,Гитлера и Сталина, отмечен и Ф. Кастро.
    Упомянутая в тексте веселая байка о иезуитском высказывании НЕРОНА, видимо, пришлась бы по нраву всем фараонам.

    1. Sava

      • К Комментарию:

      «О банальности зла и кровожадности добра »

      • 1. Полагаю. что приоритетной потребностью властителей разных мастей во все времена являлась забота об удержании и укреплении власти. Все прочие их задачи и меры по их реализации служили обеспечению этой цели. Главная среди них – удержание в покорности подданных. Средством ее достижения при диктаторах служило в основном устрашение подданных неизбежной жестокой расправой. Развязываемые войны, террор и подавление свобод- основные факторы возбуждающие зарождение Зла.
      •Они обрели особо широкий размах в ХХ веке в деяниях упомянутых фараонов. Изощренные способы реализации ими злодейских замыслов представлены в главе вполне убедительно. В том числе и их побудительные мотивы по упомянутому изуверскому греху Каина.
      •Масштабы по уровню причиненного фараонами зла человечеству превосходят все мыслимые воображаемые пределы. Этому их “достижению» способствовал прогресс науки и техники.
      • В отношении оценок злодеяний, совершенных подручными фюрера, в частности Эйхманом, показательны противоположные мнения Х. Аренд и Б. Стангнет. Права- последняя.
      •2. За Добрым началом принято признавать предпринимаемые усилия, препятствующие распространению Зла, или воинственно противостоящие ему. Но, схватка злодеев, Г.и.С., хотя и пропагандировалась его сторонниками именно таковой, по существу этому не соответствовала. Также не соответствовали критерию Добра революционные благозвучные лозунги большевиков: “Свобода, Равенство и Братство”,как и вся прочая подобная агитационная их дребедень. рассчитанная на восприятие темной толпой У прочих Фараонов, нацистов и фашистов в том числе, картина такая же. Среди них безусловным призером в достижении массовой ( почти поголовной) сплоченности народа вокруг идеи фактически абсолютного, по своей сущности, Зла, явился фюрер нацистов. Он, с дьявольской изощренной гениальностью придумал и воплотил в жизнь иезуитский способ принятия подданными идеи обретения социальных благ, посредством осознанного причинения Зла другому народу. О том, как это произошло изложено в исследовании историка Гетца Али: НАРОДНОЕ ГОСУДАРСТВО ГИТЛЕРА.
      • tp:/www.morethanonelife.com/ldquo10531072108810861076108510861077-10751086108910911076107210881089109010741086-10431077108810841072108510801103rdquo.html
      Юдофобская идея Гитлера пришлась по нраву также многим до поры затаившимся в своей злобе к евреям антисемитам прочих народов Европы, попавших под оккупацию нацистов. Особо широким размахом отличился на уровне Холокоста геноцид евреев , учиненный многими представителями местного населения в оккупированных зонах советской России. (см. Хона Лейбовичюс. Холокост, Россия, предыстория )
      https://ru.delfi.lt/opinions/comments/hona-lejbovichyus-holokost-rossiya-predystoriya.d?id=80211563

      Оригинальную версию формирования Зла и возведения его в абсолют, у наделенного от рождения к такой склонности дорвавшегося до власти тирана, предложил Герман Гессе (роман: СТЕПНОЙ ВОЛК). Своего героя, одаренного от природы множеством разных талантов, прототип Гитлера, он наделил разбалансированным уровнем обладания, и способностями к проявлению, добрых и злых качеств, с приоритетом в пользу последних. Поступки, поведение, образ жизни, идейные взгляды и высокий интеллект, приписываемые ему автором, дают основание принимать такую версию возможной, но не обязательной.
      Но, может быть, в таком качестве-гения Зла, фюрер воспринимается самым страшным и опасным среди прочих фараонов Чудовищем.

      Полагаю, что носителями Добра по существу могут быть лишь отдельные личности или группы лиц, испытывающие истинную, иногда даже острую потребность самоотверженно творить добрые дела, в том числе и сопряженные с большим риском для жизни. Праведники народов мира- одни из них. Во всех прочих случаях взаимодействия между разными общественными, политическими, государственными и прочими людскими объединениями понятия Добра и Зла весьма условны, расплывчаты и неопределенны.
      • Они нередко соседствуют с размытыми границами и превращаются в свои противоположности. Таковыми были упомянутые призывы революционеров. Их содержание наполнено справедливым добрым смыслом, а реальное осуществление, в режиме диктатуры пролетариата,- несомненное Зло. В случае с нацистским переворотом в Германии откровенно звучащая злобной ненавистью к евреям программа Фюрера была воспринята его народом с радостным ОДОБРЕНИЕМ и ликованием. Немцы обрели .как им представлялось,» Добро», за счет причинения Зла другому народу. Мораль и Совесть, при этом, оказались, без малейших сомнений, выброшенными за негодностью на свалку.

      Злобная по откровенному замыслу тирана антисемитская сталинская программа запущенная в СССР, также была поддержана массовым одобрением его подданных.Сработал однозначно принцип греха Каина, в чистом виде. У многих, прямо, или косвенно причастных к учинявших Зло евреям были не бесплодные ожидания и надежды о возможности обретения » Добра», которыми ранее .якобы. владели многие евреи. ( должности, заработки, имущество и т.п.).

      В таком смысле воспринимают понятие “Добро” огромная масса бездуховных особей людского племени. Есть и другие подобного типа примеры. Под видом добрых намерений правительство США и их союзники, в целях принуждения нацистов и их сателлитов к капитуляции , беспощадно бомбили гражданские объекты городов Германии и Японии, в том числе атомным оружием. При этом ,не считаясь с неизбежными массовыми жертвами ( многими сотнями тысяч) среди мирного населения. Зная об этом, послевоенное поколение победителей не испытывает потребности и не проявляет готовности к покаянию за свершенные грехи своих отважных предков. Быть может , это спорный, граничащий между Добром ( прекращения кровопролития) и Злом- средством его достижения, вариант по оценке совершенной жестокости. Войны ведутся без сантиментов. Кровожадные фараоны, абсолютные носители Зла. Стремящаяся к свободе большая часть цивилизованного человечества не владеет способом остановить его распространение. Геном фараоноподобных, должно быть, столь же устойчив и не истребим, как наследие дебилов и Даунов.




Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

AlphaOmega Captcha Mathematica  –  Do the Math
     
 
В окошко капчи (AlphaOmega Captcha Mathematica) сверху следует вводить РЕЗУЛЬТАТ предложенного математического действия