©"Семь искусств"
  март 2022 года

 716 total views,  1 views today

Гаврила четко услышала: по мнению Зоферта, кузари —  потомки хазар, и еще недавно придерживались смеси диких шаманских легенд и обрывков иудейства. Но больше того: в пандан к Малой Кузе они якобы верили в существование Кузы Большой, своего рода Небесного Иерусалима, а также считали, что они, кузари, когда-то оттуда упали, живут на земле поневоле, до наступления то ли лучших, то ли худших времен.

Андрей Лазарев

НЕБО ЭТО СПИРТ

Кладовая Чембарского райисполкома была тесной и стылой. Она была забита тюками, ящиками и кривоватыми палками под емким названием “дрын”, обещавшими стать то ли древками от знамен, то ли черенками от лопат. Запертые в этой кладовке, два бородатых ученых мужа, специалиста по экзотическим племенам и среднерусским напевам, всю ночь проспорили о несущественном.

В Чембар их вывезли “с поля”, из села Малые Кузы, три угрюмых милиционера. Ничего не объясняя, привезли, посадили под замок, выставив на крыльце часового, и велели ждать дальнейших приказов. Вместе с ними вызвали и троих местных, крестьян, но поехали все жители до единого, с бабами, ребятишками, скарбом — спешно, но аккуратно сложенным на санях, которые с тяжким храпом волокли последние несъеденные лошаденки. Мужики тащились на небольшом, почтительном расстоянии, в тоскливой тиши, едва прерываемой выкриками возниц и уньканьем младенцев: оба этнографа сидели спиной вперед, ногами назад, глядели на едва различимый крестьянский караван и всю дорогу молчали.

Ни милиционеры, ни тем более сами ученые не возражали против такой компании. Молодому, Юрию Зоферту, приходила в голову мысль, что незачем всем колхозом лезть на глаза городскому начальству, и лучше бы мужикам поберечься, но  сознавать, что сзади едут знакомые люди, ему было приятно.

Для всех приехавших места в кладовке, конечно же, не нашлось. Крестьяне, включая троих вызванных мужиков, скромно расположились на подводах у коновязи, поближе к крыльцу, и всю ночь поддерживали костры. Кладовка была полуподвалом: в щель под дверью ученые видели красные сполохи, но внутри царил мрак.

Первым делом старший, с неакадемической фамилией Новотресов, живописал свое удивление, когда позавчера, по приезде в село, хозяева-кузари ему рассказали, что уже “приехал кто-то из городских”.

-Сами понимаете, о чем я подумал… — сказал старик простодушно. — Вот оно и сбылось.

Тут из глубины кладовой раздалось странное цоканье и тихий свист. Курильщик Зоферт достал спички и запалил жгут, свернутый из листов дневника, и исследователи отправились в темноту. После блужданий среди хозяйственных вещей, которые с пугающим шелестом падали на глинобитный пол, неловкой толкотни и взаимного шиканья, они обнаружили невозмутимейшего подростка лет двенадцати или тринадцати. С комфортом расположившись на тюках, насвистывая и не глядя на них, подросток строгал деревянный дрын маленьким ножиком. Снизу это существо имело на удивление целые и толстенные, словно надутые, штаны и лапти, а вот сверху было укутано в несколько слоев разнообразных лохмотьев.

-Экая мумия! — заметил Зоферт. — Капустное дитя, ты что тут делаешь?

Дитя продолжало насвистывать и строгать.

-Игрушку режешь? — спросил старик.

-Сам ты капустное, и хрять тебе в мумя, — ответил подросток, хоть и хриплым, но девчоночьим голосом. — Я с Куз приехала, я Гаврила.

Зоферт поднес свой импровизированный факел к лицу сидящей, на что она возмущенно замахала руками и стала плеваться, однако секунды хватило, чтобы ее разглядеть. Гаврила была чумазая, в неприятных кровоподтеках, но смутно знакомая. Кроме того, у нее были белоснежные зубы, как у всех жителей Малых Куз.

Малокузовцы или, как они сами себя называли, кузари, были бы самыми обыкновенными сельскими жителями степной полосы, если бы не три вещи: эти самые белоснежные зубы, подозрительное для тех времен миролюбие и упорное нежелание пить “белое вино”, как здесь из веку называли водку. Надо признать, что когда удавалось, в старые времена, они без удержу пили пиво, а также, под настроение, ягодные и травяные отвары, молоко, простоквашу и прочие обыденные напитки. Отказ от водки вызывал тревожное недоумение у соседей и неподдельный интерес в академических кругах. Образцовое состояние кузарского зубного аппарата многие относили на счет той же воздержанности. Временами в село наезжали столичные гигиенисты, но быстро выяснив, что во всем остальном местные жители — немногим опрятней соседей, и даже, пожалуй, еще беззаботней, с разочарованием уезжали.

Что касается миролюбия, то с ним оба этнографа познакомились лично, еще в гражданскую, когда старший привез туда младшего, тогда уважительного студента Юрочку, “поденничать под свист пуль”. Это было приятное преувеличение: Малые Кузы оставались единственным населенным пунктом во всей Пензенской губернии, сохранявшим вооруженный нейтралитет, не примыкая ни к красным, ни к белым, ни даже к “антоновцам”, что уж совсем ни в какие ворота не лезло. Пули там не свистели, и жилось хорошо и не голодно, а лишь полуголодно, что по тем временам значило очень много.

*

Всю ночь падал снег, с Черкесской горы дул сильный ветер. Часовой не выдерживал и порой отходил греться к кострам кузарей.

А Зоферт и Новотресов осторожно замолкли, вернувшись к двери, где были видны сполохи огня и даже слышались голоса. Друг друга они избегали с начала коллективизации, в Кузах столкнулись случайно, и соседке-соплячке не доверяли, потому что знали ее слишком плохо, просто помнили кроху, мышь-человечка с необычным для девочки именем.

Вот к другим, взрослым, давно знакомым им кузарям у обоих выработалась родственная приязнь: так иногда случается между этнографами и симпатичными племенами. На пресыщенном капиталистическом Западе подобные чувства — прямой путь в унылый конквистадорский разврат (жаркое солнце, пробковый шлем, туземное пойло, хижина, пальмы), но в Стране Советов не так. Гаврила могла спокойно проспать всю ночь на тюках. Ее опасения — палка, ножичек, а как же иначе? — были понятны, но совершенно неинтересны. Спи, Гаврила! Не спит: чешется, цокает, посвистывает, рыгает, поплевывает и строгает. Кабы не эта рапсодия, разве бы задержалась хмурая девочка в мыслях ученых? Да забыли бы, как грызуна.

Как вскоре забыли об осторожности и жадно заспорили, с бесстыдством всех обреченных. Чтобы приглушить пульсирующий страх, развлечь ум, привыкший к загадкам, и слабо утешиться. Старались вызнать друг у друга, самим доискаться, в чем именно их могли обвинить. Обоих уже арестовывали, и недавно: продержали, правда, недолго. Гадать, откуда в Чембаре кто-то узнал об их приезде в село, никакого смысла не имело: кто надо, сказал, другой, кому было надо — их ждал, но вот зачем?

Еще было странно, что взяли сразу двоих и именно в Кузах. Один работал в Москве, другой в Ленинграде. Каждый, как это водится у этнографов, вел множество исследований почти одновременно: в Крыму, на Кавказе, в Мещерском крае, на Байкале и даже — однажды — на озере Виктория. В Кузы оба продолжали наведываться, по старой памяти и той самой приязни к жителям, но нечасто и всегда — после ссоры — порознь. Последний раз три года назад. И вот теперь оба, не сговариваясь, явились в глухое село приуральской губернии в разгар снежной зимы, словно заметая следы, смутно чувствуя за собой вину перед неласковым государством.

Постепенно ученые совсем распоясались. За ночь Гаврила могла услышать довольно: они орали друг на друга и проклинали неведомое начальство. Они хохотали, рыдали и обнимались.

А время для науки Зоферта и Новотресова было тяжелое.

Враги шли на этнографов как саранча, волнами: что не год, то поход. Первой красной волной двинулись младомарксисты, то есть марксисты, но молодые, а значит, более жгучие. В “поле”, сказали они этнографам, больше не ездить, потому что это  империализм”.

-Какое поле? — громко поинтересовалась Гаврила.

-Это значит — “научная экспедиция”, девочка, — смиренно ответил Зоферт.

Тут же сама девочка вынырнула сизой тенью из темноты и уставилась на него выжидающе. В руках по-прежнему была палка. Зоферт помолчал и добавил:

-Ученые ездят по деревням, как мы, и изучают людей. Это называется “поле”.

Гаврила кивнула и скрылась в тюках.

Еще сказали младомарксисты, что “поле”  это народничество, и дурное наследие. Надо, сказали они, проводить научный опрос в поисках эксплуататоров. Поэтому и в “поле” ездить не нужно, чтобы не встречать эксплуататоров лицом-к-лицу. Поднялись против младомарксистов старики-народники, но проиграли им битвы и очутились на свалке истории. Одного старика звали Богораз, второго же  Штернберг…”

-Богоразд? — удивилась Гаврила.

-Богораз, — разозлился Новотресов. — Он занимался народами Крайнего Севера, потому что когда-то давно при царизме его сослали в Сибирь. Потом он ловко сочинял про них повести, где всегда побеждали большевики, но в науке напридумывал черте-что. Взаимоотталкивание рас! Отрицательные и положительные токи культуры! Геометрические законы.

-Но Штернберг-то был простым эволюционистом, — напомнил Зоферт.

-Он повсюду совал Зигмунда Фрейда! — раздухарился Новотресов.

В этом месте Гаврила громко зевнула, и ученые покосились в ее сторону, в темноту.

Выяснив, что оба народников не поддерживали, они приободрились.

-О чем мы говорим? Нас ведь завтра могут и расстрелять, — заметил Зоферт и поежился.

Тут Гаврила громко потребовала у него табаку, и Юрий покорно сходил в глубину и отсыпал ей пару щепоток в самодельную трубочку.

Потом ополчились на этнографов злые марристы: то была волна сизая. Со всех концов необъятной советской страны сошлись воины на Совещание в Ленинграде-городе, колыбели трех революций, во дворце мраморном, ясном от электричества. А у марристов…

-Эй! — лениво прокричала из мрака Гаврила. — Маристы — это марксисты?

-Это последователи академика Марра, — сказал Новотресов, слегка побледнев, что в темноте осталось незамеченным. — Марксисты, но только без “кс”.

-Лучше без “кс”! — хрипло прокаркала девочка и рассмеялась.

Ученые вздрогнули, и Новотресов спросил встревоженным голосом:

-Ты комсомолка, Гаврила?

-Не, у нас в селе не блядуют, — отвечала девочка высокомерно.

А у марристов главой был вонючий Аптекарь”.

Гаврила рявкнула промороженным голосом:

-Убивать надо таких аптекарей!

Ученые с ней не спорили.

-Лечить не умеют, а берутся. Наши бабки лучше, пошепчут и все! — пояснила девочка, но распространятся на эту тему больше не стала, хотя этнографы по привычке и встрепенулись.

-Это имя такое: Аптекарь.

-Странный тип! — отозвалась девочка и продолжила в темноте свои многочисленные занятия.

Постучал злой Аптекарь хвостом о стол, самой кисточкой ороговевшею. Не жить, говорит, вам, этнологам, потому что нет у вас метода, подлинного да марксистского. Буржуазные вы все прихвостни, пресмыкаетесь, перебежчики, не ходить вам, злобной падали, по земле по советской. А быть вместо вас добрым этнографам, но заняться им всем бесклассовым обществом. Поднялся тогда молодой богатырь Токарев, но сказал в ответ речь несмелую.”

-Токарь, аптекарь, пекарь —  все ироды городские, — проворчала Гаврила.

Аптекарь его четырьмя слогами заветными поразил в сердце нежное, как проклятием: Сал, бер, йон, рош! Поглотил его процесс глоттогонический. Налетели тогда на этнографов палачи душегубные, триста взяли в полон, и убили многих. А и рыскали палачи по всем инстанциям, закрывали музеи и горницы, двери гвоздями вершковыми заколачивали”. 

-Сал, бер, йон, рош!

Это с каким-то пригавканьем выкрикнул Зоферт, а Новотресов невесело рассмеялся.

Так стало ясно, что колдовства языка “будущего единого человечества” оба этнографа не признают, а значит, перед марристами и их Аптекарем оказываются виноваты.

-О чем мы говорим! Нас ведь завтра расстреляют.

А потом налетели педологи, голубая волна, холодная. Эти нечисти самые жуткие: у детей малых ум линейками измеряли, и в Сибирь наезжали разбойники, и на Север Крайний, и в Азию Среднюю. Всех замерили, а потом стали диких деточек изменять-перековывать, выпускать из них людей новых, окончательных коммунистов. Только это у них не заладилось: саботаж пошел. И сказали педологи-ироды, что мол дети у нас больно тупеньки, и за эту-то клевету на советское будущее их стреляли во множестве, на клочки рвали с собаками”. 

На этот раз Новотресов прокукарекал соответствующее педологические заклинание для фигурок:

-Бат, дек, роц и муп!

Затем старик впал в плаксивость и стал вспоминать, как юношей в Киеве ходил мимо каштанов на занятия по психологии к мудрейшему и милейшему профессору Сикорскому, а потом педологи объявили его своим предтечей.

Зоферт зло зашипел. Новотресов усмехнулся:

-Да не бойтесь вы! Чекисты пока не пришли, да и что им за дело, в какой Америке его сын строит летательные аппараты.

Это сообщение вызвало повышенный интерес у Гаврилы. По крайней мере, этнографы вдруг услышали подозрительное пыхтение прямо перед собой, разозлившийся Зоферт вновь запалил самодельный факел и обнаружилась девочка. Попав в луч света, она уточнила:

-Летательные?

А получив утвердительный ответ, ушла назад, в темноту.

Зоферт продолжал возмущаться:

— Вы рехнулись? При чем тут идиотские аппараты? Ваш любимый Сикорский, который отец, Сикорский-”пер”, а не “фис”, на всю Россию прославился делом Бейлиса. Разве ритуальные убийства — не его выдумка? Святой вы в своем невежестве человек… Это вам не Музей истории атеизма в Казанском соборе торжественно открывать.

Новотресов смущенно пробормотал: «Чего уж теперь.»

Гаврила начала шумно чесаться. От Сикорского старый этнограф поспешно перебежал к расоведению:

-Понтиды, медитераниды, да хоть акриды! Все это полная чепуха, скажу я вам, о чем бы ни толковал Бунак.

Фамилия “Бунак” тоже вызвала у Гаврилы интерес, но значительно меньший, чем “Аптекарь” и “Моложавый”, лидер педологов. Она ограничилась хмыканием.

-Неужели вот за это нас расстреляют?

*

Ближе к полуночи собеседники принялись обвинять друг друга в дискредитации науки — что значило приблизительно: во вранье. Это заняло у них часа два. Первым накинулся на учителя Юрий:

-Скажите, речистый былинник, зачем вы приписали цикл колхозных баллад “Навстречу шестнадцатому съезду РКП(б)” инвалиду Мишане, которого вы повысили до тракториста? Когда вы видели настоящий трактор, настоящий, не из картона, в деревне, а не на выставке в Москве? А ваша бессмертная “Дума о Ленине волопаса Сережи”? У них нет волов, да и думы их посещают в сто раз реже, чем матюки! А ваши частушки?

-О чем вы говорите? Неплохие частушки,— укоризненно, но смиренно заметил старик, и повторил слова младшего, — Не расстреляют, конечно, сошлют…

Потом он оживился:

— Кстати, Юрий, мне пришло в голову: а ваша кузарская поговорка, ну, вы писали в пражской статье: НЕБО ЭТО СПИРТ, уж не из Библии ли? — он захихикал, — “И спирт носился над водами”? А что, дух-Руах хазарам очень подходит. Могли и птицу Рух тоже использовать. И Николу Кузанского. А гусары, вы забыли гусаров!

Зоферт разозлился и попытался грозно шагать по кладовке, но сбился уже на третьем шаге, едва не нанизавшись на дрын, и заговорил надменно, печатая каждое слово:

-Никаких “рухов”, простой spiritus, латынь и обратно. Надо же мне было объяснить их странные кулинарные предпочтения.

Если верить исследованиям Зоферта, кузари утверждали, что “небо это спирт”, а поэтому пить водку — все равно что глотать разведенное водой небо.

-Мне нравится: НЕ-БО ЕС-ТЬ СПИ-ИРТ, — посмаковал старик, — а “мир есть конь”, как утверждалось в Ведах индусов. Звучит хорошо. Божья коровка, полети на небо, принеси мне хлеба. Жалко только, что ученого слова “спирт” кузари знать не могут.

Он скорчил лукавую физиономию.

-Признайтесь, же, Зоферт, никто из кузарей вам не рассказывал про эти небесные кущи, про Большую Кузу над землей. Что за Лапута такая?

Гаврила четко услышала: по мнению Зоферта, кузари —  потомки хазар, и еще недавно придерживались смеси диких шаманских легенд и обрывков иудейства. Но больше того: в пандан к Малой Кузе они якобы верили в существование Кузы Большой, своего рода Небесного Иерусалима, а также считали, что они, кузари, когда-то оттуда упали, живут на земле поневоле, до наступления то ли лучших, то ли худших времен. Большая Куза по всем описаниям походила на летающий райский сад средних размеров и умеренного материального достатка, зато со сложной иерархией коренного небесного населения. Простым смертным “Большая” была не видна, что в эпоху развития авиации выходило очень удобно.

-Мне, фольклористу, сразу все стало ясно, — продолжал ехидничать старик. — Уж очень продуманно. Небось иерархические схемы сперва рисовали? Олимп Чембарского уезда! Стыдно, стыдно, и объясните, зачем? Звезды какие-то, межпланетные пролетарии… вы что, красный граф Толстой?

Да, в первые годы советской власти Зоферт активно разрабатывал кузарскую мифологию, но потом стал осторожничать. Уже в первую пятилетку он сам начал критиковать эту мистическую линию, пеняя кузарям за им же навязанную религиозную отсталость, но все больше упирал на их правильное происхождение в исторической перспективе, утверждал, что кузари — не просто потомки хазар, а именно тех самых, которых нещадно эксплуатировала древнерусская феодальная знать. Впрочем, упирал он не слишком, хорошо понимая, что не стоит выпячивать страдания древних народов, когда некоторые современные выкашиваются, словно сорная трава.

К слову сказать, в коллективизацию малокузовцам помогла их “научная” слава, а именно: среди них кулаков  — по разнарядкам — нашли значительно меньше, чем у соседей.

*

Ближе к утру они услышали какое-то шевеление снаружи и затосковали. Накануне, при встрече в сумерках на дворе второй секретарь райкома, испуганный тощий мордвин, просморкавшись, важным голосом сообщил, что за ними приедут “из области”, и так выразительно посмотрел, что стало ясно: “из области” — это “из органов”, и приедут довольно быстро.

Старший этнограф расковырял дырку в двери до диаметра, приемлемого для научного наблюдения, и с удивлением сообщил:

-Мальчишки, местные, из Чембара. Наши, кузарские, им что-то дали, и они мажут этим длинные ящики. Длинные, как гробы. Зачем им гробы?

-Чем-то! — возмутился молодой. — Навозом мажут, навозом, мой высокомудрый учитель. Они изготовляют ледянки, а не гробы, стыдно такое не помнить.

Старший лишь отмахнулся:

— Станция в той стороне?

-Башмаково в той, — согласился Зоферт, — а Белинская в противоположной. Да вы и сами знаете. Но коли до обеих пятьдесят верст, мы не можем понять, откуда приедут. Если приедут по железной дороге.

Они снова замерли и послушали, как Гаврила что-то бравурно насвистывает. Потом продолжили академический разговор.

-Больше всего я люблю ваши “Малокузские песни гражданской войны”, — сообщил учителю Юрий. — Хорошо написано, с былинным размахом. Как они силами одного села разгромили всю банду Антонова.

-И взяли его самого в плен! И даже расстреляли за Никитской балкой! — подхватил Новотресов, сладко жмурясь, как при воспоминаниях молодости.

-То-то, наверное, чекисты ревновали, — усмехнулся его непочтительный ученик. — Вот о чем мы теперь стали петь: о расстрелах.

Снаружи подвывал ветер, но с ним в кладовку заносило немного сытного дыма.

*

Чекист из Пензы оказался насмешник. Он кокетливо округлял глаза и хитро улыбался, когда рылся в вещах фольклористов. Все письма с заботой спрятал за пазуху. Экспедиционные дневники полистал угрюмо и скучно, но тоже забрал. Всякие туески, лапти, корзины, портки и прочие сельские промыслы брезгливо оставил на месте. Тот факт, что крестьяне в полном составе сами приехали в город, и с пожитками, чекиста сильно порадовал. Он об этом периодически вспоминал, крякал, причмокивал и облизывался.

Распахнутая дверь принесла не только морозный утренний воздух, но и хрустальный сноп света. Из глубины вышла Гаврила и рыгнула: почему-то она сняла с себя “капустные напластования”, даже ватные штаны и лапти, и осталась в дырявых кальсонах и белой рубахе. Худенькая и угловатая. Начальство подняло в удивлении жидкие брови, но потом его посетила светлая похабная мысль:

-Мелюзгу профессура потягивает, — сказал грустно чекист, — чистой воды империализм.

Возражать ему никто не стал.

Покончив с вещами этнографов, чекист заторопился наружу. Попеременно тыкая пальцем, как дулом нагана, им в спины — они только вздрагивали и косились на него через плечо — он вывел Новотресова и Зоферта на крыльцо.

Вокруг тут же кольцом собрались кузари со своими узлами. Взрослые молчали и только младенцы тревожно кряхтели. Чуть поодаль стояло с десяток подвод и один грузовик, на котором приехал из Пензы чекист, и взвод продрогших, задеревенелых конвойных солдат.

-Ну что, братья кузы? — рявкнул чекист. — А? Кузы в кузов! — прокричал он радостно.

Зоферт с тоской охнул. Чекист повернул к ним голову и скоморошливо подмигнул:

— А ослы и ученые — на середину.

В этот момент раздался свист и заточенное древко то ли флага, а то ли лопаты с неожиданной силой вошло чекисту под лопатку. И тут же щуплая фигурка Гаврилы в трогательных кальсончиках и рубахе оказалась у него на плечах. Чекист зарычал и стал нашаривать револьвер.

-Чпок, — сказала Гаврила, красиво прогнулась назад, как кавказский наездник, выхватила из-за пояса ножик, и одним движением перерезала горло чекисту от уха до уха. Веером брызнула кровь, чекист рухнул, а Гаврила отпрыгнула в сторону. Древко-дрын торчало из спины, подрагивая, как росток на рассвете. В ту же секунду захлопали ружейные выстрелы, и все солдаты и милиционеры повалились на снег. Из кабины грузовика выволокли водителя и, с крестьянской рачительностью, экономя патроны, забили насмерть прикладами.

К этнографам подошел кругломордый Мишаня, кузовский инвалид и богатый мужик, которого дважды чудом не раскулачили. Гаврила спокойно стояла в белой рубашке, залитой кровью, шевелила плечами, как будто делала оздоровительную гимнастику, и облизывала рот. Мишаня накинул ей ватник на плечи.

-Хвала небесам, — сказал он ласково двум ученым. — Я-то думал, аспид вас шлепнет.

Любопытные мальчишки уже неслись со склона на своих ледянках. Кузари выкатили бочки, разложили прутья с брезентом и стали натягивать его на грузовик и подводы, сооружая подобие коконов.

-Спасибо, что пел наши песни, — сказал Мишаня Новотресову, по-прежнему улыбаясь. — Сам видишь: мы помним, как недругов убивать! — и он махнул на трупы солдат, уже оттащенные в сторону и аккуратно сложенные в поленницу. — Мы давно рассудили, что пора возвращаться в Большую, — пояснил он. — Нам машина была нужна, без машины нам никуда. Мотор! А где же достанешь машину в наших краях? Как прознали, что аспид из центра приедет, так обрадовались!

-А навоз вам зачем? — пересохшими губами спросил Зоферт, глядя, как приделывают к колесам грузовика мальчишеские ледянки и обмазывают брезентовые коконы сильнопахнущей жижей.

-Сперва для разгону полезен, то обтекаемость, — пояснил кузарь вежливо. — А как взлетим, тут уже главное герметичность.

Они помолчали. Старик Новотресов перестал дрожать, успокоился и подумал, что теперь-то их точно шлепнут. В первую очередь руководство бунтом, а в мелкий довесок — убийство сотрудников. Сколько свидетелей сейчас в окна глядят и потеют?

-Давай с нами, — предложил им Мишаня. — В Большой места хватит.

Зоферт уточнил заплетающимся языком:

— Это на небо? А как же мы полетим?

Мишаня показал на кокон грузовика:

-Говорю же: мотор. Небось вытянет. Я знаю: я ж тракторист. А НЕБО ВЕДЬ СПИРТ. Горючего хватит.

Через полчаса, когда навоз заледенел, клин безлошадных подвод, привязанный к единственному грузовику, взвился над землей. Этнографов посадили в кабину, откуда им в зеркало чуть было видно, что происходит снаружи и сзади. Сначала только подводы и снег. Потом Новотресов вскричал:

-Смотрите!

На секунду промелькнули деревья с черными ветками и круглая, словно лоб, Черкесская гора. На ней стояли мальчишки, и, махая руками, нахально корчили рожи.

А потом были звезды.

 

Print Friendly, PDF & Email
Share

Андрей Лазарев: Небо это спирт: 4 комментария

  1. А.В.

    Высокий класс! — «Сам ты капустное, и хрять тебе в мумя, — ответил подросток, хоть и хриплым, но девчоночьим голосом. — Я с Куз приехала, я Гаврила.» — Так-то, господин контрактор, сказала девочка Гаврила с Куз.
    — Скузи, oтветил мальчик Кузе.

  2. Олег Татков

    Класс!!!
    Потрясающе атмосферно и очень кинематографично.
    Читал- получал удовольствие от замечательной прозы,- и видел картинку.
    Спасибо!
    Буду Вас читать!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *