©"Семь искусств"
  январь 2023 года

 102 total views,  14 views today

Антокольский вышел из либеральной еврейской интеллигенции, Цветаева — из дворянской интеллигенции… В еврейскую атеистическую среду, к которой принадлежал Антокольский, революция принесла надежду на равноправие, единство с народом и, как результат этого, успех. В среду Цветаевой она принесла гибель. Россия Антокольского только начиналась. Россия Цветаевой окончилась навсегда.

Анна Тоом, Андрей Тоом

ДОВЕРИЛ Я ШИФРОВАННОЙ СТРАНИЦЕ[1]

В литературном архиве Павла Антокольского хранится автограф стихотворения, написанного им в 1918 году, с посвящением Марине Цветаевой. Спустя почти полвека, основательно переработанное автором, оно войдет в цикл его стихов, датированных

1

1

началом 1960-х годов, под общим названием «Марина».[2] Ранний же вариант стихотворения никогда опубликован не был. Между тем, он представляет собой несомненный интерес: может быть, не столько с литературной, сколько с исторической точки зрения, — и как самостоятельное произведение, и в сравнении с поздним вариантом.

Очевидно, ранний вариант стихотворения был написан под впечатлением революционных событий. Именно тогда Павлик Антокольский, актер студии Вахтангова и начинающий поэт, познакомился с Мариной Ивановной Цветаевой и был признан ею, уже известной поэтессой, как равный. Более года длилась «пылкая дружба», «поэтическое братство» — так охарактеризовал их отношения Антокольский. Но были между ними и разногласия: Цветаева не приняла нарождавшийся советский строй.

В своем стихотворении Антокольский многого не сказал явно, но обозначил свое восприятие событий тех дней и свои размышления о них. Он каждую строфу наполнил скрытым смыслом. Что же «зашифровал» он в этом стихотворении?

Прежде всего, свое духовное братство с дворянкой, в чем признаться и тогда и позже было опасно.

Доверил я шифрованной странице
Твой старый герб девический — орла.

Далее, понимание страшной трагедии — происходил раскол России:

Когда ползли из Родины на Север
И плакали ночные поезда…

Поезда ползли и плакали, увозя людей из России. Но почему «на Север»? — Поезда уходили на юг, где формировалась Белая Армия, и на запад, куда уезжали в эмиграцию. Для Антокольского же Север — символ, не географическое понятие, а поэтическое, эмоциональное. Север — холод. Холодно без дома.

Еще предчувствие кровавой бойни, как во Франции во время террора, бессмыссленной и пагубной для всех:

И серебром колец, тобой носимых,
Украсить казнь — чужую и мою, —
Чтобы в конце последней Пантомимы
Была игра разыграна в ничью.

Впрочем, воспитанный на идеалах Великой Французской революции, он и в русской видел торжественность момента («украсить казнь»).[3] И по-человечески сочувствовал всем. Его товарищи уходили в Белую Армию — он никому не желал поражения.[4] И наконец, в стихотворении скрыт ответ на упрек Марины Ивановны ему в его политической слабости и бездеятельности:

Мне надо стать лжецом, как Казанова,
Перекричать в Палате Мятежей
Всех спорщиков — и обернуться снова
Мальчишкой и глотателем ножей.

В этих строках он словно примеряет роль активного участника событий. Цветаева считала, что мужчины в критической для России ситуации просто обязаны занять действенную позицию.[5] Но Антокольский человеком политики не был. «Мальчишка и глотатель ножей», «бродяга и актер», «балаганный зазывала» — вот каким он себя видел, таким он, в сущности, и был.[6] Участие в политических баталиях не для него. Он их и потом, всю жизнь, сторонился. Но Марина Цветаева такую позицию понять и принять не захотела. Они стали отдаляться друг от друга, не упуская, впрочем, друг друга из виду.[7]

Сегодня, осмысливая события тех дней в исторической ретроспективе, понимаешь неизбежность разлада двух поэтов. Их роднили любовь к поэзии и искусству, одухотворенность и талант. В остальном они были людьми разными.

Антокольский вышел из либеральной еврейской интеллигенции, Цветаева — из дворянской интеллигенции. Это не мешало их личной дружбе: сословные различия среди достойных и образованных людей дореволюционной России постепенно утрачивали свое значение. Однако революция всколыхнула «классовую ненависть», разрушила происходившую интеграцию общества и резко поляризовала его. В еврейскую атеистическую среду, к которой принадлежал Антокольский, революция принесла надежду на равноправие, единство с народом и, как результат этого, успех. В среду Цветаевой она принесла гибель. Россия Антокольского только начиналась. Россия Цветаевой окончилась навсегда.

Автограф П.Г. Антокольского из его рукописной поэтической тетради, 1918.Архив литературного музея А.С.Пушкина, Вильнюс

Автограф П.Г. Антокольского из его рукописной поэтической тетради, 1918. Архив литературного музея А.С.Пушкина, Вильнюс

Пойди Антокольский в действующую армию, они стали бы врагами. Этого не случилось. Он смолоду относился к политическим событиям как беспристрастный историк. Сказалось влияние Марка Матвеевича Антокольского, знаменитого скульптора. Летописец русской истории, увековечивший ее в бронзе, был образцом для своего внучатого племянника. Павел Антокольский избрал тот же путь, но в литературе. Вот чего не сумела понять Марина Ивановна Цветаева. А ведь именно взгляд на события со стороны помог Павлу Антокольскому сохранить себя, не опуститься морально в том страшном развале общества, в большом людском несчастье.

Теперь яснее становится смысл таких строк:

Я судорожно сжал севильский веер
И в черный бунт вернуться опоздал.

Севильский веер — атрибут быта Марины, знак знатного происхождения. Он сжал его — значит, не оттолкнул. Именно сострадание помешало ему уйти «в черный бунт». В словах «вернуться опоздал» можно услышать сожаление: опоздал, оплошал… Но как бы там ни было, своей позиции в те годы Антокольский не изменил. А винить себя в чем-нибудь любил и винил то и дело.

В завершающей строфе стихотворения автор поднимает свою героиню над всеми обстоятельствами жизни: и над «черным бунтом» и над распрями в Парламенте:

И в новой жизни просвистел пергамент,
Как тонкий хлыст, по лысым головам:
Она сегодня не придет а Парламент
И разойтись приказывает вам.

Здесь Марина Цветаева, бедствовавшая, неприкаянная, предстает перед читателем всемогущей королевой. Такой она была в своих мечтах, такой и описал ее Антокольский.

Однако стихотворение производит впечатление незаконченного: у него нет ни формальной, ни эмоциональной завершенности. Неудивительно, что поэт впоследствии вернулся к нему. Интересно, что после переделки изменилось и его скрытое содержание.

Ранний вариант — о революции: «Пусть варвары господствуют в столице, / И во дворцах разбиты зеркала…». Поздний вариант написан в начале шестидесятых и отражает «идеологическое похолодание» в стране: «Пускай метель безумствует в столице…»

У каждого исторического времени свои запреты. В раннем варианте, появившемся в революционные годы, Антокольский «зашифровывает» дружбу с дворянкой. В позднем варианте он пишет: «Доверил я шифрованной странице / Твое молчанье и твои стихи». Это уже о трагической смерти Марины («молчанье») и её поэтическом бессмертии («стихи»). Тема запрещенная именно в начале шестидесятых, но он решился об этом писать.

Однако неожиданными кажутся строки:

Сожму я в пальцах твой севильский веер,
С тобой, любовь, расстанусь навсегда.

И серебром колец, тобой носимых,
Украшу ночь — у стольких на виду,
И столько раз, и в осенях и в зимах,
Останусь жив-здоров, не пропаду.

Обращенные к Марине «с тобой, любовь» и «украшу ночь» могут вызвать ассоциацию с романтическими отношениями. Но это впечатление ложно. В своей автобиографической повести Антокольский определенно сказал: «Очень пылкая дружба соединила нас. Имя этой дружбы — поэтическое братство. Любви между нами не было».[8] Значит, здесь «любовь» и «ночь» — метафоры, нечто важное для автора скрывающие.

«Любовь», несомненно, символизирует духовные отношения. А «ночью» он называет политически темное, непроглядное время, что естественно предположить, зная о его неладах с политикой. И тогда «ночь у стольких на виду» — это его, Антокольского, в неприглядной советской общественной жизни публичность. Ее он в поздние годы, бывало, стыдился и избегал.[9]

В переработанном варианте стихотворения, как и в раннем, что ни строка, то символ. Пожалуй, только об эмиграции сказано без намеков («А на заре, туманный бред развеяв, / Когда уйдут на запад поезда…»). Но «осени и зимы» — не просто времена года, это и тяжкие для страны времена. Догадаться несложно: они в одном ряду с такими известными политическими метафорами, как «оттепель» и «заморозки». Это и трудные для Антокольского периоды профессиональной деятельности, в которых все же удалось уцелеть — взять хотя бы кампанию 1949 года против космополитов.[10] Антокольский не стал жертвой. «Останусь жив-здоров, не пропаду», — пишет он.

«Серебро колец» — не серебро как таковое, хотя Марина носила серебряные кольца. Это духовное богатство, которым она щедро делилась с другом. Может быть, «серебро колец» — это и поэтическое наследие, ею оставленное. И уж несомненно — напоминание о кольце, ею Антокольскому подаренном, и о ее стихотворении-напутствии «Дарю тебе железное кольцо», ему написанном.[11] Серебром колец, украсивших ночь и не давших ему пропасть, называет он свое поэтическое братство с Мариной, сокровище общения с ней.

Почти полвека разделяют два эти стихотворения. Павлик стал Палом Григорьевичем. Но основная тема в обоих стихотворениях вся та же: поэт — не политик, поэт — летописец. В окончательном варианте строфа, в которой первая половина приведенной формулы была наиболее ясно воплощена, опущена и взамен, в последней строфе, появляется новая тема: поэт — подвижник. Помогать собратьям по перу и особенно тем, кому, как он считал, не повезло в бессмертии, стало насущной потребностью Антокольского в зрелые годы.

Твой темный спутник, темный соглядатай,
Я расскажу всем людям о тебе.

Он начал писать о Марине все, что знал и о чем много лет молчал. А «темным спутником, темным соглядатаем» корит он себя за легкомыслие и непрозорливость. Спохватился, да поздно. Прибежал к ней в день ее отъезда из России:

«Но я вам все-таки скажу, я должен вам сказать (глубокий глоток) — Марина, я бесконечно жалею о каждой минуте этих лет, проведенной не с вами…».[12]

Ранний и поздний варианты стихотворения хорошо дополняют друг друга. Их надо бы публиковать вместе: яснее становится подлинное содержание каждого. Только положенные рядом, они позволяют увидеть, что в них — случайно ли, нет ли — зашифрована вся поэтическая программа Павла Антокольского.

Она слагалась в юности, дополнялась в зрелые годы, и постоянно — в диалогах с Мариной Цветаевой: сначала реальных, потом мысленных. Так встреча в юности и дружба, пусть и кратковременная, с уникальной личностью навсегда расширила горизонты его вѝдения и направила его творческий путь.

Марина Цветаева сделала для юного Павла Антокольского то, чего не сделал ни один другой поэт. Она открыла ему дверь в свою мастерскую, показала рукописи. Он увидел, как она работает, как рождаются ее стихи. Такой поступок — редкость. И Антокольский через всю свою долгую жизнь пронесет чувство благодарности Марине Ивановне и тоже протянет ей руку помощи.

Но это уже другая история. Ей — свое время.

Нью Йорк, США

Примечания

[1] Работа впервые была представлена на ХV Международной научно-тематической конференции «Семья Цветаевых в истории и культуре России» в Доме-музее Марины Цветаевой в Москве в 2007 году.

[2]  Антокольский П. Стихотворения и поэмы. 1915–1940 // Антокольский П. Собр.соч. в 4 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1971. С. 188.

[3] П.Г. Антокольский окончил передовую по тем временам московскую гимназию. Ей он обязан превосходным знанием мировой истории и французского языка.

[4]  В Белую Армию ушли Сергей Гольцев (1896–1918) и Владимир Алексеев (1892–1919). Они, как и П.Г. Антокольский, были актерами студии Е.Б. Вахтангова.

[5]  В воспоминаниях М.И. Цветаевой находим:

«В Москве 1918–1919 года мне — мужественным в себе, прямым и стальным в себе, делиться было не с кем. В Москве 1918–1919 года из мужской молодежи моего круга — скажем правду — осталась одна дрянь. Сплошные «студийцы», от войны укрывающиеся в новооткрытых студиях … и дарованиях. Или красная молодежь, между двумя боями, побывочная, наверное прекрасная, но с которой я дружить не могла, ибо нет дружбы у побежденного с победителем».

Цветаева М.И. «Повесть о Сонечке». Собр. соч. в 7 т. / Составление, подготовка текста и комментарии. А.А.Саакянц и Л.А. Мнухина. М.: Эллис Лак, 1994-1995. Т.4. С.344.

Следует заметить, что, несмотря на резкие суждения о молодежи тех лет, Марина Ивановна была дружна с некоторыми студийцами-вахтанговцами, принимала их у себя, посещала их спектакли, и именно для студии Е.Б.Вахтангова она написала цикл романтических пьес: «Фортуна», «Приключение», «Феникс» и др., — вошедший впоследствии в золотой фонд её литературного наследия.
 Марина Цветаева. Театр. М.: «Исскусство», 1988.

[6]  См. стихотворение «Балаганный зазывала». Антокольский П. Собр. соч. в 4 т. Т. 2. С. 511.

[7]  «Наша дружба продолжалась. Она перестала быть пылкой, встречались мы реже, но она всегда следила за мною так же, как я следил за ней». Антокольский П. Мои записки / Неопубликованные материалы из архива П.Г. Антокольского.

[8]  Антокольский П. Мои записки / Неопубликованные материалы из архива П.Г. Антокольского.

[9]  «Вчера после моего двухлетнего пребывания на съезде мы вернулись сюда с твердым намерением больше туда не являться. Заранее можно было представить ничтожный характер этого съезда. <…> Мне надо было выступать. Это — нагрузка от переводчиков. Выступление готово, написано. Я всегда мог бы пробарабанить его с тибуны без волнения, без удовольствия, без успеха у аудитории. Но «ждать вызова», и, главное, раза четыре в день подниматься и спускаться по этой чертовой золотой лестнице — тьфу, пропасть! На черта мне это нужно? Вот я и уехал! В течение всего дня я все-таки побаивался — а вдруг за мной пришлют машину и повезут выступать на съезд?.. Ура! Этого не случилось». Антокольский П. Дневник. 1964–1968. СПб.: Изд-во «Пушкинского фонда», 2002. С.74.

[10]  В годы борьбы с космополитизмом П.Г. Антокольскому были предъявлены обвинения в формализме и буржуазном эстетизме. Вот как описывает то время один из его учеников:

«Многие ученики и бывшие друзья примкнули к гонителям. На ученом совете Литинститута, а потом, дня через два, на большом позорище в Дубовом зале клуба писателей на костях поэта буквально плясали. <…> Когда я через несколько дней вошел в «мастерскую» учителя, он сидел в своем глубоком кресле и ежился, кутаясь в толстый клетчатый плед, хотя в комнате было жарко. Он походил на подбитую птицу. <…> Какая горечь! Его обвиняли в пристрастии к Западу, а он был настоящим сыном России, российской культуры, «гражданином Москвы», как он сам писал о себе в своих стихах». А. Ревич. Записки поэта // Дружба народов. 2006. №6. С. 190-191. 

[11]  Цветаева М.И. Собр. соч. в 7 т. / Составление, подготовка текста и комментарии А.А.Саакянц и Л.А. Мнухина. М.: Эллис Лак, 1994-1995. Т.4. С. 353–354.

[12]  Там же, С. 410.

Print Friendly, PDF & Email
Share

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Арифметическая Капча - решите задачу *