©"Семь искусств"
  ноябрь 2021 года

 656 total views,  1 views today

Когда стало понятно, что съезд не собирается распускаться, наоборот, перешел в наступление, против депутатов применили тактику выдавливания. Сначала отключили внешнюю связь, потом тепло и электричество, здание перешло на внутренние ресурсы, но хуже всего стало, когда перекрыли водопровод.

Любовь Цуканова

БЕЛО-КРАСНО-ЧЕРНЫЙ ОКТЯБРЬ

Любовь ЦукановаСкоро октябрь, и в информационном пространстве в очередной раз ожидается наплыв фотографий почерневшего, закопченного здания на Краснопресненской набережной, а также рассуждений о «расстрелянном парламенте» и «гибели парламентаризма в России». Фотографии подлинные. Расстрел, ужасный и бессмысленный, был. А рассуждения ложные: парламента и парламентаризма в России не было. Была рудиментарная советская власть, был Верховный Совет, как ее высший орган и последний оплот. Расстреливать кого или что-либо из танков в мирное время, конечно же, преступно и глупо — ну хотя бы из тех соображений, что худшего пиара для демократической власти не придумать. Но и защищать советскую власть своей грудью, рискуя жизнью, было, возможно, романтично, но тоже не больно умно: не стоила того советская власть. Жалко всех, кто тогда погиб. Особенно жалко, что погибли, защищая не будущее, а прошлое.

1.

21 сентября 1993 года мы были в гостях у нашего друга, народного депутата России. Он жил на Рублевском шоссе в ведомственном доме, где получили квартиры многие провинциальные депутаты. Дом был новый, квартира не то чтобы шикарная, двухкомнатная, но казалась просторной — улучшенной планировки, как тогда говорили. Мы уже собирались уходить, когда по телевизору объявили, что в 20.00 ожидается выступление президента России Бориса Ельцина.

Ничего хорошего это не предвещало.

В начале 90-х по долгу службы я проводила в здании на Краснопресненской набережной по нескольку часов в день. Обычно аккредитованные журналисты собиралась утром в пресс-центре, слушали и смотрели дебаты по внутренней телесети, потом разбредались брать интервью и комментарии, потом диктовали заметки по телефону или разбегались по редакциям, если те были неподалеку. Когда в повестке что-то важное было назначено на вечернее заседание, стекались снова. Иногда заседания продолжались допоздна.

После августа-91 в здании на Краснопресненской набережной было как-то особенно интересно, царило воодушевление, было много ярких ораторов, тон дискуссий задавали люди с ясными убеждениями, и казалось, начинается нормальная политическая работа, которая постепенно трансформирует страну. Но эйфория была недолгой. Совсем недолгой. В декабре распался СССР — и съезд сразу раскололся на тех, кто это принял как неизбежность, и тех, кто принять не смог и не захотел. Верховный Совет ратифицировал Беловежские соглашения, но на съезде разразился скандал, Ельцина обвинили в злонамеренном развале страны. Это был первый чувствительный удар. Потом последовали другие.

Парламент, будем уж так его называть для краткости, в принципе очень тяжелое место — везде, даже в устойчивых демократиях. Депутатский корпус — это собрание нескольких сотен амбициозных людей, другие сюда не попадают. В первом российском парламенте было всего несколько десятков человек, в основном бывших диссидентов и правозащитников, про которых можно сказать, что они пришли сюда с четко понимаемой политической задачей. Большинство же было вынесено перестроечной волной как альтернатива советской партгосноменклатуре. Среди них было немало приличных людей, вроде нашего приятеля-эколога, были честные профессионалы и совестливые идеалисты, но полно было и популистов (хотя тогда это слово не было в ходу), и карьеристов с крепким горлом, оседлавших волну. В 90–91-м все сплотились вокруг Ельцина против Горбачева, а потом против ГКЧП, это был вопрос выживания. После августа-91 единство стало быстро распадаться. Большинство, которому нужны были не политические и экономические реформы, а только «хорошая», «правильная» советская власть, объединилось на новой платформе — конфронтации с правительством, неприятии Гайдара с его шоковой терапией и Ельцина с его нетерпеливым желанием провести конституционную реформу. В 1992-м и особенно в первой половине 1993-го в наэлектризованной атмосфере Верховного Совета совсем не фигурально болела голова и пропадала всякая надежда на то, что споры могут родить истину.

Поэтому что-то подобное указу №1400, подписанному Ельциным 21 сентября, ожидалось давно. Ненавистники Ельцина говорят, что он просто хотел единоличной власти и потому выжидал момента, чтобы разбить политического конкурента, каким стал Верховный Совет. Это неправда. Не надо забывать, что именно на президента и правительство давил груз обязательств перед согражданами, которым жилось все труднее, люди ждали каких-то решительных действий. Я наблюдала отношения Ельцина с Верховным Советом, что называется, в прямом эфире. Президенту объективно очень нужна была поддержка депутатов, нужны были законы, без которых проводить радикальные преобразования он не мог. Но реформа экономики, первые ее шаги оказалась настолько тяжелы для населения, что депутаты испугались. Страх и непонимание часто приводят к персонификации зла. Реформу олицетворял Гайдар (тогда зампред правительства при формальном главе Ельцине) — значит мы против Гайдара. Гайдара выбрал на эту роль Ельцин — значит мы против Ельцина.

Коряво пошла приватизация: чтобы хоть как-то ее начать и расшевелить мертвую экономику, правительству пришлось отказаться от первоначального плана и пойти на компромисс с ВС, где стоял истошный крик: коммунисты, аграрии, промышленники лоббировали интересы «трудовых коллективов» (на деле — «красных директоров»). Ваучерная приватизация, которую приписывают Чубайсу, была плодом этого компромисса. Чем закончилась история с ваучерами, мы помним. Но виноват, конечно, оказался Чубайс — мем, подкрепленный позднее Ельциным, правда, по другому поводу («Во всем виноват Чубайс!»), сделал для искажения этого отрезка истории больше, чем даже забвение фактов. Оказалось, что говорить о реформах приятно, а брать на себя ответственность за непопулярные решения страшно. Это было очень по-советски: мы хотим, чтобы было хорошо, но делаем все, чтобы было никак или плохо.

Говорят, что Ельцин не шел ни на какие компромиссы. Это тоже неправда. В декабре 1992-го на VII съезде состоялось лобовое столкновение по вопросу доверия правительству Ельцина–Гайдара. Гайдара, вышедшего на трибуну с докладом, топтали ногами. Ельцина, приехавшего на подмогу, зашикали, он не уступал, рычал, грозился референдумом. В ответ депутаты попытались конституционно ограничить его полномочия. Это было объявление войны. Но именно Ельцин тогда пошел на компромисс, фактически сдал Гайдара и согласился на рейтинговое голосование по трем кандидатурам на пост главы правительства. Выиграл Виктор Черномырдин, его и утвердил съезд — Виктор Степанович выглядел своим.

Однако ничего не решилось. Возможности президента и правительства проводить реформы были по-прежнему ограничены Конституцией РСФСР, слегка подлатанной в 1990-1991 годах. Ельцин хотел полномочий, соответствовавших его статусу всенародно избранного главы государства. Съезд же, которому принадлежала по конституции «вся полнота власти», делиться властью не хотел. Уже в марте 1993-го внеочередной съезд покончил с декабрьским компромиссом, разморозил поправки, ограничивающие полномочия президента. Тот через несколько дней объявил о введении «особого порядка управления» (указ так и не был подписан). Последовал ответный удар — на скоропалительно созванном «очередном внеочередном» съезде Ельцина попытались отрешить от власти. Он приехал из Барвихи совершенно обескураженный, стоял на трибуне под градом обвинений, пытался говорить, прерываемый выкриками из зала и хамскими комментариями Хасбулатова. Это было трагическое зрелище, так, наверно, выглядел мамонт, которого градом ударов каменными топорами пытались поставить на колени первобытные охотники. Было ясно, что Ельцин унижения не простит. Импичмент тогда не прошел, не хватило голосов, не прошла и отставка Хасбулатова, это немного охладило атмосферу и позволило каким-то образом договориться о референдуме. Ельцин тот апрельский референдум выиграл, но ничего не изменилось. В воздухе все ощутимее пахло грозой.

В коллективной памяти сегодня этого периода между ГКЧП и «расстрелом парламента» как будто не существует, а между тем только его и следует анализировать: как ложное понимание целей, нежелание политиков договариваться и личные амбиции приводят к трагедии.

2.

Та часть указа 1400, в которой говорилось о проведении референдума по новой конституции и внеочередных выборах сначала депутатов, а после начала работы нового парламента — и выборах президента, в Верховном Совете даже не обсуждалась. В тот же вечер ВС проголосовал за отстранение Ельцина от власти, 22-го сентября со всех концов страны в Дом Советов стали стекаться депутаты, 23–го начал работать чрезвычайный съезд. Все были возбуждены, рвались на трибуну, искали контактов с журналистами. К тому времени многие депутаты из демократических фракций уже покинули Верховный Совет: кого-то позвали в президентские структуры, кого-то в правительство, многие сторонники Ельцина ушли из Белого дома сразу после указа 1400, не собираясь отстаивать Верховный Совет, в котором они были радикальной оппозицией. Возможно, это была ошибка, если бы внятные люди остались, они могли побороться за более адекватное поведение ВС. Без них верх окончательно взяли сторонники Хасбулатова. К ним присоединился разжалованный вице-президент Руцкой, он взял на себя, так сказать, организацию сопротивления. Особенно заметен в зале заседаний и кулуарах стал Сергей Бабурин, получивший пост председателя комитета по судебным и правоохранительным делам и примкнувший к пресловутому Фронту национального спасения Ильи Константинова. (Вот, кстати, интересная фигура российской политики. Анархист-харизматик, отличившийся при защите Белого дома в дни ГКЧП, стал организатором уличного протеста в сентябре-октябре 1993-го, а в 2011 вместе с Борисом Немцовым шел на митинг против фальсификации выборов в ГД.) Похоже, все чрезвычайные законопроекты по созданию параллельной власти выходили из-под бабуринского пера. Съезд назначил своего президента и главнокомандующего, своего генпрокурора, своих министров обороны и внутренних дел, свои спецслужбы. Эта власть существовала только на территории Верховного Совета, но создавала у депутатов иллюзию владения ситуацией. Бабурин явно выстраивал себе политическое будущее, не слезал с трибуны, сам представлял один закон за другим, это было даже в некотором роде любопытно — но лишь до тех пор, пока в так называемом раздаточном материале не появился довольно большой «расстрельный список»: репрессиям предполагалось подвергнуть не только людей из окружения Ельцина, но и некоторых членов правительства, мэров и даже депутатов-демократов. Это сильно контрастировало с содержанием ельцинского указа, где говорилось, что ни один депутат не будет подвергнут преследованию и сможет участвовать в выборах Государственной думы, которые предлагалось провести в декабре.

Я до сих пор убеждена, что если бы тогда в депутатском корпусе (а скорее в голове Хасбулатова, который несомненно обладал даром манипуляции) возобладал бы здравый смысл и если бы съезд, гневно осудив (разумеется) антиконституционный указ Ельцина, принял бы решение о самороспуске, он мог бы, во-первых, сохранить лицо, во-вторых, избежать бессмысленного кровопролития, а в-третьих, потребовать от президента гарантий (личной неприкосновенности, компенсаций и, главное, проведения досрочных выборов), которые были бы обеспечены поддержкой лидеров и парламентов ведущих государств мира. Обращение съезда к правительствам и мировой общественности, во-первых, получило бы немедленный отклик и поддержку, во-вторых, не оставило бы Ельцину, чувствительному к мнению мировых лидеров, никакой возможности отойти от плана мирного разрешения конфликта. И главное, никто бы не пострадал.

Почему я думаю, что свои обещания Ельцин бы выполнил? Да потому, что даже после выхода анпиловцев и Фронта национального спасения на московские улицы и жестких стычек с милицией, после захвата мэрии и попытки макашовцев захватить «Останкино», после силового разгона съезда — выборы состоялись в названные сроки, бывшие народные депутаты РФ получили компенсации в виде возможности приватизировать московские квартиры, а главное, смогли беспрепятственно участвовать в декабрьских выборах. Многие ярые противники Ельцина, кстати сказать, этим правом воспользовались. Первая Государственная дума, если кто помнит, была не менее оппозиционной, демократы в ней были по-прежнему в меньшинстве, но по крайней мере это уже было похоже на парламент, а принятая на референдуме Конституция покончила с советским типом власти, введя разделение властей и разграничение их полномочий.

3.

Но события пошли по другому сценарию. Все происходившее тогда в Белом доме было похоже на события августа 1991-го, но в каком-то окарикатуренном виде. Коридоры заполнились людьми странного вида, какая-то пожилая тетенька в гимнастерке водила за собой таких же немолодых людей бомжеватого вида с плакатами антиельцинского и антисемитского толка, Руцкой даже устроил смотр этого потешного войска, все было как будто всерьез. Но всерьез началось позже, когда появились (или перестали скрываться) вооруженные люди. Журналистам на первых порах разрешали передвигаться по зданию, я в перерыве заседания встретила нашего приятеля, спросила, не страшно ли ему тут, а он со своей фирменной виноватой улыбкой вынул из внутреннего кармана и показал мне пистолет. Впоследствии выяснилось, что пистолет газовый, их выдали депутатам на всякий случай, но тогда я ужаснулась.

Когда стало понятно, что съезд не собирается распускаться, наоборот, перешел в наступление, против депутатов применили тактику выдавливания. Сначала отключили внешнюю связь, потом тепло и электричество, здание перешло на внутренние ресурсы, но хуже всего стало, когда перекрыли водопровод. Тактика была варварская, прямо скажем, и не очень эффективная. Точно не помню, когда за кольцо оцепления перестали пропускать аккредитованных журналистов, мне кажется, я ходила в Белый дом вплоть до 30 сентября. Потом за оцепление пропускать перестали. Развязка приближалась. Еще как-то слабо надеялись на переговоры при посредничестве Алексия II, но события уже покатились.

3 октября было ощущение, что исполнительная власть борьбу стремительно проигрывает. Стычки демонстрантов с малочисленной милицией заканчивались не в пользу милиции (она потом отыгралась на задержанных у Белого дома), мэрию захватили почти без сопротивления, телестудию «Останкино», как рассказывал мой коллега, отвечавший там за информационные выпуски, в первые самые напряженные моменты штурма прикрывала только внутренняя охрана. «Я был уверен, что живым не выберусь», — признался он значительно позже. Долго ничего не хотел рассказывать о пережитом и наш друг, он до конца был в Доме Советов и после штурма вместе с другими депутатами был вывезен в отделение милиции на Таганке, где с ними, мягко говоря, не церемонились. Люди, побывавшие на войне или в гуще вооруженного конфликта, делиться впечатлениями обычно не любят.

Вечером 3 октября я была у Моссовета. Оттуда мы с моим спутником прошли по Тверской к Красной площади, не встретив по пути ни одного милиционера. Люди маленькими группами стягивались к Манежной и к Советской площади. Было много знакомых лиц — похоже, сюда пришли те же, кто два года назад защищал Белый дом от ГКЧП. Как и тогда, военные и силовые структуры выжидали, чья возьмет. Адекватно со стороны власти повели себя лишь Егор Гайдар, который призвал москвичей собраться в центре столицы (ему потом долго припоминали, что он распорядился в случае необходимости раздать оружие отрядам самообороны), и Юрий Лужков, выступивший с балкона Моссовета перед собравшимися сторонниками Ельцина. По сути, только толпа на Советской площади и на подходах к Кремлю прикрывала в тот вечер центр города от макашовцев и баркашовцев, если бы тем вздумалось продолжить серию вылазок. Только ближе к утру на дальних подходах, со стороны Садового кольца, послышался гул тяжелой техники: шла танковая колонна.

4.

Много лет после тех событий демократическая общественность пыталась объяснить себе и другим, почему выход из политического кризиса приобрел такие брутальные формы. Объясняли реваншизмом: советская, коммунистическая система не хотела уходить без боя. Все так. Но какими разумными аргументами можно было объяснить картинку горящего здания на Краснопресненской набережной, которую назвали и продолжают называть «расстрел парламента»? Никакими. Она навсегда, как несмываемое пятно, прилипла к Борису Ельцину — а он, в общем-то, покончил с советской властью в стране. Сейчас понятно, что ельцинские стратеги не были готовы к острому развитию событий, а силовые структуры никакой силы (не говоря об уме) продемонстрировать не смогли. Все, что тогда делалось, было либо с большим опозданием, либо плохо продумано, либо неумело исполнено. Неудивительно, что ничего лучше, чем обстрел из тяжелых танков, вчерашние кагэбешники из президентского окружения придумать не смогли. Поэтому объективная правота Ельцина обернулась двусмысленной, сомнительной победой и полным имиджевым провалом. Который наложил отпечаток на всю его политическую историю.

И на всю дальнейшую историю России.

Print Friendly, PDF & Email
Share

Любовь Цуканова: Бело-красно-черный октябрь: 2 комментария

  1. Виталий Челышев

    Хочется нажать на какое-то слово и включить гиперссылку с фильмом реальности, сохранившейся в памяти. Мы будто видели ситуацию с двух сторон. Редакция моей газеты находилась рядом с Новым Арбатом (Нижний Кисловский переулок, здание издательства «Искусство», ныне давно не принадлежащее издательству). В день начала подвижек (а напряжение было давно) мы видели из окон редакции людей на крышах разных домов. Не знаю, снайперы это были или наблюдатели. Оружия мы не заметили. Когда со стороны Белого дома раздались хлопки, я выбежал из редакции и побежал туда. Зачем? Журналистский опыт говорил мне о том, что завтра я услышу тысячу правд. Нужно всё видеть своими глазами. Навстречу бежали люди. Некоторые кричали мне: «Туда не нужно! Там стреляют!». Я только увеличивал скорость бега. Но всё равно малость опоздал. Когда я появился у мэрии (бывшее здание СЭВ), толпа уже праздновала победу. Мэрия была захвачена. Милиционеров оттуда уже увели. На ступеньках Лимонов с какими-то старичками пел под гармошку частушки. Какой-то паренёк — местный Тёркин с перевязанной головой уже не в первый и не во второй раз рассказывал о своих подвигах. Одни люди уходили, другие приходили — и он начинал заново. Я пошёл в толпу в сторону Новоарбатского (или ещё назывался Калининским, не помню). Люди радостно рассказывали, как они победили омоновцев. И многие говорили, что одного омоновца сбросили в реку Москву (сколько я ни пытался потом выяснить, так и не знаю, байка ли это, или погиб парень; впрочем, о жертвах того дня информация до сих пор как в тумане:одни преувеличивали цифру, другие приуменьшали, впрочем, есть и список погибших). Говорили, что у метро «Улица 1905 года» тоже собирался народ и что туда подтянутся автобусы. Подумал, что у всех московских революций сходные маршруты. Вернулся к тылу Белого дома, обошёл захваченный грузовик-радиостанцию, откуда в эфир бесконечно лилась запись обращения Руцкого ко всем армейским формированиям идти на поддержку восставшим. Дальше увидел возле автобуса-пазика сидящих на земле избитых мальчишек-омоновцев. Их щиты, дубинки, каски — всё давно отобрали восставшие. Рядом с горящими глазами похаживал человек, которого я знал (он тогда меня не знал). Он был в лыжной шапочке, в куртке, и даже кому-то давал указания. Скажу так: он очень был похож на писателя-патриота с кличкой «соловей генштаба», но позже, через много лет категорически отказывался: «Не я это был!». Может, и не он. Двойники случаются. Я спросил у человека, похожего на «соловья»: за что ребят так избили? Это же солдатики по призыву, а не кадровые бойцы, они же вчерашние школьники! Двойник писателя пафосно отвечал мне: «Умели воевать с народом, пусть теперь учатся народ защищать! Они поедут брать Останкино!». И глаза его вспыхивали, перекрывая свет солнечного дня. И тут на тыльном балконе появился Руцкой, встреченный криками «ура!». Не помню всего выступления, но завершалось оно так: «Все на Останкино! А потом на Кремль!». В толпе говорили, что где-то дают оружие. Но я не видел и не знаю, давали ли. Разве автоматы от разоружённой милиции из мэрии. Не знаю. Кажется подогнали грузовик и автобус. Я пошёл в редакцию.
    Но вечером меня позвали выступить как свидетеля на телевидении («на тайной студии»). Тайная студия была на Шаболовке. Увидел только одного охранника-добровольца с арбалетом в руках. Подождал своей очереди и рассказал коротко то, что рассказал здесь. Видосик у меня был ещё тот, ну, не для выхода на экран. Помню, начал я так: «Мы не готовились к этой войне, но приходится воспринимать мир таким, каким он случился»… За мной в очереди стояли два Александра: Любимов и Политковский. Они всё переодевали майки — то одну, то другую. Начало их выступления я ещё послушал. «Мы не готовились к этой войне, — начал Любимов. — Сидели спокойно, пили вино»… И дальше он говорил что-то типа «паны дерутся, а у холопов чубы трещат», призывал всех сидеть дома (в противовес призыву Гайдара). Сашу Политковского уже не слышал, меня позвали в машину, которая шла в Минпечати.
    Улицы были почти пустые. Только возле мэрии на Тверской клубились люди, строили баррикады. С кем-то обнялись. Там же впервые увидел и тоже обнялся с Иннокентием Смоктуновским. Он был высокий, очень худой, уже старенький и слабый (так мне тогда показалось, ему ведь было всего 68), застенчиво улыбался, потащил к баррикаде какую-то жердь. Меньше, чем через год он нас покинул…
    Полторанина в министерстве не было — он был в Кремле (вице-премьер всё-таки). Решили подождать, мобильников тогда ещё не было. Были журналистка Алла Ярошинская, работавшая с Полтораниным в Минпечати, честный и прямой парень Сергей Юшенков (его расстреляют во дворе дома, где он жил, в апреле 2003 года), Василий Селюнин — очень популярный, резкий и умный журналист (он уйдёт через год, в 66 лет, уже в статусе депутата первой Госдумы). Ещё несколько мужчин. Вроде бы помню, но боюсь соврать. Работал телевизор, и шла трансляция из той самой «тайной студии», откуда мы только что приехали. Селюнин на выступления реагировал очень эмоционально. Когда на экране появился Явлинский, он хмыкнул несколько раз. Но когда Явлинский грозно сказал «Не нужно трогать власть руками!» — Селюнин взвился и почти прокричал: «Ага! Дошло наконец до тебя!»…
    Не помню, часа в 2 или 3 ночи появился Михаил Полторанин. На вопросы «Что? и Как?» он только качал головой. Выставил на стол большую бутылку виски, но пить никто не хотел, да и он тоже. Потом сказал, что Ельцин прилетел в Кремль на вертолёте. И видно было, что состояние президента вызывало у него опасения. Чего-то говорил о Грачёве, который выжидал, рассказывал о ходе штурма в Останкино. Сказал, что решение принято…
    Начали расходиться. Кто-то предложил зайти на радио Свобода за новостями. Там и правда были новости. В разных местах светились экраны разных телеканалов. CNN вещало из гостиницы Украина и тогда мы увидели танки, которые выстроились перед Белым домом. И подъезжали ещё. Меня заметил Виталий Портников, с которым тогда у меня были дружеские отношения. Он как раз вёл передачу на Украину и уже объявил меня, потащив за рукав к микрофону. Украинский язык для меня такой же родной, как и русский. Рассказал то, что говорил из «тайной студии». Какое у меня мнение о происходящем? Это, наверное, конец советской власти, которая и сама в методах не стеснялась. Будут ли стрелять? Не знаю. Не знаю потому, что уже стреляли и при взятии мэрии на Новом Арбате, и при попытке взятия Останкино.
    Я ещё не знал, что в Останкино после пролома стекла грузовиком и после взрыва, спецназ и БТРы начали вести огонь по толпе, собравшейся у телецентра, что привело к гибели по меньшей мере 46 человек, среди которых было несколько журналистов. Боюсь читать разные справки. Там коктейль из правды и намеренной лжи. И я не смогу отделить одно от другого, поскольку сам многого не видел.
    Когда я уехал домой, танки ещё молчали. Как добирался, — не помню. Я не спал более полутора суток. Утром меня жена разбудила и сказала, что по Белому дому стреляют, что БД горит. С моего балкона в бинокль это было хорошо видно. Журналистский инстинкт подбросил меня. Но куда я поеду? Смотреть как танки стреляют по Белому дому? Мне не нравился этот парламент. Мне не нравилось, когда танки по парламенту стреляют. Мне ничего не нравилось! Чёрт возьми! Ничего не нравилось!
    На следующий день я ехал в центр по синей арбатской ветке, и когда поезд вышел из туннеля и за окном появился обгоревший Белый дом, вдруг поднялся с места огромный мужик в камуфляже и берцах, кажется с эмблемой запрещённой потом, да и забытой РНЕ. Он вытянулся, опустив руки по швам и поворачивал голову к БД, пока мы вновь не въехали в туннель. Он мне тоже не нравился.
    А ещё через день у меня дома появился нардеп РСФСР из Рязанской области — Г. Он рассказывал, что на Белый дом всё время были направлены громкоговорители, которые вещали, не переставая, днём и ночью: «Выходите! Сдавайтесь! Вы окружены» и т.д. Рассказывал, как после обстрела их выводили и избитых уже складывали штабелями в автобусе. Тех, кому было реально плохо, потом развезли по больницам. Его в том числе. Он сбежал. Он был уверен, что всех их вывезут куда-нибудь подальше и расстреляют. Он жил у меня не помню, сколько: неделю? Две? Больше? Не помню. Ушёл, когда ясно стало, что расстреливать не будут.
    О, да. Вокруг этого я многое ещё помню — событий и людей. Но хватит. Я прочитал сразу, но сразу откликнуться не смог. Спасибо, Люба!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *