©"Семь искусств"
  декабрь 2021 года

 416 total views,  3 views today

Признанный негодным к строевой службе, Томас сам себе поставил личное боевое задание: оправдать позицию Германии в начавшейся «глубоко порядочной» войне. И писатель, отложив все остальные литературные дела, с жаром взялся за это не просто трудное, но, скорее всего, невыполнимое поручение.

Евгений Беркович

ТОМАС МАНН И ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

Евгений БерковичПосле убийства в Сараево 28 июня 1914 года наследного принца Австро-Венгрии Фердинанда и его супруги, все в Европе с ужасом говорили о войне, хотя только немногие верили, что она, в самом деле, произойдет. Этот необоснованный оптимизм европейцев понятен: ведь последняя война на континенте закончилась в 1871 году, за четыре года до рождения Томаса Манна, и более сорока лет Европа наслаждалась миром. Прозрение наступило только тогда, когда ударил первый гром.

Томас Манн проводил то лето с семьей в своем загородном доме в Бад Тёльце. Оттуда 30 июля, за один день до вступления Германии в войну, он писал старшему брату:

«Известие о мобилизации мы получили сегодня после полудня. Последовало, правда, опровержение, но похоже всё-таки, что оно останется в силе недолго. Только что нам сказали, что через несколько часов будет прекращена телефонная и телеграфная связь с Мюнхеном, поскольку линию надо освободить для военных нужд. До такого еще не доходило на нашей памяти. Хочется знать, что ты испытываешь. Я, признаюсь, потрясен и пристыжен ужасным натиском действительности. До сегодняшнего дня я был оптимистичен и недоверчив — слишком штатская душа, чтобы счесть возможной такую чудовищность. И я все еще склонен верить, что дойдут лишь до определенной точки. Но кто знает, какое безумие может охватить Европу, если она закусит удила!» [Генрих-Томас-Манн, 1988 стр. 155].

Томас Манн

Однако худшее случилось: Европа «закусила удила», и все новые и новые страны втягивались в воронку мировой бойни. Дошла очередь и до Германии. Были мобилизованы и призваны в армию младший брат Томаса и старший брат Кати – Хайнц. Жар начинающейся войны быстро дошел до благополучных семей Прингсхаймов и Маннов и заставил по-новому взглянуть на реальность. В своем автобиографическом «Очерке моей жизни», написанном в 1930 году, писатель вспоминает:

«Как обстояло дело в Германии, во всем мире, об этом мы получили представление, когда, чтобы попрощаться с моим младшим братом, в качестве артиллериста немедленно назначенным на фронт, поехали в Мюнхен и очутились в раскаленной зноем сутолоке вокзалов, забитых людьми, посреди взбудораженной, страхом и воодушевлением влекомой толпы. Рок вершил событиями» (Собр. соч. в десяти томах, т. IX, с. 104).

Через неделю после начала войны Томас уже полностью определил свое отношение к случившемуся. В письме Генриху от 7 августа он признается:

«Я все еще как во сне — и все же, наверно, должен теперь стыдиться, что не считал этого возможным и не видел неизбежности катастрофы. Какое испытание! Как будет выглядеть Европа, внутренне и внешне, когда все пройдет? Я лично должен приготовиться к полной перемене материальной основы своей жизни. Если война затянется, я буду почти наверняка, что называется, «разорен». Ради бога! Что это значит по сравнению с переворотами, особенно психологическими, которые последуют за подобными событиями по большому счету! Не впору ли быть благодарным за совершенно неожиданную возможность увидеть на своем веку такие великие дела? Главное мое чувство — невероятное любопытство и, признаюсь, глубочайшая симпатия к этой ненавистной, роковой и загадочной Германии, которая, хоть доселе она и не считала «цивилизацию» высшим благом, пытается, во всяком случае, разбить самое подлое в мире полицейское государство» [Генрих-Томас-Манн, 1988 стр. 156].

Уже в эти дни стала углубляться пропасть между братьями в оценке «германской войны». Если Томас разделял с миллионами сограждан «глубочайшую симпатию» к своей воюющей родине, Генрих открыто призывал к поражению Германии и считал, что «война ведется… одной лишь буржуазией в интересах ее кармана и ее идеологии, которая так великолепно способствует его пополнению». Даже мать братьев, Юлия Манн, увещевала своего старшего сына «не говорить с чужими людьми дурно о Германии» [Генрих-Томас-Манн, 1988 стр. 431-432].

Вернувшись в Мюнхен, Томас риторически спрашивает брата в письме от 18 сентября: «неужели ты действительно думаешь, что эта великая, глубоко порядочная, даже торжественная народная война отбросит Германию в ее культуре и цивилизованности так далеко назад…» [Генрих-Томас-Манн, 1988 стр. 158].

После этого переписка братьев прекратилась на долгие три года, а настоящее примирение состоялось только в 1922 году, уже в другом политическом ландшафте их родины.

Признанный негодным к строевой службе, Томас сам себе поставил личное боевое задание: оправдать позицию Германии в начавшейся «глубоко порядочной» войне. И писатель, отложив все остальные литературные дела, с жаром взялся за это не просто трудное, но, скорее всего, невыполнимое поручение. В автобиографии он вспоминал: «я был «призван» не государством и не военным командованием, а самим временем» (IX, 125).

Первым результатом его усилий стал очерк «Мысли во время войны», написанный между серединой августа и началом октября и опубликованный в ноябре 1914 года в журнале «Die neue Rundschau».

Суть конфликта, в который оказался втянутым весь мир, Томас Манн определил как борьбу «культуры» с «цивилизацией». При этом Германия билась за культуру, а страны Антанты – за цивилизацию. Эти два понятия лишь на первый взгляд кажутся синонимами. На самом деле, как попытался Томас Манн обосновать в очерке, они глубоко различны. В древности многие народы обладали своей культурой, но вряд ли их, кроме китайцев, можно назвать цивилизованными, поясняет Манн. По его словам, «культура ‑ это вовсе не противоположность варварства; часто это лишь стилистически цельная дикость… Это законченность, стиль, форма, осанка, вкус, это некая духовная организация мира». В отличие от культуры «цивилизация — это разум, просвещение, смягчение, упрощение, скептицизм, разложение» [Mann, 2002 стр. 27]. Современная цивилизация, которую насаждают страны «крайнего запада», ‑ враг древней духовной культуры, за которую воюет Германия. Культура и политика – антиподы, причем культура имеет перед политикой приоритет. Именно поэтому немцы в этой войне, считает Манн, сражаются за правое дело, и он готов на любые лишения ради того «переворота в душах людей», который последует за их победой.

За пределами Германии лишь немногие разделяли позицию немецких патриотов, которую, кроме Томаса Манна, отстаивали другие известные литераторы — Герхард Гауптман, Райнер Мария Рильке, Альфред Керр, Роберт Музиль, Карл Вольфскель и др. Европейские интеллектуалы решительно осуждали «немецкое варварство». Германия нарушила в августе четырнадцатого нейтралитет маленькой Бельгии, бомбардировала ее города, превратив в горы пепла бесценные памятники культуры. «Чьи внуки вы — Гете или Атиллы?», — спрашивал Ромен Роллан в знаменитом открытом письме Герхарту Гауптману от 29 августа 1914 года [Роллан, 1935 стр. 11]. Своим очерком «Мысли во время войны» Томас Манн однозначно поставил себя и Ромена Роллана по разные стороны баррикад.

Позицию автора «Будденброков» в отношении мировой войны немедленно заметили в Европе. Ромен Роллан сравнил его с «разъяренным быком, с опущенной головой несущимся на шпагу матадора» [Mann, 2009 стр. 51-52]. В России А.В. Луначарский, готовя в 1915 году рецензию на книгу Генриха Манна, рисует его младшего брата каким-то психом: «В настоящее время Томас Манн является совершенно сумасшедшим шовинистом, истерические вопли которого даже в глазах самых заядлых пангерманистов кажутся компрометирующими» [Апт, 1972 стр. 158-159].

Анатолий Васильевич, конечно, погорячился. Томасу никогда не изменяло чувство стиля и «истерические вопли» слабо вяжутся с мастерством художника, достигшего уже литературной зрелости. Что касается зрелости политической, то до нее время еще не пришло.

Манн чувствовал, что одной статьи для обоснования прогерманской позиции мало, что большинство современников, и в их числе его собственный брат, аргументы в защиту Германии не приняли и поведение немецких патриотов осуждают. Поэтому в том же 1914 году он пишет еще одно эссе «Фридрих и большая коалиция» с подзаголовком «Очерк на злобу дня и часа» [Манн, 2009a стр. 11-59].

Аналогия между нападением Фридриха на нейтральную Саксонию в 1756 году и ударом Германии по нейтральной Бельгии в 1914 году читателю очевидна. Да Манн ее и не скрывает. Он верит, что Германия в двадцатом веке продолжает дело Фридриха из века восемнадцатого. Фридрих, по словам Руссо, которые приводит Манн, мыслит, как философ, но ведет себя, как король. Он нарушает признанные законы и договора ради того, чтобы «свершилось земное призвание великого народа». Его право — это право поднимающейся силы, утверждал автор очерка. За это же сражалась Пруссия в 1870-71 годах с Францией, за это же воюет Германия в 1914 году против стран Антанты.

Очерк «Фридрих и большая коалиция» вышел в свет в начале 1915 года, а в ноябре того же года Томаса ждал удар, заставивший надолго забыть о довоенных литературных планах. Против него публично выступил брат Генрих, напечатавший в издававшемся в Швейцарии журнале «Белые листы» очерк о французском писателе Эмиле Золя (большие фрагменты статьи напечатаны в сборнике документов [Schröter, 2000 стр. 69-71]). Этот очерк был написан с позиции той самой «демократической цивилизации», против которой так страстно выступал Томас Манн. Текст Генриха Манна полон скрытой полемики с младшим братом, видной, впрочем, и невооруженным глазом. По всем основным аргументам Томаса Генрих имеет свое мнение, прямо противоположное мнению брата. Вместо победы сильной Германии он желает ей поражения, не признает силы без права, не отделяет литературу от политики…

Через три года, отвечая на попытку примирения со стороны старшего брата, Томас в письме от 3 января 1918 года вспоминает давние обиды, нанесенные ему очерком Генриха:

«Братское мироощущение придает личную окраску всему. Но вещи, которые ты в своей статье о Золя позволил своим нервам и преподнес моим, — нет, такого я никогда себе не позволял и не преподносил никому. Что после поистине французских колкостей, передержек, оскорблений этой блестящей поделки, уже вторая фраза которой была бесчеловечным эксцессом, ты счел возможным, хотя это «казалось безнадежным», «искать сближения», доказывает всю беспечность того, кто «щедр сердцем вширь»» [Генрих-Томас-Манн, 1988 стр. 166].

Вторая фраза в очерке, так больно кольнувшая Томаса, была следующей: «Это те, кому суждено рано засохнуть, в свои двадцать лет действуют сознательно, сообразуясь с существующим миром» [Генрих-Томас-Манн, 1988 стр. 433]. В последующих изданиях Генрих эту фразу вычеркнул.

Уязвленный в самое сердце, Томас Манн садится за письменный стол, чтобы «познать себя», к чему призывал второй эпиграф книги. Так началась работа над «Размышлениями аполитичного», про которую писатель вспоминал в автобиографии: «без пути-дороги продирался я сквозь густые заросли — этому суждено было длиться два года» (Собр. соч. в десяти томах, т. IX, с. 126).

Писатель далеко не уверен, что принял правильное решение, пожертвовав «чистым сочинительством» ради исповедальных размышлений о войне и мире. Не случайно первым эпиграфом новой книги выбрана фраза из «Проделок Скапена» Мольера: «Какого черта он полез на эту галеру?».

В письме, отправленном 6 ноября 1917 года шурину Петеру Прингсхайму, томившемуся в концлагере в далекой Австралии, Томас признается: «Я же тебе писал, что время поставило передо мной чисто публицистические задачи, которые вынудили меня приостановить художественные предприятия, такие как «Волшебная гора» и «Авантюрист». По нынешнему состоянию и с учетом близкого завершения получается довольно толстая книга, которая под названием «Размышления аполитичного» должна появиться зимой. Это вопрос самопознания и самоутверждения, собственно, «вопрос совести», как сказал бы К.Ф. Майер… Но ты когда-нибудь и сам увидишь» [Mann, 1961 стр. 142]. Упомянутый в письме Конрад Фердинанд Майер (Conrad Ferdinand Meyer, 1825-1898) — швейцарский поэт и писатель. О попытке самопознания в «Размышлениях аполитичного» говорит второй эпиграф к книге — стих из драмы Гёте «Торквато Тассо»: «Сравни себя с другим! Познай себя!»

«Я хочу всё сказать, — и в этом смысл этой книги», — напишет автор в главе «О добродетели» [Mann, 2009 стр. 462]. Поставленная грандиозная задача — «всё сказать» — потребовала и текста немалого объема — получившаяся в результате двухлетнего напряженного труда книга содержит более шестисот страниц.

Главный довод Манна, на котором строится защита воюющей Германии, — это её особый путь в истории, её особые, отличные от других европейских народов ценности, за которые она сражается. Для обоснования этого довода Манн прибегает к помощи великих предшественников. Начинает он «Размышления» с цитаты из «Дневника писателя» Ф.М. Достоевского написанного в 1877 году, через четыре года после объединения Германии:

«Задача Германии одна, и прежде была, и всегда. Это ее протестантство, — не та единственно формула этого протестантства, которая определилась при Лютере, а всегдашнее ее протестантство, всегдашний протест ее — против римского мира, начиная с Арминия, против всего, что было Римом и римской задачей, и потом против всего, что от древнего Рима перешло к новому Риму и ко всем тем народам, которые восприняли от Рима его идею, его формулу и стихию, к наследникам Рима  и ко всему, что составляет это наследство» [Достоевский, 1983 стр. 151].

Этот «протест» Германии против «крайнего западноевропейского мира», как называл его автор «Дневника писателя», проявляется, по мнению Томаса Манна, в противостоянии культуры и цивилизации. Для Германии важнее всего духовная культура, выраженная, прежде всего, в музыке. А для «крайнего западноевропейского мира» приоритетом является цивилизация, здесь больше ценят те самые «разум, просвещение, смягчение, упрощение, скептицизм, разложение», о которых он писал в «Мыслях во время войны».

Кроме Достоевского, Манн прибегает к другим авторитетам — от Ницше и Шопенгауэра до Вагнера, но все это доводы из прошлого. Ведь «Дневник писателя», на который ссылается Томас Манн, был написан тогда, когда автору «Размышлений» было всего два года. Сейчас же сорокалетнему писателю позарез необходимы новые аргументы. И он нашел их в опере Ганса Пфицнера «Палестрина».

Опера подтверждала главный аргумент Томаса Манна, пытавшегося оправдать позицию Германии в Первой мировой войне. По мнению писателя, Германия отстаивала в этой войне право на собственные идеалы и ценности, отличные от идеалов и ценностей Франции, Англии и примкнувшей к ним России. Суть немецкого духа, считал Манн, есть музыка, которая много важнее, чем политика, и вечные ценности культуры, за которые воюет Германия, несравненно значительнее пошлых идеалов прогресса, насаждаемых западными странами Антанты. Опера Ганца Пфицнера наглядно выразила превосходство музыки над политикой, классической культуры – над беспочвенным модерном. Она словно освобождала писателя от необходимости снова и снова обосновывать свою позицию, очень близкую в то время к националистическому лагерю, из которого вскоре выйдет на политическую сцену национал-социализм.

В этом лагере, обозначаемом иногда трудно переводимым словом «фёлькиш», находились тогда и композитор Ганс Пфицнер и восхищавшийся им писатель Томас Манн. Но единомышленниками они были не долго, и уже через пять лет пути их окончательно разошлись. Недавние товарищи стали непримиримыми идеологическими врагами.

С Ганцем Пфицнером Томас Манн был знаком лично, принимал его у себя дома — см., например, письмо Томаса Манна Бруно Вальтеру от 24 июня 1917 года [Mann, 1961 стр. 137]. Перед премьерой композитор дал Томасу Манну прочитать либретто оперы, за что писатель благодарит в письме от 19 мая 1917 года [Mann, 1961 стр. 135]. Саму оперу Манн оценивал как «музыкально-драматическую исповедь, в духовном измерении на голову превосходящую современную оперную продукцию» [Манн, 2009e стр. 172].

Социальная позиция Пфицнера, которого Манн охарактеризовал как «романтического художника, т.е. национального, но аполитичного», была близка писателю в то время, когда он заканчивал «Размышления аполитичного». Можно сказать, что в композиторе писатель нашел родственную душу, которой ему так не хватало, а опера стала важным аргументом для Томаса Манна в попытке оправдать позицию Германии в мировой войне.

После первой мировой войны взгляды Пфицнера сильно политизировались, и из аполитичного романтичного художника он превратился, по словам Манна, в «антидемократического националиста». Веймарскую республику он, в отличие от Томаса, не признал, а в 1933 году открыто выступил против своего бывшего друга, подписав знаменитый «Протест Мюнхена, города Рихарда Вагнера» против Томаса Манна.

Литература

Апт, С.К. 1972. Томас Манн. Серия «Жизнь замечательных людей». Москва  : Изд-во ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», 1972.

Генрих-Томас-Манн. 1988. Генрих Манн — Томас Манн. Эпоха. Жизнь. Творчество. Переписка. Статьи. М. : Прогресс, 1988.

Достоевский, Ф.М. 1983. Дневник писателя за 1877 год. Январь- август . Полное собрание сочинений в тридцати томах. Том двадцать пятый. Ленинград : «Наука», 1983.

Манн, Томас. 2009a. Фридрих и большая коалиция. Аристократия духа, сборник очерков, статей и эссе. Стр. 11-59. М. : Культурная революция, 2009a.

Манн, Томас. 2009e. Место Фрейда в истории современного духа. Аристократия духа. Сборник очерков, статей и эссе. М. : Культурная революция, 2009e.

Роллан, Ромен. 1935. Открытое письмо Герхарту Гауптману. Собрание сочинений, т. XVIII. Ленинград : ГИХЛ, 1935.

Mann, Thomas. 1961. Briefe 1889-1936, hrsg. von Erika Mann. Frankfurt a. M. : S.Fischer Verlag, 1961.

Mann, Thomas. 2002. Gedanken im Kriege. Essay II. 1914-1926. Große kommentierte Frankfurter Ausgabe. Werke – Briefe – Tagebücher. Band 15.1, S. 27 – 46 . Frankfurt a.M. : S. Fischer Verlag, 2002.

Mann, Thomas. 2009. Betrachtungen eines Unpolitischen. Große kommentierte Frankfurter Ausgabe. Werke — Briefe — Tagebücher, Band 13.1. Frankfurt a.M. : S. Fischer Verlag, 2009.

Schröter, Klaus (Hrsg.). 2000. Thomas Mann im Urteil seiner Zeit. Dokumente 1891-1955. Frankfurt a. M. : Vittorio Klostermann, 2000.

Print Friendly, PDF & Email
Share

Евгений Беркович: Томас Манн и Первая мировая война: 12 комментариев

  1. Элла Грайфер

    Не уверена, что ради этого противостояния стоит начинать войну, но ведь само по себе противостояние того, что Манн обозначает как «культуру» и «цивилизацию» есть факт, и сегодня последствия победы «цивилизации» налицо, и, увы, не радуют. Что же до последующего противостояния нацизму… осмелюсь предположить, что Манн еще хуже запутался, вплоть до обвинения «культуры» как таковой («Доктор Фаустус»). Хотя заклинания именем «культуры» у нацистов на самом деле — чистое вранье. Не зря Ханна Арендт утверждала, что нацисты лишь демагогически прикрывались немецким национализмом, на самом же деле это была идеология того, что зовут теперь «глобализмом».

    1. Benny B

      Элла Грайфер — 2021-12-22 12:47:41(749)
      =====
      Я согласен с вами, но хочу немного уточнить с другой точки зрения:

      1) Томас Манн просто присоединился к супер-сильному коллективному решению своего народа и его правительства. С его точки зрения любое такое решение уже является истиной, которая содаёт что-то супер-важное. Это мой вывод из [Mann, 2002 стр. 27] — смотрите «3.б» ниже.
      Но с нашей точки зрения: все объяснения Томаса Манна это НЕ поиск объективной истины, а оправдание своего решения присоединиться к субъективной «коллективной истине» его народа и правительства.

      2) Разница между «культурой» и «цивилизацией» лежит в МОТИВАЦИИ коллективных ценностей сообщества (племя, народ, нация): на уровне «культура» членам сообщества само-очевидна их необходимость для выживания сообщества, а в начале уровня «цивилизация» уже само-очевидно выживание сообщества и поэтому возникает проблема с коллективными ценностями: они перестают быть само-очевидными для умеющих думать. В такой новой ситуации их надо пересматривать-развивать и/или фанатично сохранять.

      3) Перед Первой Мировой все главные державы были явными «цивилизациями», но они выбрали противоположные способы обращения со своими коллективными ценностями.
      Это видно на двух конкретных примерах:

      3.а) Отношение к Бельгии и ценность «win-lose» (в «игре» между народами и странами).
      К народам и странам европейской цивилизации Англия и Франция пересматривали это и постепенно начали развивать это до «win-win», а вот Германия решила фанатично сохранять свою ценность «win-lose» и к мелким европейским странам вроде Бельгии. На эпохе «культура» эта ценность сделала из мелкой Пруссии великую державу Германской Империи, но в начале эпохи «цивилизация» эта ценность объединила в войне на истощение против Германии слишком сильную коалицию Британской империи, Франции, России и США.

      3.б) Отношение к коллективизму-духовности и индивидуализму-разуму внутри своего сообщества.
      Тут я просто процитирую саму статью: «… Томас Манн … По его словам, «культура ‑ это вовсе не противоположность варварства; часто это лишь стилистически цельная дикость… Это законченность, стиль, форма, осанка, вкус, это некая духовная организация мира». В отличие от культуры «цивилизация — это разум, просвещение, смягчение, упрощение, скептицизм, разложение» [Mann, 2002 стр. 27]. …«

      1. Элла Грайфер

        Benny B
        ———————————————————
        1) НЕ поиск объективной истины, а оправдание своего решения присоединиться к субъективной «коллективной истине» его народа и правительства.
        Так по большому счету это и есть разница между культурой и цивилизацией. Объективной истины культура не знает.
        2) Разница между «культурой» и «цивилизацией» лежит в МОТИВАЦИИ коллективных ценностей сообщества (племя, народ, нация): на уровне «культура» членам сообщества само-очевидна их необходимость для выживания сообщества, а в начале уровня «цивилизация» уже само-очевидно выживание сообщества и поэтому возникает проблема с коллективными ценностями: они перестают быть само-очевидными для умеющих думать. В такой новой ситуации их надо пересматривать-развивать и/или фанатично сохранять.

        Выживание сообщества в начале уровня «цивилизация» представляется самоочевидным, но сегодня-то мы видим, что на самом деле это не так. Мы же видим, к чему приводит сбой в различении свой/чужой.

        Как раз в отрывке из статьи, который вы цитируете, сказано очень точно: культура = дикость/духовная организация, цивилизация = просвещение/разложение.

        Я ставлю вопрос, ответа у меня нет, ищу и думаю.

        1. Benny B

          Элла Грайфер: … Я ставлю вопрос, ответа у меня нет, ищу и думаю.
          ====
          Направление поиска ответа по-моему мне известно: СИНТЕЗ через эволюционный процесс и стремление избегать утопий.
          Другими словами: постепенно научиться понимать и брать самое лучшее и из «культуры» и из «цивилизации» — и понимать и преодолевать их главные опасности.

          К сожалению, раньше Германия не видела никакой утопии в войне на истощение на два фронта даже после активного включения США в Антанту — а сейчас половина Запада не видет ничего хорошего в «различии свой/чужой» и никакой опасности в вечном покаянии ради самого покаяния.

  2. Колобов Олег Николаевич, Минск

    ИСТИНА не может быть преподана, она должна быть ПЕРЕЖИТА. Спор братьев Манн был преподавательским, а его суть была пережита в Сталинграде (см. «Жизнь и судьба» Вас.Гроссмана) и майская 2021г. статья Игоря Юдовича (на портале Берковича) о сравнении американской и последующих европейских революций (включая, нацистскую 1933) говорит в пользу ПРАВОВОЙ цивилизации при сравнении с достижениями и провалами любой САМОБЫТНОЙ культуры, а за сжатость и глубину изложения Евгению Берковичу низкий поклон…

  3. Benny B

    1) Большое спасибо за статью.

    2) В споре братьев Манн я полностью на стороне Генриха. Из нашей современности это тривиально, но я попробую объяснить это с точки зрения математической Теории Игр: если нельзя победить приемлемой ценой, то рациональным «игрокам» (образующие державы народы с их национальными идеалами, ценностями и правительствами) стоит по-возможности стремиться «играть» в игру с положительной суммой». То есть, если это возможно, предпочитать решать конфликты «надо что-то поделить» через компромисс и сотрудничество «надо что-то вместе создать».

    В той ситуации теоретически это было возможно. Но практически игрок «немецкий народ» (+ его кайзер, его генштаб и его правительство) наслушался своей героической музыки и очень захотел победить ради своего само-утверждения. В результате он сначала не захотел рационально оценить шансы быстрой победы над Францией (план Шлиффена), а потом решил продолжить войну на истощение на два фронта. И если бы не США, то немцы ещё возможно смогли бы закончить ничьёй или даже победить.

  4. АК

    Суть конфликта, в который оказался втянутым весь мир, Томас Манн определил как борьбу «культуры» с «цивилизацией». При этом Германия билась за культуру, а страны Антанты – за цивилизацию. Эти два понятия лишь на первый взгляд кажутся синонимами. На самом деле, как попытался Томас Манн обосновать в очерке, они глубоко различны. В древности многие народы обладали своей культурой, но вряд ли их, кроме китайцев, можно назвать цивилизованными, поясняет Манн. По его словам, «культура ‑ это вовсе не противоположность варварства; часто это лишь стилистически цельная дикость… Это законченность, стиль, форма, осанка, вкус, это некая духовная организация мира». В отличие от культуры «цивилизация — это разум, просвещение, смягчение, упрощение, скептицизм, разложение» [Mann, 2002 стр. 27]. Современная цивилизация, которую насаждают страны «крайнего запада», ‑ враг древней духовной культуры, за которую воюет Германия. Культура и политика – антиподы, причем культура имеет перед политикой приоритет. Именно поэтому немцы в этой войне, считает Манн, сражаются за правое дело, и он готов на любые лишения ради того «переворота в душах людей», который последует за их победой.
    ——-
    Какая интересная и по сути, новая, мысль! Не доводилось встретить, чтобы именно так рассматривали это противостояние — цивилизации и культуры. Даже не подозревала, что оно существует. Вот теперь, когда мы ее прочли и пытаемся подставить во многие конфликты и прочие «формулы с иксами», очень многое начинает «щелкать». Может и весь ларчик откроется!

  5. Игорь Ю.

    Согласен с Э. Бормашенко — мучительная тема. До поры до времени только теоретическая, но на разломах истории — не дай бог резко (или радикально) определиться. Где бы ты не оказался, значительная часть из интеллектуально лучшей части общества, окажется на противоположной стороне. Все сказанное о Германии (и хорошо сказанное!) и о разрыве двух братьев органично переносится в наше время и в современную великую восточную империю. Те же проблемы «особого» пути, «особого» духа и экспансии. И очень похожие военно-политические «мероприятия» в верхах. Сегодня в историческом обороте западных историков совершенно ясная картина по поводу начала Первой мировой. Высшее политическое руководство Германии еще в 1912 году приняло решение воевать и поручило Генштабу провести соответсвующие действия по подготовке. Так что с точки зрения Парижского мира было правильным наказать Германию, как агрессора.
    Но если вернуться к фразе Бормашенко-Толстого о том, что возможно «патриотизм всегда абсолютное зло», то как отнестись к идее гениальной Уловки-22, где антипатриотизм — абсолютное добро. Таки мучительная тема.

  6. Бормашенко

    Замечательная статья. Ох. есть о чем подумать. Где же та заветная черта за которой патриотизм превращается в абсолютное зло? Толстой-толстовец сказал бы, что патриотизм всегда абсолютное зло…. Мучительная тема.

    1. А.B.

      «В России А.В. Луначарский, готовя в 1915 году рецензию на книгу Генриха Манна, рисует его младшего брата каким-то психом: «В настоящее время Томас Манн является совершенно сумасшедшим шовинистом, истерические вопли которого даже в глазах самых заядлых пангерманистов кажутся компрометирующими» [Апт, 1972 стр. 158-159].
      Анатолий Васильевич, конечно, погорячился. Томасу никогда не изменяло чувство стиля и «истерические вопли» слабо вяжутся с мастерством художника, достигшего уже литературной зрелости. Что касается зрелости политической, то до нее время еще не пришло…»
      ___________________________
      И время это пришло.. Каин убил брата Авеля, а сумрачный германский гений под руководством шовинистов стал строить новый мир и заодно, строились концлагеря и гулаги — от можа до можа.
      «мы наш, мы новый мир построим, кто был никем, то станет всем… Замечательная статья и мучительная тема.»

    2. Benny B

      Бормашенко: … Ох. есть о чем подумать. Где же та заветная черта за которой патриотизм превращается в абсолютное зло? …
      ======
      По-моему что-то вроде этой «заветной черты» обсуждал нобелевский лауреат профессор Исраиль-Роберт Ауман в статьях о своём «парадоксе шантажиста» (кстати: они во многом основаны на Талмуде). Часто людям Западной цивилизации это очень трудно понять, хотя математически это просто и история многократно доказывает верность этой математической модели.

      Абсолютное зло это НЕ над-рациональные «коллективные святые ценности», за которые народы готовы по-настоящему воевать, хотя без них они тоже могут неплохо жить. Это когда рационально понятно, что народ НЕ способен заплатить цену стремления к своим «коллективным святым ценностям» — но элита народа упорно толкает свой народ на само-разрушительное стремление к этим «святым ценностям», без которых этот народ может неплохо жить.

      Это патриотизм на службе утопии (победа Германии в войне на истощение на два фронта) или догматичной идеологии вроде марксизма или нацизма.
      Кстати: у анти-националистов тоже есть некое подобие «коллективных святых ценностей»: борьба с изменением климата, борьба с «системным расизмом» и т.д.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Арифметическая Капча - решите задачу *