© "Семь искусств"
    года

548 просмотров всего, 2 просмотров сегодня

Важна не сама должность и, уж конечно, не ее название — по-настоящему важное значение имеет близость к особе монарха. Позиция Томаса Уолси давала ему место в Тайном Совете при короле Генрихе Восьмом. Он стал попадаться королю на глаза, понравился ему и начал получать всякие особые поручения.

Борис Тененбаум

ТЮДОРЫ

(продолжение. Начало в № 12/2011)

Глава 2
«Король-подкидыш», 1485–1509

I

Борис Тененбаум

Согласно пьесе Шекспира «Ричард Третий», злодею непосредственно перед битвой было видение: к нему обращались души людей, им погубленных. И они предвещали ему гибель с рефреном, повторяемым каждой тенью:

«…Казнись, дрожи! Отчаянье и смерть!..»

А потом они обращались к претенденту на престол Англии, отважному графу Ричмонду, будущему королю Генриху Седьмому, со словами ободрения и надежды. Вот что говорит в пьесе тень казненного Ричардом Третьим герцога Бекингема:

(Ричарду)

В разгаре битвы вспомни Бекингема
И, устрашась грехов своих, умри!
Перелистай во сне свои злодейства!
Ты, окровавивший земную твердь,
Казнись, дрожи! Отчаянье и смерть!

(Ричмонду)

Тебе на помощь не успел прийти я,
Но знай, — помогут силы всеблагие.
Бог за тебя и ангельская рать,
Кичливому врагу не устоять.

Ну, дальше в пьесе все и идет по предначертанному «…Богом и ангельской ратью…» плану:

Шум битвы. Входят, сражаясь, король Ричард и Ричмонд.
Ричмонд убивает короля Ричарда и уходит.

Здорово сказано, правда? Убивает и уходит … Ну, а дальше, после того как герой и спаситель поразил злодея и негодяя собственной рукой, дела идут как по маслу:

Войска короля Ричарда бегут. Трубы.
Входят Ричмонд, Стенли с короной в руках, лорды и войска.

Ричмонд:

Хвала творцу и нашему оружью,
Мои победоносные друзья!
Бой выигран. Издох кровавый пес.

Стенли:

Отважный Ричмонд, честь тебе и слава!
Вот — с головы кровавого злодея
Украденную им я снял корону,
Чтоб ею увенчать твое чело.
Носи — себе на радость, нам на счастье.

В общем, Стенли вручает Генриху, графу Ричмонду, корону, делает это в присутствии «…вошедших лордов и войск…» — и уж теперь все будет хорошо, и никаких дальнейших проблем не предвидится.

Ну, на самом деле все было не так.

Начнем с того, что соперники, Генрих и Ричард, лицом к лицу не сходились, и для Генриха это было большой удачей. Ричард Третий славился как воин и боец, Генрих Тюдор в крупном сражении был впервые, так что скорее всего Ричард его попросту убил бы. Но встретиться на поле брани им не довелось, и Ричарда солдаты его врага одолели только тем, что навалились целой кучей.

Далее — у лорда Стенли, конечно, были хорошие основания поднести корону человеку, который как-никак был сыном его жены… Но у остальных лордов имелись вопросы. В Англии Генриха Тюдора не знали, он жил в эмиграции, в Бретани. Если он претендовал на корону как отпрыск дома Ланкастеров и как сын своей матери, леди Маргарет Бофорт, то почему корона должна принадлежать ему, а не ей[i]? На такого рода вопросы надо было отвечать — и вот тут Генрих показал себя мудрым политиком.

Он провозгласил себя королем на поле боя.

А потом, вступив в Лондон, специальным парламентским постановлением утвердил престол за собой и своими потомками безо всякого обоснования. Таким образом, он, подобно Вильгельму Первому, основателю династии норманнских королей, становился королем Англии по праву завоевания.

«Право копья» — ну, что же. Это известно с незапамятных времен.

II

Современник установления власти Тюдоров в Англии Филипп де Коммин писал в «Мемуарах»[ii]:

«…Господь очень быстро послал королю Ричарду врага, у которого не было ни гроша за душой и, как кажется, никаких прав на корону Англии — в общем, не было ничего достойного, кроме чести; но он долго страдал и большую часть жизни провел пленником…»

Король Генрих Седьмой, конечно же, знал о таком о себе мнении — «…никаких прав, кроме чести…». «Право копья» — конечно, штука хорошая. Но что взято копьем, копьем же может быть и отнято. Нужно было основание покрепче, и оно нашлось.

Генрих женился. Он вступил в брак с Елизаветой, дочерью короля Эдуарда Четвертого Йорка, племянницей Ричарда Третьего и сестрой двух сгинувших в Тауэре юных принцев. Вот тут он и «вспомнил», что он — отпрыск Ланкастеров. И включил и красный цвет Ланкастеров, и белый цвет Йорков в одну эмблему, в «Розу Тюдоров»[iii].

Однако и тут он проявил осторожность — создавать впечатление, что его права на трон основаны на правах его жены, ему не хотелось. И он потянул время, и свадьбой порадовал своих добрых подданных только в январе 1486 года, и короновал супругу не сразу, а только в конце 1487 года, через добрых два года после заключения брака.

И опять-таки — обратим внимание на хронологию. Генрих велел считать начало своего царствования с даты, предшествовавшей битве при Босворте. Он считал нужным подчеркнуть, что все-таки не все построено на праве завоевания, — и к тому же он получал в руки важный инструмент давления на английскую знать: всякого, вставшего на сторону короля Ричарда Третьего, он мог обвинить в государственной измене. Важным обстоятельством было и то, что этим инструментом давления он, как правило, НЕ пользовался, оставляя его про запас. Даже законного наследника Ричарда III, графа Линкольна — и то не тронули. Милосердие иной раз бывает столь же полезно, сколь иногда бывает полезна жестокость — те сторонники Йорков, кто имел основания опасаться короля Генриха Тюдора, получили наглядный пример: король не мстителен.

Интересно, что свое происхождение из Уэльса Генрих VII не прятал, а, наоборот, подчеркивал. Даже в официальных документах использовал валлийский (а не просто уменьшительный) вариант своего имени — Нarry — и старшего сына назвал Артуром, на кельтский лад. Генриху Седьмому удалось добиться того, что его признал Рим. И не просто признал. Святой Престол выпустил декларацию, согласно которой всякий, кто оспаривал бы права истинного короля Англии на ее престол, подлежал отлучению от Церкви.

Трудно переоценить важность этого дипломатического достижения — теперь король имел на своей стороне всех епископов Англии, со всем их богатством и влиянием.

Нужные люди были щедро вознаграждены. Генрих VII даровал своему дяде Джасперу титул герцога Бедфорда, Томас Стенли, отчим нового государя, был пожалован титулом графа Дерби. В общем, режим укрепился настолько, что Генриха Тюдора перестали называть «королем-подкидышем» и стали именовать просто «королем».

А потом пошла череда самозванцев.

III

Среди жертв террора, который Ричард Третий развернул при захвате власти, самыми видными оказались его племянники, малолетний король Эдуард V и его брат Ричард, герцог Йоркский. Мальчики были заключены в Тауэр — и там исчезли. Поскольку никто не знал, что с ними сталось, они были бы очень подходящей маской для всякого, кто решился бы на мятеж. Но после воцарения Генриха Седьмого возник и еще один кандидат на роль маски — внук герцога Кларенса, Эдуард Уорик. За него выдали мальчишку примерно тех же лет, по имени Ламберт Симнел — и дело зашло так далеко, что в 1487 году власти озаботились показать народу настоящего Эдуарда Уорика.

Это, конечно, не помогло — как опровергнуть слухи, если им хотят верить?

Заговор, в сущности, повторял план самого Генриха Тюдора — на континенте Европы было сформировано некое войско, в Ирландии была осуществлена высадка, претендента привезли в Дублин, и в мае 1487 года он был коронован под именем Эдуарда VI. Акт коронования был торжественно подтвержден парламентом Ирландии, собравшимся в Дрохеде, был начат выпуск монеты «Эдуарда VI, короля Англии и Ирландии».

За мятежом стоял граф Линкольн, помилованный наследник Ричарда Третьего.

В общем, у деревеньки Стоук-Филд произошло наконец решительное сражение. Авангард королевского войска возглавлял верный Генриху Седьмому граф Оксфорд, повстанцы были разбиты, и дальше начались обычные в таких случаях аресты и расследования. Среди погибших был и граф Линкольн. Ламберт Симнел и его опекун, священник Ричард Саймон, были захвачены в плен. Вообще-то простолюдинов, пойманных с оружием в руках, королевское правосудие обычно немедленно отправляло на виселицу.

Саймо как духовное лицо смертной казни не подлежал, так что его просто упрятали в тюрьму, обязав при этом публично покаяться. А вот в отношении самого претендента на престол королем Генрихом был сделан расчетливый ход. Мальчишке было всего 10 лет, сам по себе опасности он не представлял — и Генрих отправил его на королевскую кухню в качестве подручного. Тем самым было наглядно продемонстрировано и милосердие короля, и абсурдность притязаний Ламберта.

Ну, не наказывать же мальчишку-поваренка за государственную измену?

Второй мятеж, к сожалению, был куда серьезней. На этот раз в роли самозванца был выставлен Перкин Уорбек, слуга в доме торговцев шелком. Его кандидатуру избрали йоркисты, потому что считалось, что он похож на подросшего Ричарда, герцога Йоркского — младшего из двух пропавших в Тауэре принцев.

Вот тут уже королю Генриху стало не до шуток — самозванца признали как законного короля Англии все недруги Генриха Тюдора — и король Шотландии, Джеймс Четвертый, и король Франции, Карл Восьмой, и даже император далекой от Англии Священной Римской империи германской нации, Максмилиан Габсбург.

B 1495 году мятежники высадились в Англии и пошли на Лондон — их удалось разбить буквально на пороге столицы, на расстоянии менее одного дневного марша от Вестминстера. Уорбек был захвачен и посажен в Тауэр, позднее его повесили. Но сам по себе самозванец был мелочью, не стоящей внимания. Куда больше забот вызывали примкнувшие к восстанию лорды. Одним из них был Уильям Стенли, брат Томаса Стенли, графа Дерби.

Его судили и казнили. В числе судей был и его брат, который голосовал за обвинительный приговор. Заодно казнили и графа Эдуарда Уорика. Вот он был абсолютно ни в чем не виноват — из 24 лет своей жизни добрую половину он провел в заключении, и то ли в силу этого, то ли от природы, но соображал он очень плохо и ни в какие заговоры сам по себе вмешаться просто не мог. Однако из него могли сделать следующую «куклу» — как-никак, в жилах графа Уорика текла кровь Плантагенетов. Его тоже судили неизвестно за что и казнили. Это было первое юридическое убийство эпохи Тюдоров.

Как мы увидим позднее — далеко не последнее.

Генрих VII правил долгие годы, с 1485-го по 1509-й. В 1502 году он женил своего старшего сына на испанской принцессе, Катерине Арагонской, a дочь, Маргариту, выдал замуж за короля Шотландии. Это был дальновидный шаг — теперь шотландцам было не с руки поддерживать мятежников вроде Перкина Уорбека.

С испанским браком ему повезло куда меньше — принц Артур умер вскоре после своей свадьбы. Его жена, принцесса Катерина, осталась в Англии. То ли сама принцесса предпочла остаться у своего свекра, то ли он не захотел ее отпустить домой в Испанию, потому что это повлекло бы за собой проблемы с выплатой уже полученного огромного приданого — а короля Генриха Седьмого в Англии уже давно звали не «королем-подкидышем», а «королем-скупердяем».

Но как бы то ни было, a тот факт, что вдова принца Артура осталась в Англии, окажется впоследствии событием огромного значения.

Глава 3
Весна Тюдоров

I

В Англии есть популярное выражение — «…зима тревоги нашей позади…». Это цитата из пьесы Шекспира «Ричард Третий», и выражение настолько вошло в английский язык, что американский автор, Джон Стейнбек, назвал так свою известную книгу, и ему не пришлось объяснять ее название даже в США, стране, не больно-то отягощенной классическим образованием. На круг, это идиома, означающая поворот к лучшему — фигурально говоря, от зимы к весне и солнцу.

В 1509 году пьеса Шекспира «Ричард Третий» еще не была написана, и цитата из нее, которую мы привели выше, конечно же, еще не существовала.

Но чувство, охватившее лондонцев при вести о начале нового царствования, она передает вполне адекватно. Король Генрих Седьмой умер спустя 24 года после своей славной победы на поле битвы в Босворте и, надо сказать, успел очень надоесть своим подданным. Он не был как-то уж особенно жесток — так, в пределах государственной необходимости, — и вел он себя осторожно, и в бесконечные войны за рубежом отнюдь не ввязывался. Он вообще предпочитал действовать не мечом, а чернилами. Впоследствии, уже во времена Уинстона Черчилля, английские историки называли Генриха Седьмого «…самым лучшим бизнесменом, когда-либо занимавшим трон Англии…». Король был холоден, расчетлив, самолично входил в самые мелкие детали — и предпочитал держать в узде тех своих подданных, которых он находил слишком влиятельными, не столько страхом казни, сколько угрозой большого штрафа.

При этом применялось весьма избирательное правосудие. У короля не было постоянного войска, и он в случае нужды должен был полагаться на своих магнатов, приходивших со своими людьми по его зову под знамена. Так вот, некоторых из них он штрафовал именно за то, что они держали у себя вооруженных людей, готовых стать ядром ополчения. А других магнатов, делавших то же самое, он не штрафовал. Система суда и «расследования» была настолько отлаженной, что обвиняемые немедленно признавали себя виновными — так им получалось дешевле.

Вот совершенно конкретный пример: Джордж Невилл, лорд Бергавенни, в 1507 году получил обвинение в содержании «…незаконного военного формирования…», и дело было передано в королевский суд (King’s Bench).

Лорд немедленно покаялся — он знал, что раз уж он попал в паутину королевского сутяжничества, ему уже из нее не выбраться, и лучше покончить дело разом. И не просчитался — его имения не были конфискованы, просто на лорда был наложен огромный, просто чудовищный по тем временам штраф в 70 650 фунтов стерлингов.

Зато ему удалось избежать конфискации поместий, и штраф с него взыскивали частями, а не разом, и вообще он оказался не столько «сокрушен», сколько надежно «привязан» — теперь он стал должником короля и должен был вести себя очень осмотрительно.

Не все лорды были столь же сообразительны. Тогда у них конфисковывались их именья. Но, как правило, большая часть конфискованного возвращалась их законным наследникам — король не хотел создавать себе непримиримых врагов.

Он, конечно, не читал «Государя» Никколо Макиавелли — книга, опять-таки, еще не написана, — но принцип, сформулированный в ней с чеканной простотой: «Человек скорее забудет смерть отца, чем отнятое наследство», король Генрих Седьмой понимал и без подсказки великого теоретика власти. В общем, против «короля-скупердяя» накопилось немало желчи — и когда он умер, сожалели о нем немногие. Вступление на престол его юного наследника, Генриха Восьмого, было воспринято как конец «зимы».

Зимы на английский манер — долгой и слякотной.

II

Новый король, золотоволосый красавец, обожавший пышность и развлечения, по контрасту со своим хмурым и замкнутым родителем и народу, и знати очень понравился.

Лорд Монтжой в письме к Эразму Роттердамскому, ученому с европейской репутацией, писал, что не сомневается — когда Эразм узнает о новом короле Англии, Генрихе Восьмом, и увидит, какое чудо совершенства он из себя представляет, вся печаль и меланхолия Эразма сразу пройдут. Королю еще не исполнилось восемнадцати, но он уже полон ума и всяческих совершенств. Он красив, как Аполлон, ростом выше всех на голову, золотые по цвету волосы придают ему облик истинного ангела — разве что стриженного на французский лад, по моде того времени, — и при этом он прекрасно образован, говорит на французском, испанском и на латыни, а из лука стреляет лучше всех в королевстве.

Пожалуй, лорд проявляет чрезмерный энтузиазм, особенно при описании совершенного умения нового короля в стрельбе из лука — в конце концов, так ли это важно? У короля есть и профессиональные лучники… Но дальше в своем послании лорд Монтжой касается преметов посущественнее:

«…когда у вас будет возможность познакомиться с ним поближе и вы увидите, как мудро он поступает, и как он любит справедливость и правосудие, и с каким расположением он относится к ученым, я уверен, что вы не замедлите перенестись к нам, как на крыльях…»

Насчет того, что надо бы Эразму перенестись в Англию как на крыльях, и того, что король расположен к ученым, — это своего рода намек. Лорд желал бы устроить своему новому повелителю что-то вроде широкой рекламы, по-настоящему широкой, на всю Европу — и посещение Англии Эразмом этой цели могло бы поспособствовать. K вящей заслуге лорда Монтжоя, который все это и организовал…

А дальше в письме идут слова о том, что:

«…небеса смеются, и земля ликует, и все вокруг полно молоком, медом и нектаром, потому что жадность и стяжательство изгнаны навек, а новый король жаждет не золота и драгоценностей, а доблести и славы…».

Эта не больно-то понятная фраза имела под собой самый что ни на есть реальный подтекст: вступая на трон, король Генрих Восьмой издал декрет, согласно которому подданных приглашали жаловаться без всякого страха на все случаи вымогательства и притеснений, которые случились с ними в предыдущее царствование, — и виновные в этом будут сурово наказаны. Понятное дело — началось всенародное ликование.

И действительно, два сановника, видные юристы, Ричард Эмпсон и Эдмунд Дадли, верно служившие почившему отцу нового монарха по финансовой части, были арестованы.

Тот факт, что действовали финансисты по приказу короля Генриха Седьмого и что именно их усилиями в казне оказалось больше миллиона фунтов стерлингов, нового государя Англии ничуть не обеспокоил.

У нового короля, Генриха Восьмого, вообще хватало хлопот — он решил немедленно жениться.

III

Свою будущую жену Генрих увидел в первый раз 14 ноября 1491 года. Ей было тогда 16 лет, и она была невестой его брата, наследного принца Англии, Артура. Новобрачные было очень молоды — Каталине, принцессе Арагонской, переделанной в Англии на английский лад, в Катерину, едва исполнилось 16, а ее мужу, принцу Артуру, было и вовсе 15 лет.

Генрих присутствовал на свадьбе брата в качестве 10-летнего щекастого мальчика, который с энтузиазмом участвовал в танцах. Принц Артур внезапно умер в марте 1503 года, после всего лишь 4 месяцев супружества. Это сделало его младшего брата наследником престола, и, как предполагалось, он должен был унаследовать не только титулы Артура, но и его жену. По крайней мере, таковы были планы. 23 июня 1503 года был заключен договор между Англией и Испанией, суть которого сводилась к тому, что Генри Тюдор, которому недели не хватало до его 12-летия, женится на Катерине Арагонской, как только достигнет 15 лет. Катерине тогда должно было исполниться 19, но она была бы еще не слишком стара и могла бы подарить Англии новых принцев, наследников Тюдоров уже в третьем поколении. А покуда от короля Испании требовалось доставить в Англию немалую часть ее приданого в виде платьев и драгоценностей, общей суммой на сотню тысяч крон золотом.

Проблема с заключением брака Катерины и Генриха, состоявшая в том, что она уже была обвенчана с Артуром Тюдором, казалась несерьезной. Дуэнья Катерины Арагонской клялась, что брак так и не был фактически осуществлен — больно уж принц Артур был слаб и нездоров. Кстати, то же самое говорила и Катерина и предлагала даже принести на этот счет формальную клятву.

Все, что в таком случае надо было сделать, — это издать «Постановление о несвершении брака» — и дело было бы закончено.

Но тут у обеих сторон появились сомнения. Генрих Седьмой как-никак был большим законником и крючкотвором и хотел быть уверен, что с установленным им союзом с могущественной Испанией ничего не случится. А испанцы, в свою очередь, хотели стопроцентной гарантии, что англичане, получив приданое Катерины Арагонской, не изменят в последнюю минуту своего обещания о «повторном браке».

Так что уверения и принцессы Катерины, и ее дуэньи были проигнорированы, было решено считать, что брак Катерины с Артуром все-таки совершился — и проблему дозволения на ее брак с Генрихом, братом ее покойного мужа, передали на рассмотрение Папе Римскому.

Спор о приданом между тем продолжался.

В надежде подтолкнуть колеблющихся испанцев к уплате король Генрих Седьмой повелел своему сыну послать формальный протест Ричарду Фоксу, епископу Винчестера, в котором предполагаемый брак отвергался как нежелательный. Мальчик, конечно же, на этот счет никакого своего мнения иметь не мог в принципе — а наличие письменного протеста нужно было его отцу для того, чтобы помахать этой бумажкой перед лицом испанского посла. Ну, в тот раз бумага никак не пригодилась — но вот потом она была использована при совершнно других обостоятельствах, другими людьми и тогда, когда ее значение резко возросло. Но это все — дело будущего, а пока юный король Генрих Восьмой посчитал, что его брак с принцессой Катериной ему желателен и даже очень.

22 апреля 1509 года старый король умер. Через 50 дней после его смерти, чуть ли не сразу после полагающегося 40-дневного траура, новый король Генрих Восьмой обвенчался с Катериной Арагонской. Дожидаться выплаты обещанного его отцу испанского приданого он не стал — к большой радости испанского посла, который предвидел тут затруднения.

А еще через 13 дней короля Генриха и королеву Катерину торжественно короновали в Вестминстерском аббатстве.

IV

Королева Катерина писала отцу в Испанию, что жизнь ее — сплошной праздник. Ее муж, он же — ее государь и повелитель, не знает устали в увеселениях, загоняет коней на охоте, обыгрывает в теннис всех своих придворных кавалеров, слушает песни и баллады и даже сам сочиняет очень милые песенки о любви, о веселье и о том, что нет радости больше, чем хорошая компания искренних друзей. Она и правда была совершенно счастлива, в этом ей можно поверить. С самой колыбели инфанту Каталину готовили к роли достойной спутницы какого-нибудь короля, достойного получить ее руку. Ее матушка, великая Изабелла Кастильская, показывала всему свету пример того, какой должна быть истинная правительница и королева — надежной, верной, послушной воле супруга, но способной поддержать его в трудный момент и делом, и советом.

А вместо всего этого Каталина, ставшая в Англии принцессой Катериной, получила в мужья слабого мальчика, который скончался, не успев или не сумев сделать ее матерью, и оставил одну, без друзей, при дворе все более и более мелочного и тиранического свекра. И вот наконец — избавление. У нее есть теперь свой прекрасный принц — правда, он на шесть лет моложе ее, но тем нежней она его любит. Он и весел, и силен, и хорош собой — и он стремится сделать всю ее жизнь нескончаемым праздником — ну как тут было не влюбиться?

Супруги очень привязались друг к другу.

Но радость — радостью, любовь — любовью, а были ко всему этому и дела земные, и Англия требовала того, чтобы монарх вел корабль государства нужным курсом. Ну что же — довольно быстро король Генрих Восьмой установил свой личный и персональный стиль правления.

В дела административные он не вникал. Бумаги, как правило, не подписывал и даже не читал. Ему их читали вслух и, как правило, в сокращенной форме извлечений — только суть дела. Ну, от его отца остались хорошие советники. Большое влияние приобрела бабушка короля — леди Маргарет, супруга лорда Томаса Стенли. Тем не менее при всей любви короля к танцам, турнирам и развлечениям он очень быстро показал своим советникам, что он прекрасно ориентируется в общем ходе государстванных дел и намерен направлять их совершенно самостоятельно.

Через 16 месяцев после начала нового правления бывший глава Королевского Совета (King’s Cоuncil), Эдмунд Дадли, и бывший председатель совета, ведающего делами юриспруденции (Cоuncil Learned in the Law), Ричард Эмпсон, были осуждены за государственную измену (что автоматически влекло за собой полную конфискацию их имущества) и казнены. Было это решение инициативой самого короля или делом рук его ближайших советников, которые хотели бы «…перевести стрелки…» обвинений в вымогательстве на этих двух лиц, нам неизвестно. Но понятно, что король к этому времени уже освоился в своей новой роли.

Конечное решение принадлежало ему — и он не поколебался.

По-видимому, король Генрих Восьмой не видел ничего дурного в том, чтобы «… швырнуть волкам…» отслуживших свое старых слуг его батюшки.

V

Есть интересная книга, посвященная судьбам династии Тюдоров[iv], так вот ее автор высказывает мнение, что Генрих Восьмой, как многие люди, рожденные в очень богатых семьях, не понимал стоимости денег. Для него они просто были — как воздух. И он начисто не понимал, что их надо добывать или что их может быть недостаточно. Странный вывих сознания у человека, который вроде бы прекрасно разбирался в политических проблемах. Вообще, Генрих Восьмой представлял собой некий клубок противоречий. С одной стороны, он был наделен невероятным самомнением. Он совершенно твердо считал себя правым в любом случае, когда у него возникали или могли возникнуть противоречия с кем бы то ни было. Понятно, что среди его подданных таких людей не водилось, но он распространял эту доктрину и на заморские территории. Когда посол французского короля Людовика Двенадцатого явился к нему на аудиенцию, Генрих накричал на него и сообщил послу, что не видит пользы в чтении писем от государя, который не смеет глянуть ему в лицо.

Генрих Восьмой просто бредил подвигами «… своего предка, Генриха Пятого…» — и тот факт, что Генрих Пятый был ему не кровным предком, а всего лишь первым мужем его прабабушки, ничем ему не мешал. В общем, король собирался во Францию, с целью «… пожать военную славу…». Доводы его советников, приводивших ему подробные документы с исчислением количества людей и денег, потребных для такой экспедиции, он находил скучными.

И он влез в так называемую Священную Лигу, созданную Папой Римским Юлием Вторым против французского короля, и на четвертом году своего правления получил наконец войну, которую он желал столь страстно. Вышел из этого один сплошной конфуз. Причем конфуз во всех трех областях государственного правления — и в дипломатии, и в войне как таковой, и в сфере финансовой. Короля Генриха подвели все его союзники — и император Максимилиан, и швейцарцы-наемники, и папа Юлий, и пуще всех — тесть, король испанский Фердинанд, отец его королевы. Субсидии, выплаченные союзникам, пропали даром.

Все предприятие стоило побольше миллиона фунтов стерлингов, и казна, которую большими трудами наполнял Генрих Седьмой, совершенно опустела.

Вот сведения из валютного справочника он-лайн: In 1510, Ј1,000 0s 0d wоuld have the same spending wоrth оf 2005’s Ј483,770.00 (в 1510 году одна тысяча фунтов стерлингов равнялась 483 770 фунтам в ценах 2005 года).

Разница примерно в 500 раз. Примем во внимание, что фунт стоит подороже доллара примерно на 30–40 %, — и у нас получится, что военная кампания Генриха Восьмого стоила Англии 700 миллионов теперешних долларов. Эти расходы ложились на тогдашнее население Англии численностью чуть побольше 2 миллионов человек, то есть примерно в 30–35 раз меньше, чем то, что существует сейчас. Так что если мы в попытке получить современный эквивалент затрат помножим 700 миллионов долларов на 30 или на 35, то цифры получаются просто астрономические.

Но король Генрих был совершенно счастлив. Во-первых, он сумел завоевать два небольших городка во Франции. Они были ему ни к чему, и защита их стоила бы ему безумных затрат — но зато это был материальный знак победы. Во-вторых, английская конница в союзе с бургундскими рыцарями императора Максимилиана однажды обратила в бегство французов. Сражение это, происшедшее 16 августа 1513 года, никаких военных последствий не имело, но в Англии получило пышное наименование Битвы Шпор — в знак того, что спасающиеся французы растеряли в бегстве свои шпоры.

Генрих Восьмой рассматривал это как великую победу и осыпал участников сражения почестями и наградами. Война для него была как бы турнир, только в более крупных масштабах.

Вообще, он упивался своей военной славой и на всю войну — крайне неудачную с точки зрения его советников — смотрел весьма бравурно. Король полагал, что война прошла хорошо. К тому же он решил две побочные проблемы.

Первая из них заключалась в том, что в Тауэре уже семь лет сидел его кузен, Эдмунд де ла Поль. Что с ним делать, было непонятно. Его старший брат, Джон де ла Поль, участвовал в восстании Ламберта Симнела и в ходе подавления его был убит. Эдмунда тогда посадили в тюрьму, но, так как он был не слишком-то виноват и представлял собой фигуру скорее безвредную, Генрих Седьмой так его до поры в Тауэре и оставил. Ну, его сын и наследник, блистательный Генрих Восьмой, решил, что всякие там полумеры ему не к лицу. И перед тем, как отправиться во Францию, смахнул кузену голову.

Что касается второй проблемы, то сводилась она к тому, что ворчливые старые советники, вершившие дела государства еще при его отце, Генриху Восьмому надоели. Они, конечно, не смели критиковать своего молодого государя, но сетовали на непомерные расходы и досаждали ему всякими там административными проблемами. А заменить их ввиду их огромного опыта и бесспорной компетентности было крайне затруднительно.

Однако в ходе Французской войны выяснилось, что есть человек, который не только не ворчит, а одобряет все действия своего короля, делает это с подлинным энтузиазмом и при этом никаких бумаг ему на подпись не подсовывает. А вот зато порученные ему дела решает и при этом — с редкой эффективностью.

И король Генрих Восьмой, таким образом, не только избавился от совершенно лишнего кузена де ла Поля, но и и от докучных старых ворчунов. Он заменил их всех открытым лично им новым талантом.

Это был Томас Уолси, лицо, ответственное за раздачу королевской милостыни.

Глава 4
Томас Уолси, лицо, ответственное за раздачу королевской милостыни

I

Это был примечательный человек. Про него говорили, что он сын мясника из Ипсвича, Роберта Уолси. Собственно, такого мнения держались до недавнего времени едва ли не все. Но относительно недавно в Оксфорде отыскали документы, связанные с неким Робертом Уолси, торговцем сукном, погибшим в сражении при Босворте — и признанным при этом лицом, достойным чести быть упомянутым.

Если этот Роберт Уолси не тезка и однофамилец, а отец Томаса, то его статус был повыше, и он мог бы считаться даже как бы джентльменом, в ранге почти таком же, как у сквайра.

Нам-то это все равно, а вот современники проводили черту между торговлей мясом и торговлей сукном, и торговля тканями была более почетным занятием. Однако вернемся к нашему повествованию — в семье Роберта Уолси, о котором неизвестно даже, был ли он мясником или суконщиком, родился где-то вокруг 1473 года мальчик Томас. Возможно, миф о «…сыне мясника…» был изобретен врагами Томаса Уолси, которых у него с течением времени набралось немало и которые норовили подчеркнуть его низкое происхождение.

Но, как бы то ни было, у семейства Уолси хватило средств дать своему сыну образование — он поучился в обычной школе в Ипсвиче, а потом оказался достойным того, чтобы пойти в колледж в Оксфорде и к 15 годам получить там степень бакалавра.

10 марта 1498 года, то есть примерно в 25 лет, он принял сан священника и дальше, оставаясь в Оксфорде, начал с большой скоростью расти в рядах тамошней иерархии — получил сперва степень магистра, а потом и вовсе стал деканом факультета теологии.

Церковь давала возможности для продвижения способным людям из нижних сословий, даже сыновьям крестьян, если они обнаруживали значительные способности. А Томас Уолси оказался настолько способным человеком, что его уму и работоспособности оставалось только дивиться.

В 1502 году он стал капелланом при архиепископе Кентерберийском, примасе английской Церкви, но сделать там значительной карьеры не успел — его патрон внезапно умер. В течение пяти лет, с 1502-го по 1507-й, Томас Уолси служил в качестве управляющего поместьями сэра Ричарда Нанфэна и приобрел на этом посту значительный практический опыт.

Нам не следует удивляться переходу священника от теологии к экономике и администрации — в те времена грамотность и знания в очень большой степени были сосредоточены в руках служителей Церкви, и советниками королей по вопросам, связанным с хозяйством, как правило, служили епископы.

В 1507 году Уолси взяли на службу короля Генриха Седьмого.

Старый король был не просто законником и скупердяем — он вдобавок ко всему этому проводил еще и сознательную политику ограничения полномочий знати, и скромное происхождение Томаса Уолси послужило плюсом, а не минусом. Уолси был назначен секретарем к Ричарду Фоксу, епископу Винчестерскому, который служил королю в должности лорда-хранителя печати.

Томас Уолси, собственно, числился одним из капелланов королевского двора, но позиция секретаря одного из двух главных министров короля была важнее формального статуса.

Интересно, что поначалу епископ, как и его коллега Уильям Уорхем, отнесся к Томасу Уолси вполне благожелательно. Он снял с их плеч настолько большой груз административных забот, что стал скорее младшим коллегой, чем служащим. В 1509 году Томас Уолси получил свой первый самостоятельный пост — он стал так называемым «альмонером» (almоner), то есть лицом, распоряжающимся раздачей королевской милостыни.

Не следует судить о придворных должностях по их названиям. В конце концов, в былые годы Оуэн Тюдор начал свою большую карьеру с того, что стал хранителем гардероба своей королевы. Важна не сама должность и, уж конечно, не ее название — по-настоящему важное значение имеет близость к особе монарха. Позиция Томаса Уолси давала ему место в Тайном Совете при короле Генрихе Восьмом. Он стал попадаться королю на глаза, понравился ему и начал получать всякие особые поручения.

В 1513 году, отправляясь на войну во Францию, король доверил Томасу Уолси организацию снабжения войск.

II

В 1514 году на тех, кто отличился в ходе сражений, пролился дождь королевских милостей. Три человека были награждены просто экстраординарно. Одним из них был Чарльз Брэндон, сын сэра Уильяма Брэндона, который служил знаменосцем при Генрихе Тюдоре и был убит в сражении на Босвортском поле. Сэр Уильям так и пал со знаменем в руках — а зарубил его лично король Ричард III, приняв его за своего соперника.

Ну, естественно, став из графа Ричмонда королем Генрихом Седьмым, Генрих Тюдор благоволил к сыну своего знаменосца и взял мальчика к своему двору — он рос вместе с принцем Артуром. После женитьбы Артура на испанской инфанте и отъезда молодых супругов в замок на границе Уэльса Брэндон был включен в свиту принца Генриха. Несмотря на почти семилетнюю разницу в возрасте, они очень подружились. Оба просто обожали турниры, охоту, жизнь на вольном воздухе и даже внешне были похожи — оба они были рослыми удальцами, настоящими атлетами.

Понятное дело, что при воцарении Генриха Восьмого его друг не был забыт и получил и почетные, и выгодные назначения — но по-настоящему он угодил своему другу и государю в Битве Шпор. Он командовал там лихой атакой английской кавалерии, в воздаяние за этот подвиг получил титул герцога Саффолка с полагающимися такому громкому званию земельными владениями.

И то и другое было конфисковано у де ла Полей, родственников короля по материнской линии Йорков, и младшего из них король как раз перед экспедицией во Францию и казнил. Теперь владения его кузена пригодились ему в качестве наградного фонда…

Вторым человеком, тоже награжденным герцогским титулом, был Томас Говард, граф Суррей. С ним дело обстояло сложнее, потому что в битве при Босворте он дрался не на той стороне. Его отец, герцог Норфолк, был убит, а сам он попал в плен.

Но после трехлетнего заточения был все-таки освобожден, но герцогства ему не вернули, и он носил лишь титул графа Суррей, принятый в его роду для сына-наследника. Однако его в конце концов, как человека больших способностей, стали привлекать к делам, и с 1501 года он был лордом-казначеем.

Но вот при Генрихе VIII он отличился по-настоящему.

В отсутствие короля Англии шотландский король Джеймс Четвертый, муж старшей дочери Генриха Седьмого, леди Маргарет, устроил вторжение в Англию, и дело могло бы кончиться плохо, если бы не Томас Говард. Он собрал под свои знамена столько людей, сколько смог, и ударил по шотландцам. Битва при Флоддене (1513) оказалась огромной победой — в сражении полегла чуть ли не вся знать королевства Шотландия вместе со своим королем, и будь Генрих Восьмой с основными войсками в Англии — кто знает, может быть, он сумел бы захватить Эдинбург. Этого не случилось, но шотландская граница стала мирной на долгое время.

Король Генрих Восьмой оценил подвиг — и вернул Томасу Говарду титул его отца. Теперь он именовался 2-м герцогом Норфолком.

Третьим человеком, вознесенным к славе, оказался Томас Уолси. Дело было даже не в том, что король поспособствовал тому, что он получил инвеституру архиепископа Йорка. Это назначение так или иначе зависело от короля, Рим, как правило, следовал рекомендациям суверена той страны, где прелаты Церкви высокого ранга получали свои епископские кафедры. Король сделал гораздо больше — он добился для своего нового любимца сана кардинала и поста легата Папского Престола в Англии. Была у Томаса Уосли, помимо ума и невероятной работоспособности, еще и такая черта, как умение «…читать невысказанные мысли короля…» и давать ему такие советы, которые этим мыслям хорошо соответствовали. Для иллюстрации можно привести совершенно конкретный пример.

Он связан с громким делом Чарльза Брэндона, герцога Саффолка, случившимся в 1514 году.

III

Во время Французской кампании 1513 года Брэндон принимал участие в осаде Теруана и Турне и зарекомендовал себя храбрым воином. Король, очень расположенный к своему другу, произвел его в кавалеры ордена Подвязки, а орден этот, по обычаю, носило не больше 25 человек, и в основном они принадлежали к королевскому семейству{2}.

Брэндон присутствовал на переговорах с императором Максимилианом, где речь шла о заключении брака между внуком императора, Карлом, и младшей сестрой Генриха VIII, Марией Тюдор. А надо сказать, что силач и красавец Чарльз Брэндон очень нравился женщинам, да и сам он был в этом плане человеком очень предприимчивым и препятствий не признавал.

И он не упустил случая пофлиртовать с дочерью императора, Маргаритой, что ей скорее понравилось. Вскоре распространились слухи, что они собираются пожениться. Ну, предполагаемый брак между особой королевской крови и каким-то иностранцем, не владетельным князем, а всего-навсего подданным короля Англии, вызвал такой скандал, что Генриху VIII пришлось принести публичные извинения императору и принцессе.

Наверное, он и Брэндону сделал выговор — но мы на этот счет ничего точно не знаем. Зато знаем, что Брэндон вовсе не унялся, а скорее, наоборот, пустился в еще более рискованные авантюры…

У короля Генриха VIII была сестра, принцесса Мария, моложе его на пять лет. Их отец, Генрих Седьмой собирался с ее помощью породниться с императором Максимилианом, и маленькую принцессу в 7-летнем возрасте просватали за его внука, Карла Габсбурга, который родился в 1500 году и, следовательно, был еще моложе.

Ну, по целому ряду причин дело не вышло — из-за дипломатических проволочек, а также из-за изменения политической обстановки в Европе помолвка была расторгнута. Принцессе Марии было четырнадцать, когда Генрих VII умер, и следующие пять лет она провела при дворе.

Брат-король ее ничуть не угнетал — они вместе росли, — и в результате она пользовалась такой свободой, которую никогда бы не получила при своем строгом и мелочном батюшке. У нее не было никаких дуэний, и она могла участвовать в балах и маскарадах, и король был так к ней привязан, что назвал ее именем военный корабль — «Мэри Роуз».

Было, правда, мнение, что на самом деле имелась в виду Мария Болейн, его любовница, — но это очень сомнительно, Мэри Болейн появилась в его жизни все-таки позднее. Вопрос этот можно дебатировать — но уж свою дочку, Марию, Генрих VIII точно назвал в честь сестры.

Принцесса Мария, несомненно, была самой блистательной дамой при дворе. И вот в 1514 году, когда ей было 19, брат выдал ее замуж, и с женихом он постарался на совесть — им стал недавно овдовевший король Франции, Людовик Двенадцатый. Ему было 52 года, он был слаб, немощен и ряб, но у Генриха Восьмого имелись на этот счет свои соображения — из двух его предшественников и тезок один, Генрих Пятый, взял в жены французскую принцессу, а второй, его сын Генрих Шестой, короновался в Париже как его сын и наследник.

Законных детей у Людовика Двенадцатого не было. Так что, вполне возможно, сердце короля Генриха грела мысль, что в один прекрасный момент его племянник, сын его сестры, будет править во Франции.

Для понимания дальнейших событий нам есть смысл заглянуть в энциклопедию:

«…Мария без энтузиазма согласилась на этот политический брак, но поставила Генриху условие: если она переживет Людовика, то следующего мужа она выберет самостоятельно. По тем временам это было неслыханным требованием для девушки из монаршей семьи, но Генрих дал согласие.

Мария отправилась во Францию и 9 октября 1514 года обвенчалась с Людовиком в Абвиле, а вскоре стала вдовой. Как говорили недоброжелатели, усиленные попытки зачать наследника подорвали здоровье монарха, и он скончался через три месяца после свадьбы…»

В отсутствие прямого потомства Людовика трон перешел к боковой ветви династии Валуа, и королем стал Франциск Первый, немедленно проявивший самый горячий интерес к юной вдове своего предшественника. Провернуть «повторный брак» на манер его собственного король Генрих никак не мог — Франциск Первый уже был женат. Оставить вдовствующую королеву Франции, Марию Тюдор, во владениях короля Франциска было никак нельзя — Франциск пользовался славой предприимчивого кавалера, не пропускавшего ни одной юбки.

И Генрих Восьмой отправил своего преданного друга, Чарльза Брэндона, на континент спасать честь Тюдоров. А надо сказать, что еще до отъезда во Францию Мария выказывала симпатию Чарльзу Брэндону, и он отвечал ей взаимностью, а Генриху было об этом известно. Вряд ли король Генрих придавал этому такое уж большое значение — его друг отвечал взаимностью любой хорошенькой женщине, — но на всякий случай он взял с него клятву — не делать его сестре предложения о замужестве.

Клятвы не лезть к ней в постель он с него не взял — видимо, понимал, что нельзя требовать невозможного.

Первое, что сделал Чарльз Брэндон, свежеиспеченный герцог Саффолк, прибыв в марте 1515 года во Францию, — нарушил свое обещание. Он предложил свою руку и сердце прекрасной вдовствующей королеве Франции Марии Тюдор — и предложение его было с энтузиазмом принято. Более того — влюбленным помог король Франциск. Он преследовал свои цели: выйдя замуж, Мария уже не сможет фигурировать в политических планах Генриха.

В общем, короля Англии одурачили. Генрих VIII пришел в ярость. Тайный Совет высказал мнение, что Брэндона следует казнить как изменника.

И вот тут Томас Уолси высказался. Он посоветовал королю простить Брэндона, потому что, каким бы дерзким ни был его поступок, он не мог быть совершен без согласия принцессы Марии, а наказывать смертью ее мужа, которого она себе выбрала, Его Величество, могущественный король Англии Генрих Восьмой, наверное, не захочет?

Уолси, что называется, воззвал к человеческой стороне своего государя — и угадал.

Брэндон отделался уплатой пени. Марии пришлось вернуть все драгоценности и посуду, составлявшие часть ее приданого, и даже подарки покойного Людовика XII.

Но король даровал прощение своему лучшему другу и любимой сестре, и 13 мая 1515 года в Гринвичском дворце состоялись официальные свадебные торжества.

А Томаса Уолси король вдобавок ко всему, дарованному ему ранее, сделал еще и лордом-канцлером. Лорд-канцлер в принципе заведовал правосудием, но, учитывая церковные должности, Уолси фактически возглавил правительство Англии и стал как бы премьер-министром.

Очень скоро его стали называть «alter rex» — «другой король».

IV

Семнадцать дней 1520 года — с 7 по 24 июня — вошли в историю Европы как пример небывалой пышности дипломатической «…встречи в верхах…». Встречались короли Англии и Франции, и вместо того, чтобы мериться силой оружия, они мерились блеском и роскошью своих дворов. Само место их встречи, на границе английских владений на континенте, вокруг Кале, и примыкающих к ним владений французского короля, получило имя — «Поле золотой парчи», или, иначе, «Лагерь золотой парчи» (англ. Field оf Clоth оf Gоld, фр. Le Camp du Drap d’Оr), — настолько ошеломляюще роскошны были свиты обоих королей — и Генриха Восьмого, и Франциска Первого.

Их встреча стала истинным триумфом кардинала Уолси[v].

Дипломатическими маневрами он осуществил то, чего его король Генрих Восьмой тщетно добивался оружием, — он поставил Англию в самый центр европейскоой политики.

В 1518 году в Лондоне был подписан так называемый «Лондонский мир». Кардинал отслужил в соборе благодарственную мессу в присутствии короля и послов всех главных европейских держав. Еще бы — официальной целью заключенного пакта было нечто вроде нового крестового похода, участники договора собирались общими силами «…воспрепятствовать Оттоманской империи углубиться в Южную Европу…».

На самом деле дело было совсем не в турках — просто кардинал поменял направление английской политики с происпанского на профранцузское. Был заключен англо-французский союз.

Король Генрих был страшно рад натянуть нос испанским родственникам своей жены — они ему уже изрядно попортили крови, — а кардинал этим «…поворотом фронта…» превратил Англию в государство-балансир.

От ее позиции зависел исход противостояния двух мощных центров силы: Франции и Габсбургской империи. Естественно, ее внимания добивались и король Франции, и недавно унаследовавший все испанские владения внук императора Максимилиана, Карл Пятый.

Жена Генриха Восьмого доводилась ему тетушкой — она была сестрой его матери, Хуаны Безумной{3}. И Карл Пятый, следуя морем из своих испанских владений в свои владения в Нидерландах, не преминул нанести визит своим дорогим родственникам, королю Генриху Английскому и его супруге, Катерине Арагонской.

Коли так, то и король Франции не мог остаться в стороне — и в результате монархи Англии и Франции встретились на Поле золотой парчи. За Генрихом на континент направилась свита в 5000 человек — присутствие в ней стало делом чести для любого семейства Англии, притязающего на знатность.

Уолси превзошел сам себя — он организовал для своего короля такое празднество, которое поразило всю Европу. На поле встречи для Генриха Восьмого был воздвигнут не шатер, как обычно, а истинный дворец. Вот его описание:

«…временный «замок» Гидэ (Guides), занимавший площадь ок. 10 тыс. кв. м. Он был четырехугольным с центральным внутренним двором (каждая сторона 91 м). Единственным серьезным строительным материалом был кирпич, пошедший на возведение фундамента в 2 метра высотой. Над фундаментом возвышались 10-метровые стены, сделанные из ткани и покоящиеся на опорных деревянных столбах. Холст был расписан под камень или кирпич. «Крыша» была изготовлена из пропитанной ткани, также расписанной — под металлическую и сланцевую кровлю…»

Аналогичный дворец Франциска Первого рухнул при неожиданно сильном порыве ветра — к полному ликованию английской стороны. Но и французы, несмотря на такой афронт национальной чести, не ударили лицом в грязь. Французский романист Ги Бретон, специализировавшийся на исторических романах, писал следующее:

«…После четырехдневного путешествия королевский кортеж достиг обширной равнины, на которой уже были установлены 300 шатров из затканной золотом и серебром материи. Весь этот лагерь представлял собой грандиозное зрелище. Настоящие дворцы, только из ткани, образовали целый сказочный город, который точно из-под земли вырос. Между этими воздушными сооружениями прохаживались французские сеньоры, которые, желая поразить Генриха VIII, разоделись так пышно, что, по словам историка, «несли у себя на плечах свои мельницы, леса и луга»…».

Англичане им, надо сказать, не уступали. Вот как это все выглядело в глазах современников:

«…Каждый из монархов пытался превзойти другого великолепием своих палаток и одеяний, пышностью пиров, музыкой, турнирами и играми. На палаточный городок и костюмы ушло так много дорогостоящей золотой парчи, что она дала название этим переговорам…»

В общем, шум был колоссальный. Достаточно сказать, что из двух фонтанов, расположенных снаружи, текло красное вино. Одни только англичане съели за месяц 2200 голов скота. Оба монарха, понятное дело, выражали друг другу взаимное восхищение и самую искреннюю любовь. Думали даже поженить своих детей — Генрих был готов отдать руку своей маленькой дочери, принцессы Марии, столь же юному наследнику Франциска Первого. А потом государи разъехались, и каждый из них вернулся в свою столицу.

Спустя два месяца Генрих VIII заключил альянс с императором Карлом V, и через два года война с французами возобновилась.

Кардинал Уолси при всем своем уме и старании все-таки строил свои политические дворцы на песке.

Глава 5
Как следует правильно обращаться к шлюхе, милорд?

Опубликована в № 6/2012

Глава 6
Леди Анна

Опубликована в № 6/2012

(продолжение следует)

Примечания

[i] Леди Маргарет, ненадолго пережившая сына, не конфликтовала с ним по поводу претензий на престол, хотя иногда подписывалась «Margaret R» (то есть королева).

[ii] Филипп де Коммин — французский дипломат и историк, советник королей Людовика XI и Карла VIII. Считается одним из родоначальников современной историографии, автор первых мемуаров на французском языке в современном понимании этого слова.

[iii] Интересно, что эмблема уцелела и существует и поныне как традиционная национальная эмблема Англии, вроде шотландского чертополоха, трилистника, символизирующего Ирландию, или валлийского лука-порея. Леди Диану, погибшую в автомобильной катастрофе жену Чарльза, принца Уэльского, звали «Розой Англии».

[iv] The Tudors, by G. J. Meyer, Delacorte Press, New York, 2010.

[v] Во избежание возможной путаницы следует обьяснить, что если брать русское произношение фамилии Томаса Уолси, то существует по крайней мере три употребимые версии, встречающиеся в разных источниках примерно с равной вероятностью: «Уолси», «Волси» и «Вулси».

Share

Борис Тененбаум: Тюдоры: 4 комментария

  1. B.Tenenbaum

    s
    25.04.2021 в 12:42
    ===
    «Тюдоры» выходили тремя изданиями, с абсолютно идентичным текстом, но с обложками разного цвета: красной, белой, и черной. И даже — единственные из всего мной написанного — удостоились рецензии в «Комсомольской правде», как «хорошее летнее чтение» 🙂 Я был поражен — насколько я знаю, такие вещи проплачивают, а я этого точно не делал. Разве что издательство, тихой сапой? Но зажечь массы не удалось, десятки тысяч репринтов не случились.
    Полагаю, народ положился не на печатный текст, а на телесериал. Так я проиграл битву с британским телевидением 🙂

    1. Самуил Автор записи

      Так я проиграл битву с британским телевидением

      Сперва случился телесериал.
      Не полный бред, местами историчный,
      Но, главное — брутальный, эротичный.
      Он прогремел. Наград премного взял.

      Издателю исходный материал
      Понравился изнанкою клубничной.
      Предполагая здесь барыш приличный,
      Он книгу о Тюдорах заказал…

      Надежд не оправдал писатель. К счастью!
      Нет в книге жгучих тайн, гремучей страсти,
      Постельных сцен, что ценит так народ…

      Есть люди. Судьбы их. И бремя власти.
      И труд… И прозреваемый отчасти,
      Левиафан, всплывающий из вод.

      1. B.Tenenbaum

        Повторю то, что уже говорил однажды:

        «… Моя отдельная признательность — Самуилу Л. Его «отклики» на мои стихи лучше оригинала — его окончание сонета на книгу «Тюдоры», где речь идет о «… Левиафане, всплывающем из вод …», у меня вызвало прямо-таки зависть — какой сильный образ …».

Добавить комментарий для s Отменить ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

AlphaOmega Captcha Mathematica  –  Do the Math