©"Семь искусств"
  декабрь 2022 года

 153 total views,  1 views today

Мишка тащил на плече её тощий ранец и свою пухлую спортивную сумку. Остановились у тележки с мороже­ным, нежно поглядывая друг на друга, и долго выбирали, что слаще, вкус­нее. А я, как мелкий жулик, прятался за липами и каштанами, сгибаясь в три погибели и не смея поднять глаз.

Валерий Аршанский

КУПАНИЕ ИМПЕРАТРИЦЫ

Валерий АршанскийВ летний предутренний час, когда вокруг старого парка тишина сто­ит заповедная, щедро разлитая по всем уголочкам, как густая сметана в миске с варениками, сладко спит себе, почивает ласковая чаровница реч­ка Сумка, водной подковой огибающая места прогулок отдыхающего люда. Извилистая, в тысячах проток, впадающая в смоленский Днепр (вторую после Нила реку, как считал великий Геродот), наша несудоходная шалунья раз­метала во сне натруженные бесконечной стиркой илистого русла ручень­ки-притоки. И поджала под себя, к груди поближе, натоптанные бесчис­ленными обходами капканов болотистой ряски, хитросплетений водорос­лей ноженьки-истоки.

Сумка-река спит и видит часто навещающий её в последнее время один и тот же сон (к чему бы, кстати, это, когда, как известно, сны сбы­ваются, да ото сна не сбудется?)…

Летняя жара. Июль. Очень далёкий век. Вдоль речных берегов, тог­да ещё не таких размытых и пологих, а крутых, высоких, утопающих в густых зарослях кошачьего колчедана и дикого овса, житняка, костреца, конопли и донника тянется громогласный караван охраняемых со всех сторон карет. Поезд великой императрицы. Его путь — на юг, против встречного курса перелётных птиц, весной шумно возвращавшихся пос­ле сытой средиземноморской зимовки в оголодавшие из-за бесснежной зимы деревушки Малороссии. Но к своим родимым гнёздам.

Путешествие Ея величества из северной столицы, хладного Санкт-Петербурга, лежит до белых раскалённых песков Крыма, сказочной Таврики, где который день изнывает в ожидании царицы пылкий фаворит Григорий Потёмкин. Поход царского обоза долог и тягуч. К тому же, в пути-дороге даже высочайшим особам приходится время от времени де­лать вполне понятные остановки.

…Кучера-форейторы вмиг раскинули походный бивак, повара щед­ро потчуют наготовленной на полк солдат стряпнёй всех желающих. А перекусить, право, нелишне, поскольку до вечера предстоит ещё ой сколько песка да глины с чернозёмом на колеса мотать. И будут ли впереди остановки да когда будут — никто не поручится. Так что, суют тебе чер­пак каши — не будь простаком, бери да ешь, не пожалеешь.

Венценосная степенно, неторопливо — где это видано, суетливая на­местница Бога на земле? — спускается к воде, заученно поправляя подоткнутые юбки. Наклоняется к перламутровому зеркалу, любуясь стрекотом перепуганных предшественников лягушат — головастиков, их паническим отступлением от облюбованного берега (вот, все враги бы от России так!). Зачерпывает в ладоши освежающую — ой, прелесть какая! — прозрачную влагу. И исхитряется долго — долго держать её, живую воду, в пригоршнях, пока светлая водица бесшумно и незаметно ускользнёт, деликатно извиваясь, из державных дланей.

Почему-то захотелось царице здесь же, на песчаном островке Мамонтовой пустыни, хо­рошенечко умыться. Даже, пожалуй, помыться в этот адски жаркий июльский час, несносное полуденное пекло, усугубляемое настырным зво­ном гнуса, липким комариным маревом. Но освежиться не как дома, в дворцовых покоях: по-светски чопорно, манерно, степенно, держа высо­кую господскую марку даже неглиже в англицкой ванной при услужли­вых фрейлинах, приторно внимательных до каждого её шага. А, как это умеют русские, широко, раздольно, ухарски, беззаботно и бесшабашно. Во всю Ивановскую!

Взять, например, да вот так, щедро, пригоршнями, обрызгаться без мыльной пены и ароматических добавок, тёпленькой, как парное молоко, естественной речной парфюмерией. Так плещутся в купальнях — она не раз видела — все дворовые, да и крестьянки. А-ах, как сразу свободно, легко задышало лицо, лоб, шея. Теперь бы ещё протереть кое-какие места, начи­ная с тех, что теснятся за воротом… «Эй, девки! Ну-ка, живо, тащите мне сюда несессер. Да, сумку вон ту большую, сумку кожану. Цвета жёлтого!»

Благоухал тысячами запахов старый смешанный лес, помнящий на­шествия коварных безмолвных печенегов, громогласных гуннов, жестоких галлов, псов-рыцарей, смертоносные римские когорты и визг конных орд Мамая. Лес жил своей жизнью; на отмирающих делянках сужался до размеров неполной сажени, непроезжей для телеги-одноколки, но годной для пе­шего прохода путника. А в местах тянущегося ввысь подроста расширял границы просек, образуя зелёные лагуны, развёрстые на добрую сотню поприщ (вёрст). Летом изумрудный мыс овевала прохлада, зимой сохра­няли затишье от ветров и вьюг сомкнувшиеся в плотном строю верные солдаты роты охраны — ольшаник, березняк, дубняк…

…Пару веков спустя об утраченном прошлом малым и старым жите­лям Сулимска да гостям города напоминали в нашем Екатерининском парке только два окольцованных металлическими обручами дуба с памят­ными табличками. Заметно потускневшими от времени, зато намертво прикреплёнными на высоте человеческого роста ржавыми гвоздями не­посредственно к накренившимся стволам. Распяв и загрубевшую кору- кожу, и поскрипывающие части тела деревьев-великанов.

Не на месте прежнего, похожего на капитанский мостик, рдеющего, голубеющего и зеленеющего травами да кустами бересклета горделивого косогора были оставлены те пращуры-дубы. Там, на самой выгодной для обзора площадке — с видом на Сумку-реку — с незапамятных времён пускает в небо пряные дымы павильон — шашлычная обрусевшей семьи Арчила Гаглоева. А вековые «Тарасы Бульбы» ютятся на отшибе, рядом с густо хлорированными отхожими местами. Там и будут доживать они свой век, подсевшие, подгнившие, треснувшие и накренившиеся. Прини­мая незаслуженный позор навязанного соседства с низко поникшей седой гривой. Хотя и сохраняя наподобие старинных кавалеристов-вахмистров стать — в шесть взрослых объятий.

…Опасаясь уже накрапывавшего дождя, непроезжей колеи и хляби небесной, царский обоз шустро стал сворачивать бивак. Слава те, Госпо­ди, Сама отказалась от горячего обеда, повелев подать ей в карету только жюльен, канапе, кляйне бротхен, глиссэ, фрикасе, грильяж да монпан­сье. Ах, ещё — карамельки и шоколадные конфекты в коробочках — для щебечущих фрейлин. Прислужницам-девкам из обоза квас, царице — мадеру в графин­чике тёмного стекла и полуштоф медовушки. Для себя и подружки наи­ближайшей — Маньки Перекусихиной.

Подрагивая сытыми крупами, довольно поводили ушами, зазывно ржали готовые к продолжению похода выносливые монгольские кони, отмытые и до блеска вычищенные ростовские дончаки и орловские ры­саки. Лошади отборные, окраса самого разного, но с преобладанием ага­товых, безупречно белых, пепельно-серых, гнедых в яблоках, рябых, во­роных. «Таперича, залётные, будем гнать до самого Танбову», — удобнее ума­щиваясь на козлах, облучках, скамеечках, переговаривались, пересмеивались кучера, ямщики, извозчики.

А в Тамбове-то одноглазый боярский завхоз — тиун — и вспомнил, отходя ко сну, о позабытой на берегу неприметной какой-то реки царской сумке. Нес… как его, шут возьми, вот, несессере! Что же теперь будет? — огорчённо царапал ногтями лысое темечко главный квартирмейстер и интендант. Время за пол­ночь, челядь вся, как убитая, спит-храпит по клетушкам да сеновалам придорожного подворья, сморенная дневными хлопотами. Неужели прикажет цари­ца-матушка после того, как одолели почти сотню поприщ, возвращаться? А там-то, в том урочище Мамонтовой пустыни, где бродить по лесу дикому? Кто отважится искать пропажу ночкой тем­ною, в страшных незнакомых местах, зверьём переполненных? Дайкось, достану иконку Казанской Божьей матери, помолюсь ей, Заступнице, попрошу, спаси и сохрани, убереги от гнева и опалы всемогущественной…

И Бог миловал! Гром прогремел да отпустил — не стала ни с кого взы­скивать всемогущая Екатерина за собственную, если честно признаться, промашку: ведь так наплавалась, нанырялась, насытилась водой удивительной — одночасно жаркой, прохладной, ледяной родниковой — что обо всём на свете, как озорная девчонка, позабыла. Хотя и выказала досаду пополам с огорчением особо доверен­ной приближённой, давней наперснице Марии Перекусихиной: «Вот он, Мань, весь наш шум, весь наш гам, бестолковщина расейская наша, суе­та и сумятица к чему ведут. Так можно в следующий раз и голову поте­рять. Ладно!.. Тащи карты, раскинем пасьянсик на сон грядущий»…

* * *

— Царский поезд продолжал свой дальнейший путь в Таврику, как в те времена именовалась прекрасная Крымская Таврида, знакомиться с новыми землями и, прежде всего, красавцем-Севастополем, — благород­но сложив руки на груди, слабо улыбается плохо, невнимательно слуша­ющим её школьникам-экскурсантам дорогая моя безропотная мамуля. Гид краеведческого музея со сказочным стажем. (От неё услышал я всю эту историю ещё лет в семь в первый раз, а потом, в повторах, перенимал до тех пор, пока не заучил назубок.)

— Река, где случилось не столь уж значительное для императрицы, но весьма значительное для нас, её потомков, происшествие, тогда-то и получила сохранившееся до нынешнего времени название Сумка. (Хо­рошо, хоть не Несессер, — думаю я!) — Хотя… — делает заученную пау­зу мама, обводя любопытствующим взглядом группу школяров, — у мно­гих местных знатоков-краеведов есть другие на этот счёт версии — и до­вольно любопытные. Вы их наверняка слышали. Пожалуйста, можете сейчас поделиться, мы с интересом послушаем.

А, это… Сумку-то царскую нашли? — интересуется самым живо­трепещущим вопросом кто-то из подростков, музейных гостей.

И маме в который раз приходится изображать ответ экспромтом, хотя готова она к нему с первой же своей, подготовленной ещё в студенческие времена лекции. Когда подрабатывала здесь же, в каникулы, обучаясь на третьем курсе педагогического института.

— Понимаете, друзья мои! Поскольку в дорожном, походном, как мы бы сейчас сказали, чемоданчике императрицы не было ни злата-серебра, ни каменьев драгоценных, потеря оказалась невелика. Если о чем и горе­вала Её величество, то, как мне думается, несколько об ином. О том, что утрачена последняя вещественная связь у неё, немки по рождению, Со­фьи-Августы, с милым городком детства Штеттином, где добросовестные кожевники постарались изготовить такой замечательный несессер. А уж плакаться о копеечном убытке при царицынских-то несчётных брилли­антах — вы меня извините.

Нет, никто из прислуги на поиски сумки отправлен не был. Может, многомудрая, всегда видящая далеко вперёд Екатерина и здесь рассчиты­вала на то, что, возвращаясь этим же путём через пару-тройку недель, найдёт позабытый ридикюль на песчаном бережку в том безлюдном сме­шанном лесу. Но, нет. Не случилось.

«Готт мит унс!» — «С нами Бог!» — наверняка шептала тогда набож­ная императрица, прощая себе, женщине, как утверждает историк Ключевский, с малых лет неряшливой и безалаберной, очередную потерю. С нами Бог и бог с ней, той сумкой. Что же теперь прикажете, встать на колени посреди разъезженного почтового тракта и выть на луну, по­сыпая голову пеплом?..

…И об этом говорила мне мама, конечно, подросшему, которому не стало уже хватать на руках пальчиков, чтобы показать, сколько ребёнку лет. А когда сам стал историком и отцом, я рассказывал мамины легенды своим детям, её внукам…

* * *

С дружком моим, Мишкой Грид­невым, мы играли за дубль местного «Локомотива». И, как договорились, в один день до стадиона я несу кофр центрфорварда, а обратно, с тренировки, Мишка. В другой день мы меняемся с Михой ношей и маршрутами. И как же классно, если встретятся нам на пути свои ребята со школы или, ещё луч­ше, улыбчивая моя одноклассница Алинка. Так забавно она каждый раз удивляется, увидев, насколько по-деловому, прытко, по-спортивному че­шем мы, с раздутым двухцветным импортным баулом на плечах!

В прошлом году, в козырный для Сулимска День железнодорожника, хозяева «Локомоти­ва» расстарались и каким-то чудом завлекли на игру московское «Динамо». Что творилось на стадионе и подступах к нему! Седобородые болельщики диву давались: со Дня Победы такого столпотворения в городе не было…

Гости быстро сделали счёт два-ноль. Не в нашу пользу. Но потом с центра поля получил мяч от капитана, Алика Асанова, гортанно матерящий на родном языке всех встречных-поперечных ди­намовцев, наш Яша Микадзе. Яша тут же отпасовал мяч выходящему на противоход зло сомкнувшему скулы Вите Седову. И зашёлся Яша в безум­ном танце, переходящем из кабардинки в пляску святого Витта, увидев, как смертельным для вратаря низовым ударом с пыра вонзил мячик в динамов­скую сетку жаждущий реванша наш кумир, «Девяточка» Витя Седов.

Разномастный люд честной, заполнивший дощатые трибуны стадио­на под завязку, представители различных профессий и конфессий, слов­но в один миг подброшенные пружинной сеткой на батуте, вскочили со своих мест. Благодарно задыхаясь, захлёбываясь от восторга, обнялись за плечи. И дружно, кто-то так и со слезами на глазах, запели гимн Тамбовщины — «Прощание славянки» — «Этот марш не смолкал на перронах».

* * *

Да. Сумка-река, как Днепр и Десна, как Амур и Дунай, унесла в сво­ей неистощимой памяти немало хорошего и плохого. Симпатичного и неприятного. Всякого… Я неспешно перебираю в памяти многие события детских и взрослых лет, сидя рядом с невероятно красивой незнаком­кой — чеченской девушкой — на жёсткой лавке махачкалинского аэро­порта «Уйташ», который покидаю после очередной научной командиров­ки. Сижу в ожидании регистрации пассажиров на московский борт «Туш­ки». Заняться больше нечем, кроме как предаваться воспоминаниям.

Моя прелестная незнакомка, вся в чёрном и длинном, по-горски плав­но покачивая бедрами, отправляется к окошку регистрации первой. Маленькую де­вочку с амблиопией (повязкой на глазике) родители ведут следом. А уж я за ними, не сводя глаз с гибкой талии чеченки. Ну надо же было уродиться где-то в глухих го­рах такому идеальному созданию, такой красе. В Лувр бы её, в Прадо, Версаль, Эрмитаж… Но сегодня пусть рядом окажутся наши места в са­молёте, Господи, сделай так, Ты же всё можешь! Какое прекрасное полу­чилось бы путешествие! И воздушный наш корабль будет не корабль, а мореходное судно «Мэйфлауэр», на котором первые переселенцы откры­вали для себя Америку. Мне есть о чём рассказать очаровательной слуша­тельнице об Америке, Англии, Индии, где побывать милой барышне на­верняка не доводилось.

Между прочим, нежным разрезом удлинённых глаз, локонком вол­нистой завитушечки на изящной шейке незнакомая мне пока девушка так напоминает Алину многолетней давности. Именно ту Алину, школьную Алинушку в её шестнадцать, убежавшую от меня, как Золушка.

* * *

В августе у старшего брата затевалась свадьба. И я, к несказанному удивлению родителей, без споров и отговорок, наоборот, очень даже обрадованный грудой навалившихся поручений, гонял на ве­лосипеде везде и всюду, куда пошлют. Будь то посёлок Строитель, где жила мамина сестра и моя тётка, классная мастерица по части тортов. На почту — за кра­сивыми открытками-приглашениями. На рынок за дефицитными в ту пору дрожжами. Потом ещё с запиской к баянисту дяде Грише, у которого не было телефона, — напомнить о времени и месте сбора. К портнихе тёте Дусе — другу нашей семьи со времени эвакуации, охотно водившей на большие церковные праз­дники брата и меня в Ильинский храм.

…Они мне встретились на той же улице, где живёт тётя Дуся. Мишка и Али­на. Шли, мило склоняясь головами друг к дружке, взявшись за руки. Видимо, возвращались с пляжа. Мишка тащил на плече её тощий ранец и свою пухлую спортивную сумку. Остановились у тележки с мороже­ным, нежно поглядывая друг на друга, и долго выбирали, что слаще, вкус­нее. А я, как мелкий жулик, прятался за липами и каштанами, сгибаясь в три погибели и не смея поднять глаз.

Почему? Кто бы мне самому объяснил, почему. Почему они открыто прогуливаются по Набережной, откровенно обнимают друг друга за талию, как всегда ходили и мы с ней. О чём-то интересном говорят, смеются, чуть ли не целуются, тесно сближаясь разгорячёнными лицами. А я лишь краду­чись смотрю им вслед. За что мне такое наказание? Не хочется призна­ваться даже самому себе, но я понимаю за что: когда трое пьяных прощелыг измывались над Мишкой, ты что делал, герой? Пускал слюни, выгляды­вая взрослых дядей? А сам не в состоянии был сделать хотя бы шаг на вы­ручку другу? Да, получил бы по мордасам, но зато не гнулся б сейчас… Вот и расплата. Девочки замечают ребят красивых, симпатичных, слуша­ют умных, а выбирают мужественных…

***

Мой самолёт ТУ-154, согласно указанному в авиабилете рейсу №2-371, выполнял левый разворот над Махачкалой. Оставались под кры­лом знаменитый Родопский бульвар с шикарным рестораном «Барон», улица Горького с её чудным музеем искусств и богатейшей коллекцией художественного серебра и ковроткачества, колоритный райончик Сан­та-Барбара, уютная гостиница «Журавлик», где все свои командировоч­ные вечера я писал эти строки…

Прощай, суровый красавец Дагестан, страна великого Расула Гамза­това, прощайте, мои славные коллеги-историки, музейщики Салихат Расуловна и Аншат Исалиевна, помогавшие мне в архивных изысканиях. Мира и благоденствия вам, прекрасные улицы Буйнакского, Чайковского, Энгельса. Не воюй больше, злосчастная улица Библиотечная!

 Судя по миниатюрному табло с подсветкой, укреплённому над входом в пилотскую кабину, мы уже прошли Хасавюрт, Каспийск, Буй­накск. Приближается Избербаш… Экипажу Дагестанских авиалиний на полёт из столицы Дагестана в столицу России отводится ровно сто пять­десят минут. Два с половиной часа.

И я уже чётко знаю, что успею рассказать за это время своей соседке по креслу — черноокой красавице с неправдоподобно гибким станом, об­тянутым широким наборным поясом. Но она опережает меня, тая улыбку, словно снятую с ветки вишен­ку, в самом уголке губ.

— Не удивляйтесь, но я вас знаю. Вы Олег Григорьевич, да? По ва­шим книгам я в университете дипломную работу готовила. И учебники ваши до сих пор храню.

— Что вы говорите! — развожу я руками. — Надо же, такое прият­ное знакомство. Де дика дойла!

— Де дика дойла, здравствуйте! — грациозно склоняется — ну хоть убейте меня за пошлое сравнение! — лебединой шейкой девица-красави­ца. — А ещё я вас весь этот месяц в музее нашем часто видела, на улице Горь­кого.

— Вот как? Стало быть, мы коллеги с вами, музейщики?

— Да! Я заканчиваю кандидатскую, будет ближе к юриспру­денции, хотя тема осталась исторической: «Правление Екатерины Вто­рой». Конкретнее? «Наказ» Екатерины. Судебно-политическая практика. Международное значение и оценки документов…

— Крепенько взялись! — уже чисто с профессиональной точки зрения радует меня даровитая учёная. — И что же в музее?

— О! Там такие замечательные специалисты, всё знают. Брала у них литературу по теме, консультировалась по датам, получила очень интересные адреса командировок.

Самолёт, набрав свои восемь тысяч метров над землёй, наконец-то прекратил крен и вибрацию, лёг в спокойный полет. Засуетились стюар­дессы, выкатывая в проходы тележки с положенным пассажирам «борт­пайком» и соками. Курильщики потянулись в хвост корабля, смолить со­ски у гальюна. И можно было отстегнуть надоевшие ремни. Сразу же улуч­шилась и слышимость в салоне, что пришлось очень кстати в общении с незнакомкой.

Склонившись ровно настолько, чтобы внятно ощущать нежный аро­мат прелестных духов, шедший справа от меня («NINA RICCI»? — всегда их покупал жене, бывая «за бугром»), я не мог не поинтересоваться, как же зовут коллегу. Тем более, моё имя ей известно…

— Хитажи, — даже сидя в кресле, умудрилась сделать нечто среднее между книксеном и полупоклоном девушка. — Если полностью — Хита­жи Амирхановна.

— Очень приятно, — светски роняю подбородок и я. — Уже извест­ный вам Олег Григорьевич. Как жаль, милая Хитажи, ас нохчийн маттахь ца дуйу, — искренне признаюсь в своём незнании чеченского языка. И слышу ответное утешение: «Хьо сох кхетий». Говорите, мол, как умеете, не стесняйтесь, я пойму.

Выясняется, у Хитажи всё расписано; прилетит в Москву, четыре дня будет работать в архивах — и абонемент, и допуск уже получены. А в пятницу выезжает на неделю в гости и по делам в город Сулимск, около Тамбова, слыша­ли о таком? Оттуда — поездом вновь на Москву, обратный билет на само­лёт уже взят, вылет из Домодедово…

Я с кресла чуть не грохнулся, услышав из уст горянки название го­родка моего детства. «А у нас на родине жук жужжит в смородине», — песней, мелодией, мотивом, не пойму чем вертелось и вертелось у меня в голове, пока я слушал продолжение её слов.

Хитажи аккуратно, перочинным ножичком делит на равные доль­ки — мне и себе — оранжевую плоть плодов хурмы, выкладывая их на пластиковые тарелочки, любезно принесённые бортпроводницей. Пригла­шает угоститься и её, стюардессу, переговариваясь на понятном им обе­им диалекте.

— Исан латта цу!, — плавно поведя рукой в сторону иллюминатора, не столь утвердительно, скорее задумчиво говорит Хитажи («Это моя земля!»). И слышится капелька волнения, помноженная на гордость, в её голосе. — Ас доз ала до цунах! («Я не отдам её никому!»), — вскидывает она увен­чанную косой, как королевской короной, изящную маленькую головку. Кто бы сомневался?

***

Венценосная — с высоким лбом, широкой голубой лентой в волосах, камеей на пышной груди — пытливо всматривалась в посетителей музея с настенного портрета, чуть ли не сверля каждого пронизывающим взгля­дом в упор. Взор её догонял везде, в любом уголке зала. Императрице, конечно же, было что нам порассказать по истечении стольких лет. Но и что спросить у нас — тоже было.

В выходной день самосплавом плывёт по всем уголкам музея первозданная тишина. И мерцанием дворцовых свечей кажутся нити обычных ламп накаливания…

Я — в сильно увеличивающих очках, Хитажи — вооружившись лу­пой, едва дыша, едва шурша, по очереди, вполголоса читаем вслух найден­ные в русле Сумки-реки бумаги из несессера императрицы. Скорее всего, это письма, ею подготовленные, но не отправленные адресату, написан­ные местами на русском, местами на языке Вольтера. Благо, Хитажи учи­ла в университете французский! Ей и переводить все эти витиевато начер­танные «мерси» и «бонжуры», а где по-русски или по-английски (встре­чается и такое) — читать мне.

«Я желаю, я хочу лишь добра стране, куда Бог меня привёл, — силь­но щурясь, всматривалась Хитажи в вязь царицынских слов, тут же пе­реписывая их в распахнутый блокнот. — Слава страны — моя собствен­ная слава. Я хочу, чтобы страна и подданные были богаты, — вот прин­цип, от которого я отправляюсь. Власть без народного доверия ничего не значит для того, кто хочет быть любимым и славным; этого легко достиг­нуть: примите за правило ваших действий, ваших уставов благо народа и справедливость, неразлучные друг с другом, — свобода, душа всех вещей. Без тебя всё мертво. Я хочу, чтобы повиновались законам, а не рабов; хочу общей цели сделать людей счастливыми, а не каприза, не странностей, не жестокости…»

 — Когда Михаил Алексеевич только заступил в дол­жность, рассказывает девушка-экскурсовод, он сразу прислал на Сумку земснаряд, чистить русло реки. И сразу — жесть, засада, напоролись на дне то ли на гранаты, то ли на мины, что с войны остались. Тут и сапёры сколько раз при­езжали, предлагали остановить земснаряд. Михаил Алексеевич, на самом деле, всё равно стоял на своем. Велел чистить до родничков, до истоков, иначе, говорит, город вообще без водохранилища останется. Что было! Оппозиция, которая не прошла на выборах, пикеты Михаилу Алек­сеевичу устраивала. Дед у нас тут в городе есть один, с «февральком» — уловив моё недоумение, пояснила, постучав пальцем по лбу: «слегка не хватает» — так тот вообще, на берегу стоял, руками разма­хивал, потом на дебаркадер драться с мужиками полез. Те его в воде це­лый час отмачивали.

— Приёмная главы администрации города. Будете говорить с Миха­илом Алексеевичем, — жизнерадостно объявил взволнованный эфир.

— Да, Михаил Алексеевич! Ой, добрый день, Михаил Алексеевич. Здесь, Михаил Алексеевич…

Я принял чуть влажноватую эбонитовую трубу из рук экскурсовода и на своё «Алло?» услышал неповторимый, не изменённый годами и де­сятилетиями голос, который не мог спутать ни с каким другим — голос из детства, знакомый до дрожи от Первого до Десятого класса «А»:

— Олежек, кореш мой дорогой, ты?

— Мишка! Гриднев!! — чуть ли не опрокинув в обморок ором своим и вольностью обращения к мэру всех присутствующих, заорал я в ответ. — Миша, ты где? — последовал мой следующий дурацкий вопрос. Как будто мэр Сулимска мог в эти минуты находиться в облачном или птичьем оперении где-то между Перу и Боливией, а не у себя, в центре города, засупонен­ный в пиджак и сорочку с галстуком, в рабочем кабинете, всеми окнами выходящими на Асеевский парк и Сумку-реку.

— Олег, Алинка, едва узнала, что ты в Сулимске, сразу помчалась в музей, не подъехала ещё? Жди, прибудет. Да, конечно, сама за рулём. Обедайте в «Черешенке». А потом — обязательно, слышишь!!! — заруливайте с ней, со всеми гостями к нам, на дачу. Я постараюсь пораньше высвободиться. До встречи, дружище! Эх, устроил ты мне сегодня какой праздник детства — неожиданно и так здорово!

***

Жена моя — уже достаточно известная детская поэтесса — ещё в Москве написала посвящение к на­шей возможной встрече в Сулимске с Мишкой, Алиной. И всплыли сейчас стихотворные строки: «Те же мальчики и девочки, // И всё те же пыл и страсть, // Не хватает только пальчиков, чтобы годы сосчитать».

Мы встретились с Алинкой глазами. И с порога поняли, что думаем об одном и том же. Об одном и том же…

Print Friendly, PDF & Email
Share

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Арифметическая Капча - решите задачу *