© "Семь искусств"
  июль 2021 года

125 просмотров всего, 1 просмотров сегодня

Тело Ленина, как известно, после его кончины бальзамировали, но «мумия» требовала постоянного внимания, ухода и обновления, так что пришлось создать специальный институт, чтобы поддерживать останки в презентабельном состоянии. Сталин над всем этим посмеивался, называя «египетской хиромантией», и распорядился рассмотреть альтернативные варианты.

Виталий Мацарский

ВЫСОКИХ ЗРЕЛИЩ ЗРИТЕЛЬ

(продолжение. Начало в №6/2021)

Часть 2

 Глава 6. Стасик. Москва. 1967 год, октябрь

6.1

Виталий МацарскийОна накатывала волнами. Сначала было только легкое касание, предвосхищение. Волна поднималась и росла, меняя цвет с черно-синего до пурпурно-красного. И снова откатывалась…

Так было много раз, и казалось, что волна поднимется и захлестнет, и уже не будет сил дышать, и не выдержит сердце. Но оно выдержало. Врачи сказали, что победила молодость. Если бы вам было лет сорок, сказали они, то, извините, мы бы вряд ли смогли помочь.

Не знаю, кто мне помог, врачи или всевышний, но я, наконец, пришел в себя. Мне сказали, что я в больнице в Москве, что я сильно заболел в городе Х., там не было нужного оборудования и меня переправили в столицу. Еще мне сказали, что я был без сознания почти три недели, и «были опасения по поводу положительного исхода. А теперь вас наблюдают, и позитивная динамика обнадеживает». Выходили, одним словом. Сказали, что меня чуть ли ни спецрейсом в Москву отправили, чтобы спасти. Во какая у нас медицина!

Еще они сказали, что, возможно, помогла своевременно введенная сыворотка. Это, значит, про то, что Инка вколола мне в попу. Молодец!

Кажется, она приходила ко мне, когда меня еще не увезли в столицу, или нет? Может, это был бред, или видения? Уж чего-чего, а видений у меня было предостаточно. Не буду вспоминать. Очень страшно.

Я уже могу вставать, но пока дают дойти только до персонального туалета. Я в палате один. За стеклянной дверью – молоденькая медсестра, которая видит меня все время и улыбается, когда мы встречаемся глазами. Наверное, она видела, как под меня подсовывали утку, а, может, и сама это делала? Да какая, собственно, разница. Главное, что живой. А у нее работа такая.

Трубки из меня все уже вынули, а было их больше, чем в том кролике, который поделился со мной своей заразой. Интересно, он-то живой? Надо будет спросить.

Все время хочется есть. И читать. Даже не знаю, чего больше. Библиотека здесь хорошая, всех классиков прочитал, даже «Войну и мир», хотя в школе освоить не мог. Посмотрел тогда фильм Бондарчука и по нему написал сочинение. А теперь оторваться не мог. Поймал себя на том, что даже не стал пропускать куски на французском. Поразился, что все понимаю, как будто знал этот язык всегда. С английским то же самое.

Попросил иностранные журналы. Оказалось, и они есть. Чудо, а не библиотека в этой больнице, хотя кто ей пользуется непонятно. Других больных я не видел. Пролистал подшивку Paris Match – ничего интересного, всё какие-то неизвестные мне французские звезды сходятся и расходятся. Потом принесли подшивку журнала Time за этот год. Тут оказалось поинтересней. Начал я с конца. Бог ты мой, сколько же всего в мире произошло! Только что в Боливии убили Че Гевару. Швеция за одну ночь перешла с левостороннего движения на правостороннее. С ума сойти! За одну ночь! Хотя, с другой стороны, как могло быть иначе. В Англии появилось цветное телевидение, и автоматы на улицах, из которых можно брать деньги. Китайцы испытали водородную бомбу. А Израиль, оказывается, совсем разгромил всех арабов всего за шесть дней. У нас про это как-то иначе писали. Дочка Сталина, а я и понятия не имел, что у него была дочка, попросила убежища в Штатах. Неужели не врут? Три американских астронавта живьем сгорели на испытаниях, очень жалко.

А это что такое знакомое? Это же та страничка, что мне показывала Инка. Почитаем-ка повнимательней номер от 3 февраля…

«Криобиология. Джеймс Х. Бедфорд, умиравший от рака бывший профессор психологии, много лет назад решил, что его тело должно быть заморожено в надежде на оживление в будущем. Он завещал 4,200 долларов на стальную капсулу и жидкий азот для сохранения его тела при температуре около минус 200 градусов по Цельсию. Когда 12 января Бедфорд скончался, доктор Рено Эйби начал охлаждать его тело льдом. Вскоре на помощь прибыли члены Общества криогеники Калифорнии. В течение восьми часов, время от времени посылая за новыми порциями льда, они замораживали тело. Для предотвращения повреждения мозга из-за недостатка кислорода, они применяли искусственное дыхание и наружный массаж сердца, откачали кровь и заменили ее антифризом. Затем замороженное тело профессора Бедфорда самолетом отправили в город Финикс, где Эдвард Хоуп, по профессии изготовитель париков, поместил тело в капсулу собственного производства и залил его жидким азотом.

Сомнительные перспективы. В основе этих странных ритуалов лежит надежда на то, что в будущем, когда будет найдено лекарство от рака, тело Бедфорда можно будет разморозить и вернуть к жизни. Такую надежду питает Роберт Эттингер, учитель физики средней школы в Мичигане, и он изложил ее в книге «Перспективы бессмертия», (см. наш номер от 30 сентября прошлого года)».

Там было еще много чего, но я бросил читать. Ерунда какая-то.

«Ну и ну, парикмахер, учитель физики средней школы, а на что замахнулись», — подумал я. — «А Инка говорила, что мы ушли далеко вперед. Немудрено, раз у них этим парикмахеры занимаются. Жалко я тогда ее плохо слушал, не до того мне было. Но может оно и к лучшему. Она ведь велела даже в бреду не проболтаться, а я, наверное, побредил на славу».

Неделю назад, как только я немного оклемался, ко мне пришел новый доктор. Он неумело пощупал пульс, попросил показать язык, зачем-то постучал по ребрам, а потом стал задавать вопросы. Вполне обычные вроде вопросы. Как я себя в целом чувствую, нет ли слабости, как стул, хорошо ли помню что со мной случилось.

Медсестричка, которая обычно не спускала с меня глаз, в этот раз сидела, уткнувшись в толстенную книгу, и ни разу не посмотрела в мою сторону. Ясно, какой это был доктор.

Я терпеливо повторил то, что мне уже сообщили врачи. Что по халатности сотрудников одной из лабораторий убежал подопытный экземпляр, на котором проверяли действие противогриппозных вакцин, что из-за его укуса я стал носителем редкого вируса, но своевременно введенная вакцина нейтрализовала его действие, хотя реакция моего организма оказалась настолько бурной, что пришлось принять особые меры для спасения моей молодой жизни.

Он покивал головой и поинтересовался, не припомню ли я что-нибудь еще.

Нет, не припоминаю. Имеется в виду что-то конкретное?

Нет-нет, не беспокойтесь. Иногда больные слышат всякие голоса. Такой ведь шок для вас. Да еще в столь юном возрасте…

Больше ничего не помню и не знаю, твердо сказал я и откинулся на подушки, чувствуя внезапную усталость. Даже глаза прикрыл.

«Доктор» заторопился и, цокая подковами, вышел из палаты.

«Хоть бы сапоги на ботинки поменял», — подумал я и сладко заснул.

6.2

Завтра выписывают и домой! Ура!

Последние шесть дней меня не трогали — ни анализов, ни уколов. Валяться надоело ужасно и я часами бродил по больничному парку, который оказался неожиданно большим, с высоченным забором со всех сторон. Кругом тишина и красота. Уже стало совсем прохладно, но на солнце прекрасно. Листья на полуоблетевших деревьях всех цветов радуги, как на старых японских картинах. Ветер шумит где-то вверху, а под ногами мягко шуршит начинающая чернеть листва, под которой утром похрустывает подмороженная седенькая травка. Замечательно красиво! Жизнь – прекрасная штука!

Сегодня приходила моя лечащая докторица Эльдана. Она очень славная, средних лет, кажется, казашка. Похоже, она со мной намучилась, пока я был без сознания, и теперь иногда поглядывает на меня с гордостью. Я с ней тоже очень ласков, тем более что уколы она делает гораздо лучше, чем сестра.

С ней пришли еще двое — один сильно штатский, а другой сильно вояка. Оба были в почти одинаковых костюмах, но вояку все равно было видно сразу. Они оказались, соответственно, психологом и психиатром. Долго меня рассматривали, крутили во все стороны, проверяли рефлексы. Дали мне тест Роршаха, и тут я порезвился. Они, видимо, не подозревали, что мне этот тест известен из книжек, и пока я порол всякую чушь, еле сдерживая смех, они тщательно записывали и очень старались не переглядываться.

Потом мне дали другие тесты. Я их раньше не видел, но догадался, что это таблицы для измерения IQ, уровня умственного развития. Тут мне стало интересно. Тесты показались очень легкими, я их проделал быстро, а те двое следили за мной с секундомерами. Наконец, ушли, забрав бумажки и пообещав сообщить результаты ближе к вечеру или завтра утром.

Во время ужина — я еще не успел доесть свой последний сырник — в дверь постучали и вошли те же двое, но без Эльданы. Они извинились, что с моими тестами произошла какая-то путаница и просят повторить тест, но немного другой, чтобы не дублировать запорченный первый. До программы «Время» еще оставалось минут двадцать и я согласился. То ли, делая первый тест, я научился этому искусству, то ли второй набор картинок, текстов и вопросов действительно оказался проще первого, но я справился с ним за пять с половиной минут.

Развалившись в кресле, я предвкушал полчаса вестей с полей, отчетов о ходе подготовки к встрече полувекового юбилея Великой Октябрьской революции и репортажей о трудовых буднях молодого, энергичного современного руководителя Л.И. Брежнева, но тут в дверь снова постучали. Это были те же двое, плюс Эльдана. Штатский выглядел озадаченным, а вояка был чернее тучи. Стоявшая за их спинами Эльдана кусала губы, как-то странно морщась, то ли старалась не расплакаться, то ли сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

У меня неприятно екнуло внутри. Неужели чего-то нашли и завтра меня не отпустят?

Штатский попросил разрешения присесть, а вояка с Эльданой остались в дверном проеме.

— Видите ли, — заговорил штатский, — мы хотели попросить вас пройти еще один тест…

— Нет, — перебил его я. — Хватит. Что там со мной не так? Я вроде все правильно сделал, разве нет?

— Я, простите, не закончил. Мы хотели попросить вас пройти еще один тест, чтобы совсем убедиться в достоверности результатов. Собственно, это мой коллега хотел, но, пожалуй, вы правы. Это вряд ли что-то изменит.

— Так что со мной не так? Можете, наконец, сказать! — почти заорал я и поглядел на Эльдану. Она отвернулась лицом к дверному косяку и ее плечи заметно вздрагивали. Мне стало совсем не по себе.

— Всё не так, или наоборот очень так, — внезапно заговорил вояка от двери. Я первый раз услышал его голос. Бархатный, глубокий, весомый, почти как у диктора Левитана, когда тот торжественно произносит: «Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза». — По результатам первого теста ваш уровень интеллекта составляет 227, а по результатам второго — 238. Это настораживает.

— Почему? — уже в голос завопил я. — Что, плохо? Мало?

— О нет, — вмешался штатский, — как раз наоборот. Необычно много, я бы даже сказал неестественно много. Собственно, это практически за верхним пределом, на который рассчитана методика. Вот мы и подумали, что третий тест…

— Нет и нет.

— Ну что ж, — со вздохом произнес штатский, поднимаясь со стула, — тогда всего хорошего. Конечно, хотелось бы, но что поделаешь. Может, в другой раз…

* * *

Я уже подумывал, не пора ли, отправляться в койку, предварительно подышав свежим, резким от осенних запахов воздухом — где-то недалеко жгли палые листья, как в дверь снова постучали и вошла Эльдана. На этот раз она уже не могла сдерживаться. Она хохотала до всхлипов, до икоты, размазывала краску с мокрых ресниц по всему широкому лицу, чуть затихала, и снова закатывалась почти до истерики. Она отпихивала стакан с водой, который я подносил ей к самому носу, залила свой всегда выглаженный белоснежный халат, но в конце концов почти успокоилась.

— Стасик, — наконец простонала она. — Надо было видеть их лица, когда они проверяли твои тесты. Они чуть не подрались. Они пытались найти тебе объяснение. Они оба кричали, что это невозможно, что ты их как-то надуваешь, а они не могут понять — как, не фокусник же. Ведь все было у них на глазах. Тот, что из минобороны… Ой, я не должна была, да ты ведь и сам догадался. Ты же вон какой умный! Так этот из минобороны кричал, что у него, лично у него, аж 135, а тот другой только повторял: «необычно, весьма необычно, редкий случай, уникальный». Они хотели тебя еще куда-то на дополнительные тесты отправить, но я возмутилась. «Вы что это, говорю, мальчик так болел, еще в себя не пришел, ему сейчас дома отдыхать надо, с мамой, она и так вся извелась, мы ему еще на две недели больничный продлили, а вы его мучить хотите». Вроде пока отстали. Но лучше, Стасик, я завтра пораньше приду, еще до завтрака, а ты уж встань пораньше, хоть ты и не любишь, бери вещи, с сестрой-хозяйкой я уже договорилась, она раненько приходит, и езжай прямо на вокзал, такси я из дому закажу и бутерброды в дорогу сделаю.

Глава 7. Стас. Нью-Йорк. 1987 год, октябрь

7.1

Никогда бы не подумал, что Нью-Йорк может нагонять такую тоску. То есть, не сам город, который действительно чудо рукотворной природы, а заседания в здании, похожем на поставленный на попа спичечный коробок — в штаб-квартире Организации Объединенных Наций. Если у вас есть враг и вы действительно хотите отравить ему жизнь, постарайтесь пристроить его в делегацию для работы в Пятом комитете. Такое дикое занудство просто представить себе невозможно. Сидят нормальные по виду люди, вроде неглупые, и часами толкут воду в ступе, вполне серьезно обсуждая, насколько можно будет урезать бюджет службы конференций, если перестать класть на столы делегатов карандаш и хиленькую стопочку бумаги. Самое смешное, что в итоге получается весьма солидная сумма, учитывая количество заседаний, комитетов, комиссий, подкомиссий, рабочих групп и вспомогательных органов. О деньги, деньги! Прав был Мефистофель: «Люди гибнут за металл, да, за металл. Сатана там правит бал, там правит бал».

Я мурлыкал себе под нос арию из бессмертной оперы Гуно, ясным синеватым вечером направляясь от автобусной остановки к Колумбийскому университету. Я немного нервничал, все-таки не видел Инну почти двадцать лет, да и расстались мы не очень хорошо. По телефону мы с ней поговорили нормально. Она вроде даже и не удивилась моему звонку. Похоже, ее предупредили о возможности моего появления. Она сказала, что работает допоздна, но один вечерок для меня так и быть выкроит. Мы договорились встретиться у университета и пойти поужинать в ресторанчик по соседству, где и кормят неплохо, и ее знают. Там обычно тихо, так что поговорить никто не помешает.

Инну я узнал издали, по росту. С полминуты мы молча разглядывали друг друга. Она сильно изменилась, да и чему удивляться, ведь ей теперь сорок шесть. Можно было бы сказать, что она постарела, и это было бы правдой, но дело было не только в этом. Передо мной была уверенная в себе, явно успешная в своем деле, вполне американизированная леди, совершенно непохожая на бывшую не очень складную младшую научную сотрудницу.

— Ты тоже сильно изменился. Ты стал не мальчик, но муж. Хотя мне больше нравился мальчик. Да что там нравился… Ладно, об этом потом, если захочешь вспоминать старое. Про глаз вон не буду.

Она говорила без акцента, но с какими-то слабоуловимыми изменениями то ли тональности, то ли ритма русской речи. Это как-то мешало, мешало тем, что я не мог уловить, что именно не так.

Она истолковала мое молчание иначе.

— Что, совсем старухой стала? Радуешься, что вовремя от меня сбежал?

Наверное, я покраснел, потому что она хмыкнула, взяла меня под руку и мы двинулись по нелюдному тротуару. На каблуках она была выше меня сантиметров на десять. Другая бы старалась не подчеркивать свой рост, а эта как бы назло всем демонстрировала: да, я такая, ну и что?

7.2

В ресторанчике было и вправду довольно тихо и сносно уютно, хотя уют был американского образца. Трудно точно определить, в чем разница с Европой, но она точно есть.

— Здесь очень приличный эспрессо, не то что бурда, которую обычно выдают за кофе в городе. Так о чем мы будем говорить?

— О тебе, конечно.

— О, как мило. Настоящий сердцеед. Кто это тебя обучил — моя кузина Светочка? Как она, кстати?

— Про нее потом. Расскажи о себе для начала.

— О себе… Ладно. С чего начинать?

— Расскажи, что ты мне говорила тогда, когда меня кроль тяпнул. Я так тогда напугался, что ничего не понял или не помню, кроме статьи про замороженного.

— Ты и в самом деле ничего не помнишь? А я-то, дура, боялась, что ты проболтался, когда болел и, наверное, бредил. Думала они меня поэтому так долго мурыжили и не выпускали, и всякие наводящие вопросы задавали. «А не могли вы, конечно, ненамеренно, поделиться с кем-то какой-то информацией о вашей работе»? И все в таком роде. А ты, значит, ничего не помнишь… Ладно, слушай пока закуски не принесли. Если, конечно, я тебе аппетит не испорчу.

Инна говорила ясно, четко, не отвлекаясь на постороннее. Я сидел, откинувшись на стуле, и вид со стороны, наверное, имел глупейший. Обалдеть, что она мне рассказывала. Диктофоном или блокнотом я пользуюсь только для вида. После моей болезни двадцатилетней давности я запоминал абсолютно все и навсегда. Эта способность обнаружилась внезапно, вскоре после того, как я понял, что с легкостью осваиваю, как бы абсорбирую, новые языки без видимых усилий со своей стороны. Об этих способностях я никому не рассказывал, из суеверия что ли, только Лене как-то обмолвился, но она восприняла это как должное — «я всегда знала, что ты особенный».

7.3

Тело Ленина, как известно, после его кончины бальзамировали, но «мумия» требовала постоянного внимания, ухода и обновления, так что пришлось создать специальный институт, чтобы поддерживать останки в презентабельном состоянии. Сталин над всем этим посмеивался, называя «египетской хиромантией», и распорядился рассмотреть альтернативные варианты.

Криогеника тогда, в конце 20-х, начале 30-х годов была еще в младенчестве. Но в 1908 г. Камерлинг-Оннес  в Лейдене уже достиг минимальной на то время температуры всего на градус выше абсолютного нуля. Стали пробовать замораживать предварительно уморенных мышек в сжиженных газах при низких температурах, например, в жидком азоте, но для вождя это не годилось. Как такой «экспонат» показывать широкой публике.

Параллельно начали подумывать о том, нельзя ли криогенно «законсервировать» еще живые организмы, с тем чтобы потом вывести их из анабиоза. Применения могли быть самые фантастические — от использования в межпланетных полетах (тогда широко пропагандировались идеи Циолковского, а Алексей Толстой уже написал «Аэлиту») до сохранения образцов современных животных с целью их предохранения от потенциального вымирания. Но главной была тайная надежда на то, что удастся сохранить тела больных руководителей до тех пор, пока в будущем не удастся найти средства от их болезней и тогда оживить их и вылечить на радость всему прогрессивному человечеству.

— Постой, — перебил я. — А откуда ты все это знаешь? Про это вроде в учебниках не написано.

— В учебниках много чего не написано. Не забывай, что я пришла туда работать сразу после университета, в 1963 году. Еще сохранились могикане, начинавшие в тридцатые. Многие, конечно, погибли в 37-м, но кое-кто уцелел. Повезло тем, кто по каким-то причинам уехал подальше. Кто по своей воле, а кого перевели для укрепления науки в Сибирь, да там и забыли. Вот те уцелевшие и рассказывали историю, с датами, фактами, именами, причем какими именами!

— Кстати, — продолжала она, накручивая спагетти на вилку и водружая непослушные макаронины в ложку (искусство, которое я так и не смог освоить), — в учебниках написано про турбодетандер для получения сжиженных газов одного нашего, вернее, вашего великого академика, будущего нобелевского лауреата, любимого ученика первооткрывателя атомных глубин. Наш академик в 30-е годы стал самым большим в мире специалистом по низким температурам, работал в Кембридже, время от времени ездил домой, а потом его однажды взяли да обратно в Англию и не выпустили. А он там только что, в 34-м году, сделал установку, на которой впервые в мире получил жидкий гелий. И его сразу после этого почему-то не выпустили, а установку целиком, не торгуясь, за валюту выкупили и в Москву привезли. И ему еще специальный институт по его собственному проекту построили, где он был полным хозяином. У него там даже отдела кадров не было, он сам всех набирал, и бухгалтер у него был один, который по совместительству лаборантом работал. Об этом у нас, у вас, то есть, много всего уже написано. Соображаешь?

— То есть ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что в то время люди, близкие к «консервации», много это обсуждали. Некоторые связывали решение оставить его в Москве, а, говорят, решение принималось на самом высоком уровне, как раз с получением жидкого гелия, который, как тебе известно, имеет температуру всего на 4 градуса выше абсолютного нуля. Поговаривали, что «консерваторы» очень хотели поэкспериментировать при таких температурах, а из Англии жидкий гелий не очень-то довезешь. Так что проще было установку поближе поставить, ну и ее создателя тоже, благо он свой. Те, кто об этом много болтал, стали исчезать, начиная с 35-го года. Такие дела.

— Так. А вирусы тут причем? Пошто кролика мучили? — Мне вдруг расхотелось есть, а ведь с утра кроме чашки бурды, которую в ООН называют “regular coffee”, во мне ничего не было.

— Про вирусы позже. Это отдельная и очень-очень грустная история. «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте». Так считал Вильям наш Шекспир и сильно ошибался. Послушай, Стас, я тебе очень была противна?

— Да нет, вроде…

— Так да, нет, или вроде? Типично русская манера выражаться. Одна моя знакомая американская филологиня, специалистка по Чехову, вышла замуж за русского профессора, специалиста по Фолкнеру, так они друг друга дополняют, и ради экзотики пожелала пожить в Москве. Ну, про все ее впечатления рассказывать не буду, сам можешь догадаться, но одним замечанием она меня насмешила. Я-то раньше на это тоже никакого внимания не обращала, а теперь смешно. «Я, говорит, у него утром спрашиваю: кофе хочешь? А он отвечает: да нет, наверное. Вот и пойми — да, нет или наверное». Значит, была противна… Вот они тебе Светку и подсунули.

Глава 8. Стасик. Город Х. 1967 год, декабрь

8.1

«Я совсем в норме, как ничего и не было. Ну повалялся в больнице, с кем не бывает. Зато на работе ждал сюрприз — на октябрьские дали премию не в одну месячную зарплату, как всем, а в целых три. И из слесарей в старшие лаборанты перевели, с соответствующим повышением жалованья. И в партию обещали принять по райкомовской разнарядке. Житуха!»

Так должен был бы думать прежний Стасик, но я уже был не тот. Меня распирало от мыслей, идей, желаний, от полноты жизни. Я стал многое замечать. Настороженные косые взгляды, натянутые улыбки, неестественно подчеркнутое внимание, приторную вежливость. Стал читать газеты, и наши, и не наши. Свое внезапное знание языков я не афишировал, а иностранные газеты изредка покупал в университетском киоске. Там продавались газета английских пролетариев Morning Star и орган французских коммунистов L’Humanité. Конечно, это не Time Magazine, который был в больничной библиотеке, но все-таки кое-что. Я стал читать и думать, думать и читать.

В университете дела тоже пошли гораздо лучше. Я почувствовал вкус к математике. Как-то вдруг ощутил ее нутром, а не понял умом. Увидел как ведут себя производные, ощутил красоту интегралов, пришел в восторг от теории функций комплексной переменной. Прочитал одним духом «Механику» Ландау и Лифшица и чуть не задохнулся от изящества гамильтонианов. Задачи, казавшиеся раньше нудными и неудобоваримыми, оказались простыми, красивыми и понятными. Даже легкими. Вынужденное больничное безделье явно пошло мне на пользу. Мозг внезапно раскрылся и ожил.

Все шло прекрасно, если бы не Инка. Мои мысли, идеи и интеллектуальные восторги отодвинули ее на второй план, но она все равно была где-то рядом.

Она рассказала мне, что когда я не появился на работе на следующий день после укуса кролика, она запаниковала, позвонила мне домой, хотя знала, что моя мама ее недолюбливает, узнала от рыдающей перепуганной мамы, что я утром потерял сознание и меня увезла скорая. Инка бросилась к начальству института, где ей пришлось рассказать про инцидент с кроликом. Начальство всполошилось, главным образом опасаясь неприятностей по линии нарушения техники безопасности, все-таки подопытный потенциально опасный организм не должен бегать по институту, тем более что за это могли лишить ожидаемых к юбилею революции премий. Х. город маленький, и у кого-то из начальства в институте нашелся родственник в больнице, куда меня отвезли, и он договорился, что меня оформят как обычный случай острого респираторного заболевания, а не как жертву несчастного случая на производстве. И тут Инка подняла скандал. У ее папы профессора гинекологии тоже оказались знакомые в той же больнице и из жен начальства института он тоже кого-то пользовал, так что в итоге начальство было вынуждено доложить об инциденте в установленном порядке. После этого события стали развиваться стремительно и неожиданно. Из Москвы поступило указание срочно перевезти меня в специализированную столичную больницу. Я был без сознания, так что меня на носилках доставили в аэропорт и, выбросив кого-то из менее важных пассажиров, в сопровождении двух врачей отправили в Москву.

Одним словом, Инка, похоже, меня спасла и благодарности за это не ожидала, но ее роль в моем избавлении и вообще в моем существовании как-то тяготила. И смотрела она на меня теперь странно — с уважением что ли, или скорее со смесью обожания, опасения и тревоги. В общем, когда она была рядом, что, к счастью, случалось нечасто, мне было неуютно.

8.2

Новый год любят все, и я не исключение. Запахи елки и мандаринов, салата оливье и форшмака с детства сливались в ощущение счастливого ожидания нового счастья — долгожданной заводной машинки или нового тома «Мира приключений».

Я согласился пойти к Инне на Новый год из смутного чувства вины и долга. Я обещал маме, что Новый год встречу дома. Она все никак не могла прийти в себя после моей болезни, о причине которой ей так никто и не сказал, и все старалась меня откормить. Я очень любил мамину готовку, ее котлетки, обжаренные до угольной черноты, ее пирожки с мясом, которые я поглощал дюжинами, запивая томатным соком с перцем, ее знаменитый в узких семейных кругах наполеон, пугавший и привлекавший обилием заварного крема. Есть хотелось постоянно, и я радовал маму отменным аппетитом.

Мы договорились, что после чоканья шампанским в кругу семьи под бой курантов я пойду к друзьям. Инна жила неподалеку, на том же Петровом Поле. Идти было очень приятно — по легкому морозцу, свежему скрипучему снегу, обгоняя веселые шумные компании.

«И думал Будкеев, мне челюсть круша, и жить хорошо, и жизнь хороша» — встретил меня хриплый голос Высоцкого. Насчет того, что жизнь хороша, я был полностью согласен, а про челюсть и думать не хотелось. В знакомую уже мне однокомнатную Инкину квартиру набилось человек двадцать. Накурено было до предела. «Сколько же здесь микротопоров?» — снова вспомнил я братьев Стругацких.

Инка была одета по-праздничному, во что-то яркое и волнистое. Она радостно бросилась ко мне и крепко поцеловала в угол рта. В малюсеньком холле прямо на полу валялась куча пальто и даже дубленка, загораживая дверь в единственную комнату. В комнате было не протолкнуться. Стол с закусками задвинули в угол, стулья вынесли на заснеженный балкон, но места все равно не хватало. Многих я знал, но не всех. Они были, в основном, старше, бородатые, с трубками, типичные физики. Пара ребят выделялась белыми рубашками с галстуками, над ними посмеивались, а они объясняли, что были на ужине у своего научного руководителя, «а там иначе нельзя».

Кто-то потребовал танцев. Высоцкого выключили и торжественно водрузили на проигрыватель пластинку, настоящий французский винил. Это была редкая ценность, потому сначала проверили, поставили ли новую корундовую иглу. Медленно запел голос среднего рода, запел о падающем снеге и о том, что она снова не придет сегодня вечером. «Адамо, Адамо» — зашептали вокруг и стали томно шевелиться в тон музыке. Зажгли свечи и погасили люстру. Стало уютно.

Я танцевал с Инной. Танцую я плохо, а потому не люблю, но не мог же я отказать хозяйке, тем более моей спасительнице. Она старалась быть поближе, а я отодвигался. Так мы помучились пару минут, после чего она отпустила мои руки и сказала: «Пойдем, познакомлю тебя со своей московской кузиной Светой. Это дочь моей тетки, маминой сестры».

В углу на тахте сидела полноватая девушка лет восемнадцати. Ей явно было скучно. Инна познакомила нас и побежала на кухню, откуда запахло горелым. Я смотрел на Свету, а она смотрела на меня.

— Моя фамилия Вареник, — вдруг сказала она.

— Очень приятно, — машинально пробормотал я.

— Что ж тут приятного, иметь такую фамилию?

— Да какая разница? Мало ли какие бывают фамилии.

— А ты Инкин любовник?

— Чего? — оторопел я.

— Да, ладно, — усмехнулась Света. — И так все видно. Вон как она на тебя смотрит. Как будто проглотить хочет. Как удав кролика.

От кролика меня передернуло, что Света истолковала по-своему.

— Не хочешь признаваться, и не надо. Только она для тебя старая. Тебе надо кого помоложе.

— Себя предлагаешь, что ли?

— А почему бы и нет? Или ты вареники не любишь?

Вареники я действительно не любил. Когда-то в детстве я объелся варениками с вишнями, которые изумительно готовила моя бабушка. С тех пор вид чего-то розового, просвечивающего сквозь влажное тесто, вызывал у меня тошноту. Я промолчал.

— Странные вы какие-то в провинции, — продолжала она. — Под Адамо танцуете. Мужики на кухню набились и про какие-то дырки спорят, про электроны. А джинсов ни у кого приличных нет. И девчонки все какие-то зажатые.

— Послушай, — разозлился я, — тогда катись обратно к своим незажатым в фирмовых джинсах.

— Скоро покачусь, — спокойно ответила она. — Через три дня уеду. А чего ты из Москвы сбежал?

— А чего мне там было делать? Приятного мало в больнице валяться.

— Да, мне Инка говорила, что ты чуть концы не отдал. Но сейчас ты ничего. Приезжай в Москву, погуляем, город покажу, с друзьями познакомлю.

— Незажатыми не интересуюсь.

— Ну и дурак. Но все равно приезжай.

Появилась Инка.

— Чего не танцуете?

— Мы интересно общаемся, — ухмыльнулся я. — Интеллектуальные пляски.

— Вот как, — удивилась Инка. — Кто бы мог подумать…

— Да уж, — протянула Света, — мы, конечно, не будущие доктора физмат наук и не экс-кандидаты в лауреаты, где уж нам…

Инка побледнела, но сдержалась.

— Пойдем, Стасик, помоги мне открыть еще пару бутылок шампанского.

На кухне было шумно и очень накурено. Форточка не помогала. Курили, в основном, «шипку» или «приму». От дыма першило в горле и слезились глаза. Говорили, а точнее кричали все наперебой. Кричали уже не об электронах, а о политике. «Хрущев, Брежнев, двадцатый съезд, Сталин, культ, репрессии, гайки закрутят, пора когти рвать, да кому ты там нужен…».

Шампанское я открывал умело, без лишнего шума и фонтана в потолок. Чистых бокалов уже не осталось, и мы с Инкой принялись за мытье в крохотной раковине. Мне показалось, что она нарочно старается почаще прикасаться к моему плечу. Я вытер руки, протер насухо пару бокалов и отнес их в комнату.

Света сидела в той же позе и глядела на меня с каким-то странным выражением. «Улыбка Моны Лизы», почему-то пришло мне в голову. Мне не нравился этот шедевр, в чем я никогда никому не признавался. Я не находил в том лице ничего привлекательного, или значительного, или загадочного. Странное лицо, раздражающее своей непонятностью, раздвоенностью, даже фальшивостью. Мне всегда хотелось пририсовать ей бороду.

Света встала, подошла к столу, взяла маленький сморщенный мандарин из подарочного набора и стала медленно его чистить.

— Приезжай, — тихо сказала она. — Приезжай. Пожалуйста.

Глава 9. Стас. Нью-Йорк. 1987 год, октябрь

9.1

— Подсунули тебе Светку, а ты, умник, этого даже не понял. Ты вообще мало чего понимаешь, хоть и сильно умный. Какой у тебя IQ?

— Не знаю, — соврал я. — Причем здесь Светка. Рассказывай дальше.

— Светка при том, что ее папаня в КГБ работал, а ты в их больнице лежал. Они там за тобой понаблюдали, а потом решили, что и дальше наблюдать тебя надо. А через Светку это было бы очень удобно. Ладно, слушай дальше. — Инна смотрела на меня как-то снисходительно, покровительственно. Я и вправду чувствовал, что она гораздо умнее и опытнее меня. Какой же у нее IQ?

— Твой вопрос оставляю без ответа и перехожу к дальнейшему изложению.

Инна отодвинула пустую миниатюрную кофейную чашечку, достала “Lucky Strike”, закурила и сказала:

— Курящим приходится все труднее. Пока хоть здесь еще можно, в резервации у бара. Скоро вообще будут на мороз выгонять. Так на чем я остановилась?

— На жидком гелии нашего нобелевского академика.

— Да. Лабораторию его из Англии привезли, институт ему построили, и скоро все заработало вовсю. Выход гелия был очень маленьким, так что решили строить еще одну такую же установку, представь себе, в нашем городе Х. У нас была очень сильная теоретическая школа во главе с еще одним будущим нобелевским лауреатом Давидом Львовичем, а потому наверху решили, что здесь второй установке самое место. Там пусть экспериментами занимаются, а здесь теорию наводят, да и от столицы подальше. Плюс здоровая конкуренция.

— И тут начинается самое интересное, — продолжала Инна. — В том самом проклятом 37-м наш ныне советский академик открывает сверхтекучесть жидкого гелия. Оказывается, что при очень низких температурах, до которых он был мастер, этот сжиженный газ растекается всюду без всякого сопротивления. Поднимается вверх, как если бы не было силы тяжести, течет как ему заблагорассудится, плюя на Ньютона и классическую физику.

— Не надо ликбеза, — перебил я. — Мы тоже не пажеский корпус кончали и знаем, что это чисто квантовый эффект, объяснение которому дал тот самый Давид Львович. Про это во всех учебниках написано. За это они свои нобелевки и получили. Старший за открытие эффекта, а младший — за его теоретическое объяснение.

— Умница, — усмехнулась Инна. — Хоть чему-то тебя научили. Так вот, про интересное. Давид, которому чуть перевалило за тридцать, разочаровался в коммунистическом строе при Сталине и вместе с друзьями написал листовку, призывавшую к свержению «фашистского сталинского режима». Ни больше, ни меньше. Их, конечно, тут же взяли. И что дальше?

— Это всем известно. Старший академик заступился за своего любимого ученика и того вскоре выпустили.

— Стас, ты же якобы умный. Тогда давали «10 лет без права переписки», то бишь пулю в затылок, за придуманные, выбитые под пытками прегрешения. А тут совершенно реальная листовка, с реальным антисоветским содержанием, и одного из авторов, подержав какой-то год в тюрьме, отпускают под поручительство весьма сомнительного персонажа, который остался в стране победившего социализма только потому, что его оттуда не выпустили. Не странно ли?

— Ничего странного, — возразил я, — все-таки поручитель был с мировым именем, да и Давид Львович, несмотря на молодость, был уже очень известным ученым. Вот и не решились их трогать.

— А Матвея Бронштейна решились тронуть, а Николая Вавилова — решились? Правда, про последнего вскоре пожалели, да поздно было. Он ведь был выдающийся генетик. Но когда понадобился, его уж угробили… А брата его Сергея, физика, сделали президентом Академии наук СССР. В компенсацию что ли? Уроды! Изверги!

— Ладно, странно. У тебя есть объяснение?

— У меня нет. Но старики в институте говорили, что как раз в те годы, т.е. в 37–38, «деды-морозы» установили будто основным препятствием консервации организмов является неравномерность их охлаждения. Особая проблема была с мозгом. В нем огромное количество капилляров, и при попытке резкого его охлаждения часть капилляров неизбежно разрывалась. Они лопались, как водопроводные трубы в сильный мороз. И тогда прощай мечта о счастливом оживлении. В лучшем случае оживишь идиота или паралитика с непредсказуемыми поражениями головного мозга. А вот сверхтекучий гелий, который очень быстро всюду проникал без малейшего сопротивления, представлялся отличным кандидатом. С ним начали экспериментировать, но наткнулись на массу теоретических проблем. И тогда…

— И тогда, — прервал ее я, — выяснилось, что единственным, кто может создать такую теорию был наш Давид Львович.

— Умница, — похвалила Инна. — но он был в тюрьме по очень реальному обвинению. И тут за него вступился его старший коллега, который, видимо, смог убедить потенциальных кандидатов на бессмертие, скажем, того же Берию, что только Давид Львович сможет их нужной теорией обеспечить. Мне недавно прислали рукопись воспоминаний Бориса Яковлевича З., трижды Героя Соцтруда, соавтора наших-ваших бомб, прекрасно знавшего обоих персонажей. Очень любопытно, что он пишет.

Инна порылась в сумочке и достала листочки ксерокопий. Быстро нашла нужный и прочла вслух:

«В трудный 38-й год Леонид Петрович со всей твердостью и беря на себя всю полноту ответственности выручил Давида Львовича и дал ему всё — “от любви до квартир”. Подставим вместо поэтической “любви” открытие сверхтекучести: как и обещал правительству Леонид Петрович, Давид Львович с блеском создал теорию сверхтекучести».

— Понимаешь теперь, почему их не тронули? — продолжала Инна. — Ни старшего академика Леонида Петровича, ни его младшего коллегу Давида. Потому что старший академик пообещал правительству создание теории сверхтекучести, а младший таки-да ее создал! А на фиг нашему «просвещенному» правительству, да тем более в «трудном 38-м году» нужна была теория сверхтекучести? Ни для танков, ни для самолетов она не годилась. Значит, была нужна для чего-то другого! Причем, очень нужна. Леонид Петрович потом весьма высокие правительственные посты занимал, штук пятьдесят писем Сталину написал, весьма откровенных и часто обидных, даже на самого Берию осмелился Сталину жаловаться, и ничего. Правда, когда он демонстративно не явился на торжественное собрание по поводу 70-летия величайшего гения всех времен и народов, его со всех постов все-таки турнули, но опять-таки не тронули. Дачу казенную оставили, где он избу-лабораторию оборудовал. Вот старики и соображали, как же это так получилось, что за анекдот 15 лет давали, а тут такие выходки и ничего. Кстати, что это за «любви и квартиры»?

— А, это из стихотворения «Письмо писателя Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому», если помнишь таких. Написано в 1926 году:

«Я знаю,
вас ценит
и власть, и партия,
вам дали б всё
от любви
до квартир».

— Бог с ними, с квартирами. Действительно странно, — продолжил я, возвращаясь к академикам – но это ведь все догадки, домыслы, фантазии…

— Конечно, фантазии, — легко согласилась Инна. — Но если предположить, что все так и было, то академиков использовали втемную. Они чистой наукой занимались, и ни сном ни духом не ведали, как их открытия использовать собираются. А ведь использовали, я точно знаю.

— Знаешь?

— Знаю. Тот же кроль твой проклятый был насквозь гелием пропитан пока в анабиозе лежал. И куча других зверушек. Мы на них учились, как с того света на этот возвращать. И научились. Причем, это ведь двадцать лет назад было, а теперь уж и не знаю, каких успехов добились мои прежние коллеги.

Я молчал, покуривая ее «Lucky Strike» и стараясь привести мысли в систему. Больно логично как-то все получалось. Так редко бывает.

— Стас, — внезапно подалась она ко мне. — Мне только что в голову пришла бредовая мысль.

— Ну, — пробурчал я. — Излагай.

— Излагаю. Я ведь много про мою бывшую страну читаю. И что здесь печатают, и у вас сейчас с этой гласностью вон сколько всего вывалили. Мне только что пришло в голову, что Сталина, наверное, в анабиоз уложили. До лучших времен.

— Кофе больше не пей, — посоветовал я. — И сигареты проверь, не намешали ли в них чего-то вроде ЛСД. Спецзаказ для тебя.

— Ты тоже их куришь, так что давай бредить вместе. И у вас, и у нас пишут, что Сталин в последние месяцы стал бояться врачей, перестал их к себе подпускать, сам себе какие-то настойки из йода делал. А почему? Он наверняка знал о ходе разработок по анабиозу, и вполне справедливо полагал, что уж его-то точно захотят законсервировать. Он ведь знал, что для анабиоза организм должен быть еще хотя бы полуживым, а значит где-то рядом должна быть бригада, готовая за него взяться при приближении кондратия. Он догадывался, или точно знал, что Берия такую команду держит наготове, а поделать ничего не мог, только и мог никого к себе не подпускать, кроме верной сестры-хозяйки, или кем там она была.

— Ну-ну, продолжай.

— А может, и дело врачей он потому и затеял? Может, он велел убрать тех, кто знал, как его заморозить? Хотел как все почить навсегда? А Берия после «кончины» босса велел всех тех врачей освободить, чтобы они его самого для будущих поколений сохранили? Логично?

— Погоди, — не согласился я, — ведь если те, кто мог его заморозить, были за решеткой, то кто же обслужил Хозяина, когда к нему подкрался конец?

— Наверняка, этим занималась не одна команда. У нас всегда подстраховывались в делах государственной важности. Над бомбой тоже параллельно работали несколько групп. Так и здесь было. Об одной Сталин знал, а другой втайне командовал Берия, или кто-то под его присмотром. Да и старики говорили, что было две, а то и три команды. Одна у нас, другая в Москве, а третья где-то на Волге, на закрытом объекте, в каком-нибудь Сарове.

— Так что, — меня прямо передернуло, — по-твоему, отец народов хранится у нас где-то в криостате, купаясь в жидком гелии? А как же мавзолей? Он же там лежал…

— Подумаешь, мавзолей. Трудно что-ли куклу изготовить? Проверять-то кто будет. А потом куклу вынесли и концы в воду.

— Ну и воображение у тебя, — протянул я. — Ты это здесь кому-нибудь рассказывала?

— Да нет же, говорю тебе, что мне это только что в голову пришло. Ты что ли навеял?

— Может и я. Чего еще от мутанта ожидать?

9.2

Инна откинулась на спинку стула и как-то тщательно осмотрела меня.

— Так ты знаешь?

— Что я мутант? Сообщили. Только мутаций на себе не вижу. Пальцев вроде не шесть, копыта не выросли, по крайней мере пока.

— У тебя дети есть? — резко спросила Инна.

— Пока нет, но через пару месяцев ожидается.

— Что ж ты не сообщил? Я бы поздравила. Хотя у вас до рождения поздравлять не принято. Это здесь каждая сразу стремится объявить, что беременна. Неужели твоя Ника тебе потомка преподнесет? Вот уж от нее не ожидала.

— С Никой мы давно врозь. Только никак не разведемся. Некогда.

— И кто же твоя избранница?

— Естественно, самая лучшая женщина на свете. Ревнуешь?

— Уже нет. К Светке ревновала. Прямо с ума сходила. Даже странно теперь. Ты хорошо сделал, что тогда в Серпухов на свой ускоритель уехал. А то я вполне могла какую-нибудь жуткую глупость сотворить.

— Значит, правильно мне внутренний голос тогда посоветовал сматываться. А почему ты про детей спросила?

— Да так, интересно, что из твоей дитяти получится. А мутант ты особенный. Если, конечно… Да, ладно, не хочу об этом.

— Нет уж, говори, раз начала.

— Надоело мне здесь, да и стулья очень жесткие, весь глютеус занемел. Пойдем.

Я расплатился из подотчетных средств и мы вышли на улицу. Стало совсем свежо. Задул какой-то сырой промозглый ветер с запахом гниловатой воды, напоминая о том, что Манхэттен все-таки остров. Я изо всех сил старался не идти с ней в ногу. Она это заметила, усмехнулась и перешла со своего почти солдатского марша на семенящую дамскую походку. Тут хмыкнул и я.

Так мы шли довольно долго и молча.

— Мы идем ко мне, — отчетливо произнесла Инна. — Это не вопрос, а утверждение. Не волнуйся, никаких покушений на твое целомудрие не будет. Для здоровья у меня есть один приходящий мужичонка, part-time lover, так сказать. Но сегодня не его день, вернее ночь. Надо же нам договорить спокойно. Заночуешь у меня в гостевой спальне, у меня их аж три, хотя никогда сразу столько гостей не бывает. А если по правде, то часто вообще никого не бывает.

Мне показалось, что она готова расплакаться.

— И опять ты ошибся, Стас. Это не жалоба, а констатация факта

9.3

Квартира ее оказалась неожиданно большой, двухэтажной, с большим угловым балконом, хорошая квартира, я бы от такой не отказался.

— Квартира не моя, в смысле, не я ее владелица. Университет снимает несколько квартир для приезжих профессоров и докторантов, вот мне одна из них и досталась, пока свою не найду. Да все лень. Пока не гонят.

Теперь стало понятно, почему обстановка показалась мне стандартной, как будто я уже видел такую в каком-то фильме. Не было в ней Инкиной индивидуальности, да и вообще никакой индивидуальности в ней не было.

— Мне почти ничего не удалось из дому вывезти. Помнишь ведь как евреев тогда на таможне трясли. Да и везти особо было нечего. Все что оставалось в доме ценного после отъезда родителей в Израиль я распродала пока пять лет сидела в отказе без работы. Подрабатывала переводами, рефератами, благодаря этому оставалась в курсе, писала статьи в стол, но здесь они пригодились. Когда на работу брали, их зачли, хотя нигде они не были опубликованы. Но впечатление произвели, вот меня и взяли. А в Израиле… Ты же знаешь, что я сначала в Израиль к родителям поехала? Нет, конечно, откуда тебе знать. Родители там неплохо устроились, а мне по специальности ничего не находилось, так что я разослала свои бумаги в Штаты и в Англию. Из Англии даже не ответили, а здесь целых три университета откликнулись. Вот так я здесь и оказалась. В Колумбийском. Я его «колумбарием» называю про себя, хотя это дурацкий каламбур. Хватит про себя, вернемся к твоей персоне.

Нас разделял низенький журнальный столик, на который Инна поставила бутылку виски, джин, тоник, лед — стандартный американский набор. Она полулежала, прикрыв ноги пледом, на длинном кожаном диване со стальными гнутыми трубками вместо спинки, а я сидел напротив в довольно удобном, хотя и тоже сильно стальном кресле. Вид из окна был так себе — серые высоченные домины, в стенах которых там и сям зигзагами торчали пожарные лестницы, поэтому я перевел взгляд на Инну.

— Значит, я мутант… — начал я.

— Увы, это так. Ты и сам это знаешь. А они это поняли не сразу. Сначала тебя в ту спецклинику поместили, чтоб, если получится, откачать и понаблюдать. Все-таки ты был первым неподготовленным человеческим организмом, на который пришелся такой вирусный удар. Откачали и стали наблюдать.

— Это я и сам знаю. Кстати, мне там много раз говорили, что если бы ты мне тогда ту штуку не вколола, я мог бы и не выкарабкаться. Так что спасибо.

— Не за что. Сколько же мне потом пришлось разных докладных и объяснительных писать. Сколько раз всю эту историю в деталях рассказывать. Кто где стоял, да сколько времени прошло с момента укуса до ввода препарата, раз десять меня туда-сюда бегать заставляли и время замеряли, ну и все прочее. А к тебе так и не пустили, хотя я очень просила. А они все отказывали. Я ведь тебя, Стас, тогда несколько раз похоронила. После каждого их отказа хоронила. А потом ты появился. Но уже другой… Так что у тебя там намерили? Какие новые способности? Мне можешь сказать, ведь я и так знаю. Просто проверить хочется.

— Если знаешь, то сама скажи, а я проверю. — Во мне что-то екнуло.

— Необъятная, идеальная, совершенная память. Помнишь каждый день за последние двадцать лет. Можешь восстановить каждый день по минутам. Совершенно точно воспроизвести любой разговор. Потому не делаешь никаких заметок, а по блокноту водишь только для виду, чтоб не заподозрили. Так?

— Так. — Мне стало не по себе, и я хлебнул джину. Тонику бы поменьше, подумал я, и Инна, перегнувшись через столик, долила в стакан чистого джина.

— Уникальные способности к языкам. Ты их впитываешь как бы из воздуха. Европейские современные ты уже все освоил, арабский, китайский и японский тоже. Древнегреческий и иврит в обойме, теперь взялся за санскрит. И все это скрываешь. Так?

— Так, — хрипло ответил я. — Инка, ты что мои мысли читаешь?

— Конечно, — просто ответила она. — Я ведь тоже мутант. До кролика были какие-то смутные обрывки, а после кролика и клиники — ты как открытая книга. Это был настоящий ад. Ты представляешь, что должна чувствовать любящая женщина, которая может читать мысли своего избранника, скажем помягче, не сильно ее жалующего? Я ведь была готова тебе ноги мыть и воду пить. В тот Новый год в моей квартире я могла… Неважно. Забудь.

Она резко мотнула головой.

— Все-таки бабы дуры. «Забудь». Знаю же, что ты ничего не забываешь, и тут же ляпнула «забудь».

Я пью мало и редко, а потому в голове у меня уже шумело и Инка покачивалась где-то не в фокусе. Мне было нехорошо, то ли от избытка джина, то ли от Инкиных известий.

— Выйди на свежий воздух, сразу полегчает. Постой, куртку накинь, я же помню, как ты легко простуживаешься.

9.4

Воздух и правда помог. Подташнивать перестало, в голове прояснилось, но меня это совсем не радовало. Я изо всех сил старался ни о чем не думать. Значит, и Шеф тоже видит меня насквозь? Он-то почему? И как защититься?

Дверь на балкон растворилась, и Инка потянула меня за рукав.

— Не старайся. И медный таз не поможет.

— Так ты абсолютно все про меня знаешь? И где я, и что, и с кем…

— Ну, не все, но довольно много, чтобы понять, где ты работаешь, и зачем ты здесь. И про Лену знаю… И про Светку, так что про них можешь не рассказывать. Все-таки мы довольно долго в ресторане посидели, а мыслей у тебя навалом. И много о ней, самой лучшей. Я ей завидую.

— А зачем же ты в ресторане прикидывалась? Светский разговор вела.

— Ну, неприлично ведь было бы просто сидеть и на тебя пялиться. Потом в разговоре всегда мысли разные возникают, ассоциации, образы… Да я вроде и намекала…

— А ты еще чьи-нибудь мысли можешь читать? И как это вообще, ну, воспринимается…

— Нет, только твои и могу, потому как ты мутант, подобный мне. Очевидно, у нас произошли идентичные мутации. Мы же все-таки в одном месте работали. Общий вирус. Я ведь тоже его как-то подхватила, хотя порция была поменьше. А как ощущаю, не знаю.

— Рассказывай все, что знаешь, — потребовал я.

— Конечно. Кому ж рассказывать как не тебе. Как здесь выражаются, ночь еще молода, кое-что рассказать успею. Тем более, что заботиться о точности твоего восприятия и дальнейшего воспроизведения не приходится. Доложишь все в лучшем виде, товарищ майор.

9.5

Сов. секретно
Экз. единственный

22 октября 1987 г.

Отчет о беседе с Инессой Зайтлин (Цейтлиной Инной Григорьевной), 21 октября 1987 г., Нью-Йорк

По указанию Центра встретился с доктором Инессой Зайтлин (до эмиграции в Израиль, 1973 г., а затем в США, 1974 г. — Инна Григорьевна Цейтлина, 1941 г. рождения, не замужем). В настоящее время (с 1975 г.) работает ассистентом профессора Колумбийского университета, г. Нью-Йорк, по специальности биохимия и вирусология. В период с 1963 по 1968 гг. И.Г. Цейтлина являлась младшим научным сотрудником Научно-исследовательского института Криобиомедицины АН УССР в городе Х. Кандидат физико-математических наук, доктор философии.

По ее словам, в период с февраля по август текущего года в Колумбийском университете в тесном сотрудничестве с лабораториями ряда других стран, при координации Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), были проведены детальные, всесторонние исследования возбудителей массовых заболеваний в различных районах земного шара, в основном, в северном полушарии. В Южной Америке, Австралии и Новой Зеландии отмечались лишь единичные случаи, при этом выяснилось, что все заболевшие прибыли из других, пораженных регионов. Результаты исследований показали, что возбудителем региональных эпидемий (ВОЗ пока не пришла к согласию о том, следует ли считать эти вспышки пандемией) является комплекс вирусов неизвестного происхождения. Активным возбудителем служит ретровирус, поражающий исключительно человека. На подопытных животных исследуемые вирусы никакого действия не оказывали. Неожиданным для исследователей оказалось то, что сам по себе данный ретровирус отличается малой вирулентностью и способен к воспроизводству только в комбинации с несколькими другими сопутствующими вирусами, предварительно подавляющими иммунную систему организма, после чего ретровирус поражает генетический материал клеток, ответственных за воспроизводство человека, то есть яйцеклеток и сперматозоидов. Были обнаружены значительные вариации состава комплексов, что существенно осложнило и замедлило идентификацию способов и механизмов воспроизводства вирусов в организме.

В итоге было установлено, что ретровирусы подобного типа известны науке и относительно хорошо изучены. За серию работ в этом направлении группе ученых в составе Д. Бэлтимора (David Baltimor), Р. Дулбекко (Renato Dulbecco) и Х. Темина (Howard Temin) в 1975 г. была присуждена Нобелевская премия по физиологии или медицине. Указанные специалисты по невыясненным причинам к вышеупомянутым работам не привлекались.

По словам Зайтлин (Цейтлиной), аналогичные работы велись в 60-е годы и в НИИ Криобиомедицины, где были получены сходные результаты. Режимный характер работ не предусматривал открытых публикаций, однако, по ее мнению, закрытые отчеты должны находиться в спецотделах НИИ, а также АН УССР. О дальнейшем ходе работ в этом направлении в НИИ Криобиомедицины ей якобы неизвестно. Представлялось бы целесообразным активнее задействовать полученные результаты, если таковые имеются, для окончательного выяснения нашими учеными природы массовых заболеваний с целью предотвращения возникновения аналогичных ситуаций в будущем. Следовало бы также рассмотреть возможность установления приоритета советских ученых, что способствовало бы повышению авторитета нашей науки в период перестройки.

По сообщению Зайтлин, попытки установления источника возбудителя вирусных заболеваний, предпринятые спецслужбами США и других стран, в частности, Канады, Великобритании и Франции, ни к чему не привели. Созданная правительством США межведомственная комиссия в составе представителей научных кругов, спецслужб и сотрудников средств массовой информации (?) пришла к выводу о невозможности искусственного создания таких типов вирусов в настоящее время в связи с отсутствием необходимой теоретической базы и сопутствующих экспериментальных методик и технологий. Возможность создания такого типа вирусов в неустановленной лаборатории была исключена с вероятностью 99,9%. Проведенная под благовидными предлогами тщательная проверка известных лабораторий, занимающихся аналогичной или смежной тематикой (за исключением расположенных на территории СССР), показала, что ни одна из них не располагает необходимой теоретической и экспериментальной базой. Учитывая озабоченность партнеров невозможностью проверки лабораторий на территории СССР и связанную с этим настороженность, представлялось бы целесообразным, если это возможно, предоставить зарубежным партнерам требуемые гарантии по дипломатическим или иным каналам, что соответствовало бы проводимой нами сейчас политике гласности.

В ходе обсуждения межведомственной комиссией возможных источников возбудителей была высказана гипотеза об их внеземном происхождении. В частности, обращалось внимание на то, что незадолго до возникновения очагов заболевания произошло сближение с Землей небесного тела с сильно вытянутой апериодической орбитой. Дистанция расхождения была оценена в несколько десятков тысяч километров, что по космическим масштабам оценивается, как весьма близкое. Согласно выдвинутой гипотезе, материал космического объекта мог содержать вирусные компоненты, позднее неравномерно выпавшие на поверхность Земли в северном полушарии, что и послужило причиной локальных эпидемий. Вероятность внеземного происхождения вирусного материала и достижения им поверхности Земли в жизнеспособном состоянии была оценена комиссией в менее чем 0.1%, тем не менее, особое мнение эксперта, выдвинувшего данную гипотезу, было включено в доклад комиссии Конгрессу США. Учитывая малую, но не нулевую вероятность упомянутой гипотезы, а также видимое отсутствие явных источников вирусного материала, представлялось бы целесообразным поручить компетентным организациям АН СССР проверить высказанную гипотезу на предмет ее подтверждения или опровержения.

Следует учитывать, что приведенная выше информация воспроизводится со слов Зайтлин (Цейтлиной) и не может быть в настоящее время подтверждена из других источников. Текстом секретного доклада межведомственной комиссии Зайтлин не располагала и воспроизводила его по памяти на основе многостраничного документа, с которым была ознакомлена лишь однажды. В связи с этим представлялось бы целесообразным предпринять меры по оперативному добыванию текста доклада.

С.П. Корольков

9.6

Шифровальщик унес исписанные пронумерованные листки, а я остался сидеть в вашингтонской резидентуре в клетушке без окон, с перфорированными звукопоглощающими стенами. В голове гудело, да и вне головы тоже гудела аппаратура подавления электронных средств разведки. «Ноги мыть и воду пить». И где она только выкопала это мерзкое выражение? Вспомнил, иначе на что мне такая память. Достоевский, «Униженные и оскорбленные». Интересно бы проверить, смогла бы она читать мои мысли из этого защищенного помещения? И на каком расстоянии она их может воспринимать? Не спросил. Очень многое я не спросил. Не хватило времени.

В мой отчет из ее рассказа вошло очень мало. Я заранее решил, что упомяну только то, что совершенно необходимо сообщить. И уж никак не про чтение мыслей или санскрит. И не про великого вождя в жидком гелии. Все лишнее останется за бортом. Изящество высушенной дистиллированной информации, образец научно-бюрократической прозы — вот все, что от меня требуется и ожидается. Ни эмоций, ни сомнений, ни суждений, ничего этого не надо. В науке то же самое. Человек месяцами, а то и годами мучается, работает, не спит, пробует, ошибается, снова пробует, снова ошибается, спорит с коллегами, ссорится с женой, лечит язву, потом наконец находит или не находит то, что искал, и пишет статью или книгу, где ничего этого нет, и все представляется как красивый, прямехонький путь от гипотезы к ее подтверждению. Впрочем, и жизнеописания так называемых великих людей тоже выглядят как четко проложенная магистральная мировая линия, а не как запутанный лабиринт часто бессмысленных действий и поступков, каковым и является любая, даже великая жизнь.

Мы просидели за столиком всю ночь. Она рассказывала неторопливо и почти спокойно. Двадцать лет — большой срок, и она многое простила. Не только мне, но и другим. Но она не могла простить, что их работы остались в секретных портфелях первого отдела. Они открыли обратную транскриптазу раньше Темина и Бэлтимора, умоляли разрешить опубликовать свои результаты хотя бы частично, но получили твердый отказ, подслащенный обещанием дать Ленинскую премию, хотя и без публикации в печати имен лауреатов. Но и этой премии их лишил Андропов за «синагогу». Иметь в руках верную нобелевку и не получить ее из-за твердолобости тупых держиморд из органов было выше ее сил. Этого простить она не могла. А теперь и я был в числе этих держиморд.

Я ее не прерывал, и уже не старался ни о чем не думать. Просто сидел и слушал, даже вопросов не задавал, потому как она и без высказанных вопросов рассказывала все, что я хотел знать. Но времени все равно не хватило.

Мы выпили на кухне растворимого кофе, она пошла принять душ и переодеться, а я сидел и смотрел в медленно рассеивающийся за окном мрак. Потом дошли до автобусной остановки, попрощались и она ушла, обернувшись всего два раза и не замедляя шага, а я доехал до гостиницы, быстренько принял душ (майка была влажной, а мыться у Инки почему-то очень не хотелось), с наслаждением влез в чистую рубаху, подхватил сумку, заплатил за номер и неторопливо побрел в сторону Публичной библиотеки на углу Пятой авеню и 42-й улицы.

До вылета в Вашингтон оставалось еще несколько часов и я хотел кое-что проверить. Любезная пожилая дама, с любопытством поглядев на меня, вскоре принесла комплект «Успехов физнаук» с 1939 по 1941 гг., где в февральском номере за 1941 год я и нашел следующее, даже не особо удивившись, что тогда в феврале уже знали что будет в марте.

«14-го и 15-го марта 1941 г. опубликованы постановления Совета Народных Комиссаров Союза ССР о присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области науки и за выдающиеся изобретения.

П.Л. Капица, несомненно, один из самых выдающихся физиков нашего времени. Его работы, посвященные созданию самых сильных магнитных полей и изучению свойств вещества в этих полях, давно уже получили мировое признание. Эти работы в своем развитии потребовали создания таких условий, при которых вещество, помещенное в самое сильное магнитное поле, находилось бы при самой низкой температуре. И вот П.Л. Капица строит свою совершенно своеобразную гелиевую машину, которая могла возникнуть только как результат соединения поразительного остроумия конструктора с глубоким знанием физических свойств вещества. Эта машина позволяет Капице получать жидкий гелий дешевым и эффективным способом, благодаря чему в его Институте физических проблем в распоряжении экспериментатора жидкий гелий имеется в таких количествах, в каких он недоступен больше нигде в мире. Построив машину для получения жидкого гелия, Капица приступает к изучению его свойств и быстро открывает «сверхтекучесть» гелия II — свойство, которое делает жидкий гелий самой интересной жидкостью.

Велики и обширны достижения советской науки и техники. И нет ничего более естественного, как то, что поощрение наиболее выдающихся ученых связано с именем величайшего вождя народов, того, чье имя вдохновляет советскую науку, — товарища Сталина.»

С именем величайшего вождя на устах я и улетел в Вашингтон.

Глава 10. Стас. Москва. 1987 год, декабрь

10.1

«Только бы пронесло, только бы пронесло». Когда-то давно об этом заклинала Инка, а теперь был мой черед. Уже почти сутки я то сидел на жестком стуле в холле, то прохаживался по тусклому коридору, то выходил на улицу покурить. Курить уже не моглось, как не моглось сидеть или прохаживаться, но, по крайней мере, это было хоть какое-то занятие.

Почти сутки наш футболист не мог появиться на свет. Очень редко, бесконечно редко, показывался измученный врач, выхватывал взглядом мою вскинувшуюся фигуру, отрицательно качал головой и уходил обратно.

Надо о чем-то думать, о чем-то простом. Вот хоть о недавнем разговоре с Никой. Она догадывалась, что у меня кто-то есть, даже при ее полном невнимании и отсутствии интереса ко мне. На развод она согласилась легко. Я даже подумал, что это сказывается опыт, она ведь однажды уже разводилась. А почему я, собственно, на ней женился? Странно, но эта простая мысль никогда раньше мне в голову не приходила. Почему люди женятся? Двадцать лет назад я бы ответил, не задумываясь — по любви, жить друг без друга не могут. А теперь? Похоже, по самым разным причинам — конечно, многие по любви, возможно даже большинство. А остальные? Оказывается, бывают самые разные мотивы — деньги, слава, квартира, побег из прежней жизни, одиночество… Да и масса всего другого, о чем я и не догадываюсь. Чужая душа – потемки. А своя?

Вскоре после того Нового года у Инки я бежал из родного города Х. Воспользовавшись Светкиным приглашением, я пару раз съездил к ней в гости в Москву на майские праздники и в летний отпуск. Останавливался у них, больше я там никого не знал, но в их доме мне не нравилось. В семье Вареников не было ладу. Старший Вареник приходил поздно, что-то съедал на кухне и ложился спать. Я уходил в отведенную мне комнату и читал привезенные с собой книги. Светка пару раз пыталась нырнуть ко мне под одеяло, когда отец дежурил ночью, но каждый раз мне удавалось ее выдворить. После этого она стала посматривать на меня если не с уважением, то с интересом.

Возвращения в родной город были неприятны. Инка подкарауливала меня после работы и молча шла рядом до троллейбусной остановки. Теперь-то я понимаю, что она должна была чувствовать, читая мои мысли, в которых было все что угодно, кроме нежности. А тогда она меня бесила. Один из коллег похвастался в курилке, что переводится на работу в Протвино, под Серпухов, на только что построенный самый мощный в мире ускоритель. Я почти в шутку попросил его узнать, когда будет на месте, не найдется ли там чего-то и для меня. Месяца через три он написал, что я могу приехать, поговорить с народом и шансы есть, потому как люди нужны. Я отправился в столицу, а оттуда до Серпухова рукой подать на электричке. Меня взяли, я уволился и отбыл, предварительно оформив перевод на вечорку во второсортный московский вуз. Прощание с Инкой я отложил на потом, но этого потом так и не получилось.

10.2

Изредка я наезжал в Москву к Светке, скорее из чувства долга или приличия, чем по доброй воле. Вареник-старший, похоже, свыкся со мной как с потенциальным зятем, и даже иногда беседовал на общие темы. О планах на будущее, о кино, об учебе. Светка бегала в свой институт благородных девиц, где ее без особого успеха обучали иностранным языкам, ко мне больше не приставала и мы даже подружились. Она была неглупая, но очень эгоистичная и холодная. Будь она потеплее, может, в конце концов я и откинул бы однажды одеяло, но она мне всегда казалась ледяной. Выше локтя она была покрыта никогда не сходящей гусиной кожей, как будто однажды сильно замерзла, а мурашки от подкожного льда так и остались. Сочетание этой похожей на вареную курицу бледной руки с вызывавшей тошноту фамилией сделало мои визиты в столицу все менее и менее частыми. После работы я в огромных количествах заглатывал взятые в институтской библиотеке книги, наслаждаясь своей способностью утрамбовывать в мозг такое количество информации, ничего не забывая, хотя и не все понимая. Понимание прочитанного часто приходило позже, но приходило обязательно. Я стремительно умнел, если ума можно набраться из книг. Сейчас мне это совсем не очевидно.

На выставку картин молодых художников в Протвино я попал случайно. Физики решили пообщаться с лириками и меня затащили на вернисаж. В живописи я ничего не понимал, в отличие от поэзии, которая вдруг стала мне близка и понятна, и с этим смирился, но художники оказались интересными ребятами. Особенно выделялась Вероника Ганиева, Ника, эффектная девушка с восточными чертами лица, смуглой кожей и очень черными глазами. Она была полным контрастом Светке, чем, наверное, меня и привлекла. Она меня тоже заметила, мы поговорили, причем она приятно удивила меня самоиронией и грубоватым чувством юмора. Выяснилось, что она на три года меня старше, уже успела побывать замужем и развестись. Ошибки молодости, сказала она смеясь. Ника пригласила меня при случае заглянуть к ней в Москве, что я вскоре и сделал. Ей не пришлось долго уговаривать меня вместе нырнуть под одеяло, и вскоре мы сочетались законным браком.

* * *

В конце коридора появился темный силуэт врача. Он медленно, через силу двигался в мою сторону. «У вас теперь есть сын. А ее больше нет. Мы ничего не могли сделать. Острая сердечная недостаточность».

* * *

Коллеги взяли на себя все траурные хлопоты. Дядя Лены проявил участие, и какой-то человек из хозяйственного отдела ЦК улаживал всякие неурядицы с кладбищем, участком, автобусом и прочим. Я был где-то сбоку. На мне был сын. Сергей. Пяти дней от роду.

(окончание следует)

Share