©"Семь искусств"
  декабрь 2023 года

Loading

Концерт, в котором мне посчастливилось участвовать с песнями Шуберта-Листа, состоялся в переполненном Малом зале московской консерватории и почти сразу был повторен в не менее заполненном Малом зале ленинградской филармонии. В моей жизни это была первая гастрольная поездка.

Феликс Готлиб

НЕЗАБЫВАЕМОЕ

Феликс ГотлибРига — дом моего детства и отрочества. Осенью 1945 года я был привезён в этот город из эвакуации и лишь много лет спустя осознал определяющую роль этого факта своей биографии. Город многоликий и контрастный, в котором соседствуют здания в югендстиле со средневековыми строениями, церкви разных конфессий с величественным Домским собором, который словно гордится своим замечательным органом — одним из крупнейших в мире. И памятник ОТЕЧЕСТВУ И СВОБОДЕ, увенчанный обращённой лицом к западу фигурой, которая олицетворяет Латвию.[*]

Да и сама Рига контрастирует с беспрерывной цепью дачных построек, расположенных вдоль Рижского залива и представляющих собой великолепный европейский курорт. Одно из звеньев этой цепи носит название Дзинтари — и именно здесь находятся два зала, функционирующих в течение трёх летних месяцев. Это то, что делает рижские филармонические сезоны непрекращающимися.

И ещё был в Дзинтари дом отдыха РАБИС (аббревиатура словосочетания «работники искусств»). В августе 1955 года отдохнувшие в этом доме курортники отблагодарили публику прощальным концертом, в котором и мне была предоставлена возможность выступить. В тот же вечер родителям представился валторнист Большого театра (фамилия его мне не запомнилась) и предложил организовать встречу с Эмилем Гилельсом, с которым его связывают дружеские отношения.

Встреча состоялась в первых числах января 1956 года в 29-м классе Московской консерватории. Я сыграл подготовленную программу; Эмиль Григорьевич положительно отозвался о моей игре, но добавил, что детям он не преподаёт. «А вот Александр Борисович Гольденвейзер занимается со школьниками и находится сейчас в консерватории» — сказал Гилельс и повёл меня в 42-й класс.

Дальнейшие события развивались совсем в другом — гольденвейзеровском — направлении, о чём я, быть может, когда-нибудь напишу. Но с Гилельсом следующая встреча произошла в 1963 году, за шесть месяцев до вступительных экзаменов в консерваторию.

Нужно ли говорить о волнении, с которым я переступил порог его квартиры, прикоснулся к замечательному Стейнвею, на котором мне предстояло сыграть программу, подготовленную к вступительному экзамену в консерваторию? Вероятно, почувствовав моё состояние, Эмиль Григорьевич оставил меня в комнате одного, и через несколько минут я пришёл в себя. Он, вернувшись, терпеливо выслушал ми-бемоль-минорную прелюдию и фугу Баха (из первого тома хорошо темперированного клавира), первую часть Сонаты Бетховена соч. 81а, первые две пьесы из «Крейслерианы» Шумана и 2 этюда: Ми-бемоль-мажорный Листа по Паганини и Шопена ля-минорный соч. 25/11, после чего сел за второй рояль. И тут мне явилось в непосредственной близости то, что никогда не переставало меня восхищать и к чему я никогда не мог привыкнуть — его руки на клавиатуре! Дело не только в нормальной способности множества пианистов с большей или меньшей лёгкостью приспоспособиться к инструменту. Нет, речь идёт о поразительном слиянии этих пальцев с клавишами, этого пианиста с инструментом — о редкостном единстве, подобное которому мне посчастливилось наблюдать у другого великого артиста — Давида Фёдоровича Ойстраха. В руках Гилельса невозможно было представить себе смычок или дирижёрскую палочку, свою абсолютную завершённость они обретали только в соприкосновении с клавиатурой.

Бетховеном Эмиль Григорьевич занимался со мной по последнему на тот момент изданию текста сонат, которые во время его недавних гастролей по Соединённым Штатам он получил в подарок от Владимира Горовица.

Тогда же возник вопрос о каком-либо произведении советского композитора, наличие которого во вступительной программе было обязательным. Эмиль Григорьевич предложил выучить первую часть только что сочинённой его соседом по жилищному кооперативу Родионом Щедриным сонаты и вручил ноты этого произведения, сказав: «Мне эта соната кажется интересной. К тому же Щедрин прекрасный пианист». Я последовал его совету и включил первую часть в программу вступительного экзамена. Через 3 месяца — в апреле 1963 года — я сыграл всю сонату на своём первом сольном концерте.

Эмил Гилельс, Феликс Готлиб

Эмиль Гилельс, Феликс Готлиб

Эмиль Григорьевич был профессором на кафедре Якова Израилевича Зака — своего друга ещё по Одессе. Вспоминается их совместный классный вечер, посвящённый Шуберту и Листу. Концерт, в котором мне посчастливилось участвовать с песнями Шуберта-Листа, состоялся в переполненном Малом зале московской консерватории и почти сразу был повторен в не менее заполненном Малом зале ленинградской филармонии. В моей жизни это была первая гастрольная поездка.

Когда Эмиль Григорьевич в середине 60-х годов покинул консерваторию, он передал своих учеников Теодору Давидовичу Гутману, которого очень высоко ценил как музыканта и педагога. Вскоре после этого во время случайной встречи он спросил меня: «Ну, как тебе Гутман?», и, получив мой восторженный ответ, сказал: «Я знал, что тебе понравится!». Учиться у Гутмана — одна самых больших удач в моей жизни.

Быть может, следовало бы перечислить композиторов и произведения, пройденные за время учёбы у Гилельса, вспомнить его требования, замечания и пожелания, высказанные в процессе работы над тем или иным сочинением, сказать о виртуозном владении педалью, которым он умел заразить учеников, о хитроумной аппликатуре, им подсказанной или мною подсмотренной… Но прежде всего в моём сердце и в памяти живы нетерпение, с которым я ожидал каждого урока, и трепет, никогда не покидавший меня в его присутствии.

Вспоминаю, как обрадовала его просьба задать мне Концерт Моцарта (им оказался 22-й Ми-бемоль-Мажорный), и как жёстко он отреагировал на моё желание подготовиться к международному конкурсу, ясно дав понять, что инициатива в этом вопросе должна исходить не от ученика, а от педагога.

Однажды я поделился с ним какой-то неприятностью. Он сказал: «Сядь за рояль и позанимайся — это лучшее лекарство от всех проблем», — и это действительно помогало всегда.

Работая с учениками, Гилельс часто иллюстрировал свои требования на втором рояле — и пропадали слова, которыми можно было бы описать волнующую красоту его фортепианного звука. Этот звук был не только результатом редкостного мастерства, но и высшим и прекрасным воплощением самой сути его души. Воистину, никогда и ни у кого рояль не будет так звучать!

Быть учеником Эмиля Григорьевича означает, что на вашу долю выпало редкое счастье общаться с музыкантом, обладающим бесценным художественным опытом, в основе которого безграничная и страстная любовь к музыке и к роялю. Каждый шаг на сцене излучал достоинство, покой и энергию; взгляд в зал, предшествовавший первому извлечённому звуку, — и возникала атмосфера значительности и высшего напряжения, не исчезавшая до конца вечера.

Мне кажется глубоко символичным, что по воле судьбы последним произведением, исполненным Гилельсом в его последнем концерте, был бетховенский Хаммерклавир, о котором Бузони сказал, что «…Жизни мало, чтобы сыграть эту сонату». Исполнение Хаммерклавира стало результатом и вершиной честного и бескомпромиссного пути великого артиста, каким был и навсегда остаётся Эмиль Гилельс.

Фаризет, жена Эмиля

Фаризет Альмахситовна Гилельс — личность талантливая, цельная и закрытая. Получив композиторское и пианистическое образование в стенах Московской консерватории, она блестяще владела словом, о чём свидетельствуют созданные ею прозаические и поэтические тексты; сохранились также рисунки и опыты в жанре пластики. Всё это говорит о непреодолимой потребности проявить собственный творческий потенциал — невзирая на то, что рядом была мощная фигура Гилельса.

Поскольку её имя и отчество не относились русскоязычным окружением к числу легкопроизносимых, за ней закрепилось обращение Ляля Александровна.

После кончины Гилельса смыслом и целью жизни Фаризет стало приведение семейного архива в абсолютный порядок. Это была каждодневная и кропотливая работа: каждый документ, каждое письмо, каждая заметка или записка получали отдельный конверт с порядковым номером и кратким описанием содержимого. Эту деятельность, результат которой ждёт своего исследователя и издателя гилельсовского эпистолярного наследия, она понимала и осуществляла как свою миссию и последовательно довела её до конца.

Консерваторским педагогом Ляли Александровны по фортепиано была Лия Моисеевна Левинсон. Её мнение и советы ценили многие пианисты — и не только ученики Гольденвейзера, в классе которого она провела студенческие годы и впоследствии ему ассистировала. С самого начала моей учёбы в классе Гольденвейзера и до своей кончины в 2000-м году, она оказалась самым близким мне человеком в Москве. Наш контакт не прерывался и после 1990-го года, когда мы с женой моей Ниной оказались в Германии. Именно Лия Моисеевна способствовала нашему сближению с Лялей Александровной.

Дозвониться к Фаризет было возможно, набрав номер телефона сразу по окончанию телевизионной программы «Время» и прервав связь после третьего гудка. Это свидетельствовало о том, что контакта добивается лицо осведомлённое и заслуживающее доверия; только после этого, позвонив ещё раз, вы могли вступить в разговор. И наступил день, когда эти неукоснительные требования были доведены до моего сведения, и состоялась беседа, после которой я и жена моя Нина были приглашены в дом.

Ляля Александровна не верила в случайность совпадений. Тот факт, что 19 октября оказалось днём рождения не только Мили (так Эмиля Григорьевича называли Фаризет и, в разговорах между собой, его ученики), но и Нины, был словно принят ею к сведению и не вызвал удивления.

Наша последняя встреча состоялась в конце ноября 1990 года. Мы пришли к Ляле Александровне незадолго до вылета в Мюнхен — не делая секрета из того, что из этого города мы в Советский Союз уже не вернёмся, но ещё не представляя себе, что это государство прекратит своё существование.

Как рассказывала Фаризет, в нотах Гилельс никогда не фиксировал свою аппликатуру — ни ему, ни его пальцам это не было нужно. В день Эмиль Григорьевич проводил за инструментом не более трёх часов, да и ученикам советовал в этом не переусердствовать, ибо общение с роялем требует максимальной концентрации, в тисках которой пребывать дольше этого срока теряет смысл. Но я нисколько не сомневаюсь в том, что ему, как любому подлинному артисту, было знакомо состояние, в котором, находясь у музыки на поводу, оторваться от инструмента невозможно.

Если Антон Рубинштейн уверял, что из фальшивых нот, сыгранных им в концерте, можно составить ещё одну программу, то что сказать о Владимире Горовице, который в век развития звукозаписывающих технологий не считал нужным препятствовать распространению своих отнюдь не стерильных «живых» записей? Если бы Артуро-Бенедетти Микеланжело — эталон безупречного совершенства — был способен случайно задеть неверную клавишу, это произвело бы впечатление, которого можно ожидать лишь от занозы. У Эмиля Григорьевича же фальшивый звук воспринимался как пылинка на его фраке.

В последний период жизни Гилельса Фаризет удалось создать вокруг него зону исключительности и обособленности (это, к примеру, привело к отторжению такого друга «с младых ногтей», каким был Яков Зак). Было ли это его потребностью мы не знаем. И не узнаем никогда.

Германия, 2023. Фото из архива автора.

Примечание

[*] Даже советской власти не удалось обратить взгляд этой скульптуры на восток. Зато публику превращённого в органный зал Домского собора усадили лицом к органу, т.е. спиной к иконостасу. Впоследствии эта «оплошность» была устранена.

Print Friendly, PDF & Email
Share

Феликс Готлиб: Незабываемое: 5 комментариев

  1. Феликс Готлиб

    Валторнистом, способствовавшим моей встрече с Гилельсом в 1956 году, был Яков Соломонович Шапиро — партнёр Эмиля Гилельса и Леонида Когана по записи Трио Брамса соч. 40 (записано 25 февраля 1951 г.)

    1. светлана мамаева

      Спасибо, как раз хотела о нём спросить. Ещё есть запись валторновой сонаты Бетховена.
      Сколько не искала в инете о нём — никакой информации, увы…

      1. Евгений Беркович

        Передаю ответ Ф.Готлиба на вопрос Светланы Мамаевой:

        Выполняя просьбу Светланы Мамаевой, высылаю список фирм, выпустивших эту замечательную запись.

        Brahms: Trio for Piano, Violin and Horn in E-flat, Op.40
        25/2/1951 – Moscow — Kogan/Shapiro
        MELODIYA D-1746-47 (LP)
        BRUNO BR 14010 (LP)
        COLOSSEUM CRLP 258 (LP)
        MELODIYA/WESTMINSTER XWN 18181 (LP)
        MONITOR MCS 2066 (LP)
        MONITOR MC 2066 (LP)
        COLUMBIA REM-1605-RM (LP)
        REVELATION RV 10030 (CD)
        SOTONE CD 101 (CD)
        YEDANG YCC-0036 (CD)
        DOREMI DHR-7921-5 (5CD)
        URANIA URN 22.351 (2CD)

        С уважением
        Феликс Готлиб

  2. Елеонора Бабицкая

    Большая удача читателей портала получить анализ пианистическог гения Эмиля Гилельса из рук профессора Феликса Готлиба, ученика Гилельса, талантливого воспитанника его школы. Короткий очерк полон глубоких наблюдений опытного профессионала и посвящённого ученика. Очень приятна рекоммендация Гилельса продолжить учёбу у горячо любимого замечательного педагога Теодора Давидовича Гутмана. Спасибо!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Арифметическая Капча - решите задачу *Достигнут лимит времени. Пожалуйста, введите CAPTCHA снова.