![]()
Родители выглядели такими довольными и счастливыми, словно уже посмотрели спектакль и он им понравился. Своей святой обязанностью они считали прямо с порога продемонстрировать веру в лучшее. Мол, сейчас всё хорошо, а будет ещё лучше. Таков их девиз. Отчего оптимизм не передаётся по наследству? Мне он, во всяком случае, достался в очень усечённом виде.
[Дебют]Элла Митина
СААРБРЮККЕН
повесть
Моей семье
В детстве у моих бабушки и дедушки было большое старое радио. Таинственное и молчаливое, оно напоминало существо из страшных сказок. Белые круглые ручки по краям пялились выпученными глазами; клавиши-зубы нагло выпирали снизу и норовили клацнуть; матерчатая панель, закрывающая нутро таинственного ящика, напоминала плоское желтое лицо; размашистая надпись «Дружба» смахивала на косую челку великанского чудища. Это сходство с живым существом, да еще слово «Дружба» вроде должны были располагать к приятному общению. Но нет. Радио жило своей отдельной жизнью и глядело враждебно. Правда, его существование зависело от того, повернешь ли ты левую ручку до нежного щелчка, или нет. Тогда оно оживало, начинало что-то бормотать, и я завороженно следила за вертикальной полоской, медленно ползущей по длинным вертикальным линиями с написанными на них названиями загадочных городов. Радио считалось ценной вещью. В крошечном двухкомнатном домике моих бабушки и дедушки, эвакуированных во время войны в Ташкент из Украины, в принципе было мало ценных вещей. К какому-то празднику мой папа получил на работе премию, и они с мамой решили, что на дедушкин юбилей — ему исполнялось шестьдесят — они подарят дефицитную вещь, о которой тот давно мечтал. Таким образом формально радио было собственностью дедушки, но это обстоятельство как-то быстро забылось, потому что моя решительная бабушка сразу постановила: «Не для того ее обожаемый зять Гришенька горбатился на своей работе, чтобы его подарок ширкали и мацали туда-сюда, как не здесь будет сказано, барахло собачье. Пусть вещь стоит и радует глаз. Дольше проживет». Так что своим собственным радио дедушка пользовался нечасто. Но когда приходила я, то уж тут наступал самый что ни на есть повод «ширкать» и «мацать», чем мы время от времени и занимались.
Я и страшилась этого существа, и меня буквально тянуло к нему. Не то, чтобы я была какой-то умственно отсталой и всерьез верила, что радио может на меня наброситься или, не дай бог, укусить. Конечно, нет. Мне исполнилось уже семь лет, осенью я собиралась в первый класс и была продвинутым ребенком. Например, хорошо читала и любимой книгой, к удивлению родителей, была «К охотникам за черепами» популярных в то время в СССР чешских журналистов Иржи Ганзелки и Мирослава Зикмунда. В их книжке мне больше всего нравились картинки, вернее, фотографии, сделанные самими путешественниками. На одной из них Ганзелка и Зикмунд стоят голые по пояс, а перед ними воткнуты в землю палки с насаженными на них черепами. Путешественникам, судя по всему, было нисколечко не страшно, потому что они улыбались беззаботно и даже победительно: вот, мол, сколько черепов мы добыли, а можем и еще! Была фотография большой хижины. На полу в ней сидели широкоскулые мать с мальчиком и настороженно глядели прямо на меня. Нет, с этими бы я не хотела дружить. А вдруг они тоже захотят мой череп насадить на палку? Был и снимок аборигена с раскрашенным лицом и венком на голове непонятно из чьих перьев, может даже, жар-птицы.
Кроме замечательной книжки Ганзелки и Зикмунда мне неожиданно нравился мамин журнал «Вестник оториноларингологии» (мама была врач ухо-горло-нос), напечатанный на серой, папиросной бумаге, в котором, наоборот, из картинок были только носоглотка в разрезе и чей-то нос в профиль с поясняющими надписями под ними, которые ничего не проясняли, а только все запутывали. Из «нормальных» детских книг я обожала «Сказки братьев Гримм». Книга, помню, была такая огромная, что страницы приходилось переворачивать только лежа на полу.
Радио, однако, занимало отдельное место в моей жизни. Когда на выходные меня приводили к бабушке и дедушке, я первым делом бросалась к старому ящику. Дедушка снимал с него расшитую льняную салфетку, ставил рядом маленькую табуретку, я нетерпеливо усаживалась, как пилот перед приборами самолета, и принималась медленно крутить левую ручку. Черная продольная полоса при этом начинала выступать из края радио и медленно плыла по горизонтальным линиям, притормаживая у названий городов. Эти-то названия и нравились мне больше всего. Я произносила их по слогам, смакуя двойные гласные и согласные, перекатывая во рту, как шарики: Га-а-га, А-а-хен, Брюс-сель, Сап-по-ро, Ку-ала— Лум-пур, Са-ар-брюк-кен. Саарбрюккен. Он был для меня самым загадочным. Городом, которого просто не могло существовать. Кто, скажите на милость, из нормальных людей мог произносить все эти двойные буквы? Я в конце концов все же научилась, но на это ушло немало времени. Но, конечно, такие города могли существовать только в сказках братьев Гримм. Я представляла Саарбрюккен так: посреди города течёт длинная извилистая река, а по ней плывут корабли с парусами; по берегам лепятся фахверковые разноцветные — красные, желтые, зеленые и розовые, домики с балконами, увитыми цветами. Вдали темнеет густой лес, а в нем живет Серый волк. Красная Шапочка поутру спешит к своей бабушке, живущей на опушке этого самого леса. Терзаясь между собственными фантазиями и реальностью, я пытала дедушку:
— А этот Саарбрюккен по правде есть?
— Конечно.
— А ты там был?
— Нет.
— И даже когда в плену был, тоже не был?
— Глупая. Это ж плен, а не туристическая поездка.
— Ну, мало ли. А мы с тобой туда поедем?
— Я уже никуда не поеду. А вот ты поедешь. Вырастешь и поедешь.
Ха, поеду я, как же. Я вообще, кроме Ташкента и Ферганы, нигде не была. А тут Саарбрюккен!
— Деда, а где он находится?
— В Германии, на границе с Францией.
— А на поезде туда можно доехать?
— Можно. Но, солнышко, не получится просто сесть и поехать в другую страну, в ту же Германию, например.
— Почему? Почему мы не можем поехать? Дорого стоит? Но у меня в копилке уже есть целый рубль!
Дедушка смеется.
— Долго объяснять. Но так уж у нас в стране устроено, что человек не может просто сесть в поезд и поехать в какую хочешь заграницу. Надеюсь, когда-нибудь… Может, железный занавес упадёт. А может, и что-то изменится. Хотя, шансов мало. Ну, тебе про такое пока рано думать.
И, хотя, откровенно говоря, я не очень понимала, на что дедушка намекает и почему некий занавес из железа когда-нибудь упадёт, я ему верила безоговорочно. Во-первых, дедушка всё на свете знает, и тому неопровержимое доказательство — его шишка на лбу. Я такой ни у кого не видела. И шишка эта вовсе не потому, что дедушка упал или ударился. Нет, она была всегда и совсем не болит. Бабушка, когда сердится, уверяет, что дедушка «шибко умный», и это мозги не умещаются в его голове и вылезают наружу. Но дедушка действительно очень умный. Только посмотреть, сколько газет он в день прочитывает, так сразу все вопросы отпадают. Он сидит на стуле у окна, спина прямая, нос длинный, у переносицы горбинка, очки в круглой черной оправе. На лысой большой голове, сплошь усеянной желтыми веснушками, ни одного волоска. Он читает газету «Правда» как пьесу, находясь в постоянном внутреннем диалоге с её содержанием. Он то саркастически усмехается прочитанному, то вздыхает, то посмеивается, а то и произносит загадочно: «Ну-ну, интересно будет на это посмотреть», или «Вы сами-то в это верите?». Сейчас по радио и в газетах только и говорят про какой-то там съезд партии, на котором Хрущев обещал, что «советский народ будет жить при коммунизме». Бабушка ворчит, что для дедушки коммунизм давно наступил, потому что он и так ни черта не делает, а при этом неплохо живет. Чтение дедушкой периодической прессы очень сильно раздражает бабушку. «Что ты нашел в той газете? — кричит она из другой комнаты, яростно взбивая подушки на железной кровати с высокой металлической спинкой, похожей на прутья забора. Кажется, бабушка не взбивает, а избивает пуховые подушки, выливая на них всё негодование, накопившееся на «лайдака» мужа. Дедушка закатывает глаза к потолку и бормочет молитву: «Благословен Ты, Господь наш, Владыка вселенной, что Ты не создал меня женщиной». Он говорит её на древнееврейском, но я уже знаю перевод. Мне молитва кажется немного обидной, поскольку я догадываюсь, что тоже когда-нибудь стану женщиной, но делаю вид, что ко мне это не относится.
Бабушка в другой комнате не унимается: «Да на что тебе те газеты? Хочешь знать, сколько удоев с одной коровы надоили? Ну, так я тебе скажу! На сто процентов больше, чем вчера. Бедная корова! Её-таки задоили насмерть! Что это за новости, я умоляю вас! Иди лучше помоги с посудой».
Кухня у дедушки с бабушкой находится во дворе, в отдельной пристройке, и таскать туда-сюда чашки-тарелки в большом эмалированном тазу, при этом спускаясь и поднимаясь с трех ступенек крыльца, конечно, удовольствие маленькое. Поэтому бабушка всегда норовит кого-то пристроить к работе. Но дедушка, услышав очередной бабушкин призыв «поднять зад и наконец хоть что-то сделать», немедленно перестает слышать и становится ещё более глухим, чем обычно. Бабушка мечет громы и молнии, посылая все проклятия на его голову. «Пусть он уже превратится в люстру, — патетически, обращается она неизвестно к какому Верховному судье, — днём висит, а вечером горит!» Это страшное идишское проклятие я тоже уже выучили наизусть и оно меня нисколько не пугает, а дедушку тем более, поэтому бабушка посылает лучи гнева в атмосферу скорее по привычке, не надеясь на их исполнение.
Иногда я вызываюсь помочь. Собственно, я всегда готова тащить эти тарелки, глубокие, как океан, и серебряные ложки и вилки, тяжеленные, как сундуки с добром. Они весят по сто килограммов каждая. Но бабушка так затюкала меня своими предостережениями, ежеминутными «ой, не урони», «смотри под ноги», и «иди осторожно, а то будет, как в прошлый раз», что я помогаю неохотно, из уважения к бабушке, которую, конечно же очень люблю. В прошлый раз, когда я нечаянно засмотрелась на скворца с длинным жёлтым клювом и жёлтыми злющими глазами на вершине орешины, я споткнулась и кокнула сразу два блюдца. Что было! Какие только ругательства ни сыпались на мою голову. И «я хочу оставить семью без посуды», и «у меня в черепной коробке что угодно, только не мозги». Бабушка застращала меня так, что теперь я помогаю, что называется, без огонька: иду еле-еле, нога за ногу, лишь бы не упасть. Теперь мне бабушка доверяет только свои драгоценные серебряные ложки и вилки, которые ни при каких обстоятельствах не разобьются.
«Серебро» — предмет бабушкиной гордости. Его достают по особым дням из самого нижнего ящика буфета. Приход любимой внучки тоже считается особым случаем. Эти столовые приборы когда-то были бабушкиным приданым. К сожалению, я никогда не додумалась поинтересоваться, каким образом в их бедной семье в украинском городке с пышным названием Александрия появилось такое богатство. Массивные столовые предметы, возможно, прежде принадлежали какому-то родовитому семейству, на что указывала затейливая анаграмма «АПГ» посреди черенка, изящные чернёные цветы и лепестки вокруг, а также витиевато выведенная дата «1910 год» на обратной стороне. Но ещё более обидно, что я никогда не спросила, как сохранились они у бабушки с дедушкой, когда те бежали от немцев из Украины в далекий Ташкент в июне 1941 года. Добирались они почти месяц — под бомбёжками, бесконечными остановками в пути и пересадками на другие поезда. По дороге моя пятнадцатилетняя мама заболела брюшным тифом и чудом не умерла. И вот я впоследствии не раз удивлялась: неужели, перетаскивая тяжеленные тюки с добром с поезда на поезд, бросаясь на землю во время налётов, судорожно ища докторов и лекарства для мамы, они, как самое дорогое берегли именно эти стопудовые столовые приборы? Но, может, они надеялись в Ташкенте обменять их на что-то более ценное из еды и вещей? Наверняка. Но ведь не обменяли же и не продали, хотя бедствовали и скитались по углам, пока их не приютила добрая семья Садыковых, отдав им одну из комнат в своём не таком уж просторном доме. Теперь бабушка любит говорить, что всё завещает мне и моей старшей сестре Любе, когда «наступит час». Я разговоры про этот «час» терпеть не могу и всегда от них увиливаю. Но вопрос, почему всё же бабушка так истово держалась за своё приданое, не оставлял меня долгие годы. Потом поняла: вероятно, это была последняя ниточка, связывающая её с домом, которого больше не было, с детством и молодостью, сгинувшими безвозвратно, где веками царил простой и понятный порядок вещей, заведенный когда-то предками в её местечке, но в одночасье сметённый ветром революции, двумя войнами, эвакуацией в чужие края и вечным страхом новых перемен, которые всегда оказывались к худшему. И ещё они служили напоминанием той поры, когда бабушка была ещё не бабушка, а молодая и улыбчивая девушка с ямочками на щеках и весёлыми кудряшками, спадающими на ясный лоб из-под платка. Тогда её ждало завидное будущее с рыжим парнем Яшей Барским из состоятельной торговой семьи, а его нелепая шишка на лбу казалась милой и немного смешной.
Но нет уже на свете ни бабушки с дедушкой, ни мамы с папой, и некому задавать вопросы, а неуклюжие и уже слегка «покоцанные» (бабушкино выражение) от времени и бесконечных переездов, ложки и вилки, лежат теперь у меня в кухонном ящике, я редко ими пользуюсь (уж больно громоздкие) и, думаю о том, что, когда наступит час, они перейдут к моему сыну и его детям.
Но пока что бабушка тащит из кухни полный таз с вымытой посудой, одновременно поглядывая в мою сторону и ворчливо предостерегая: «Да не беги ты! Не девчонка, а чёрт с рогами. Не можешь, что ли, идти как человек?». Но я не «человек», спокойно идти не умею, и, перепрыгнув сразу через две ступеньки крыльца, влетаю в прихожую, сваливаю на стол проклятое «серебро» и бегу к дедушке в комнату.
Завидев меня, он откладывает газету и смотрит добрыми, терпеливыми глазами. Он знает, что сейчас будут вопросы. Не про Саарбрюккен, так про плен. Да, дедушкин австрийский плен во время Первой Мировой войны, вернее, необыкновенная встреча, случившаяся в плену, меня ужасно волнует и притягивает своей исключительностью. Ну, и тем, что всё это было именно с моим дедушкой, а, значит, немножко со мной. Я уже знаю эту историю наизусть, но холодок необъяснимости всякий раз не покидает меня и заставляет снова и снова просить дедушку рассказать всё с самого начала. Вдруг он что-то упустил?
— Деда, а как ты очутился на войне?
— Я не очутился, меня забрали солдатом.
— А ты что, обязательно должен был идти?
— Конечно. Меня никто и не спрашивал. Когда война — так всегда бывает.
— Ну, ты же мог сказать, что ты молодой и тебе неохота. Ведь тебя могли убить!
— Да, вполне могли.
— Но ты бы тогда не встретил того русского, правда?
— Конечно. И тогда про что бы мы с тобой сейчас говорили? — смеется дедушка.
— Ой, точно, — спохватываюсь я, — ну, давай, давай, рассказывай. Тебя взяли на войну и вот через год…
Тут я делаю драматическую паузу, давая дедушке возможность подхватить.
— …а через год я оказался в плену у австрияков. Они ж против России воевали.
— Но ты был в лошадином полку? — уточняю я.
— В конной дивизии, — поправляет дедушка. — Меня легко ранили, я упал с лошади и оказался в плену.
— Когда? Когда это было, помнишь?
— В августе 1915 года в Бресте.
— Так давно? И ты все равно помнишь?
— Ну, как такое забыть.
— А тебя в плену пытали? Фашисты всегда пытают наших пленных.
— Конечно, там был не санаторий. Австрийцы те ещё мерзавцы, но меня всё же не пытали. Хотя наших пленных там за людей не считали. На самые тяжелые работы отправляли. Но мне ещё повезло — я работал санитаром в госпитале. Здоровый был бугай, таскал раненых, вот и выдержал этот ад. Но сколько там русских солдат умерло в госпитале — не сосчитать! Заражались от больных всякими болезнями и никто нас не лечил, плевать австрийцам было на пленных.
Тут дедушка задумался и уставился в окно. Там, совершая головокружительный прыжок с забора на орешину, а с неё на землю, мягко опустился Кот. Этот уличный бродяга частенько захаживал к нам. Мы к нему привыкли и даже дали эту незатейливую кличку. Никогда после я не видела такого окраса, как у этого чуда природы. Весь белый, а голова чёрная. Если кот оказывался в тени, то чудилось, будто у него есть только туловище. Такой вот кошачий всадник без головы. В данный момент, яростно отряхиваясь, словно его облили водой, Кот решительно направлялся в кухню, где, как ему было хорошо известно, хозяйничала бабушка. А та, несмотря на ворчливый и даже грозный вид, частенько подкармливала попрошайку. Завидев на пороге непрошенного гостя, бабушка замахнулась на него полотенцем: «Опять ты здесь, бездельник этакий? Явился? А иди-ка лучше мышей налови. Будет тебе и обед и ужин, наглая твоя морда!». Кот согласно кивнул чёрной башкой, при этом и не думая уходить, и вопросительно глядел на бабушку, мол, кончай трепаться, гони жратву. Бабушка, конечно, послала на его голову очередное идишское проклятие: «Чтоб ты жил, да недолго!», но, махнув рукой, словно её вынудили сделать доброе дело, бросила попрошайке кусок чего-то. Тот прямо на лету жадно схватил дармовщину, а, проглотив, сразу же отправился назад к орешнику, лениво помахивая белым хвостом и вихляя тощим задом.
Глядя на Кота, дедушка засмеялся.
— Ох, хорошо быть наглецом. Всегда сыт, и пьян, и нос в табаке!
Меня моральные качества Кота вообще не волновали.
— Ну, пожалуйста, что там дальше было?— нетерпеливо дергаю я деда за рукав.
— Ну, что было? Вначале австрийцы меня взяли в плен, а потом русские взяли в плен австрийцев, и я какое-то время ещё оставался с австрийцами. В то утро нас, как обычно, построили в колонну и погнали на работу. Идём, значит, все одеты в синюю австрийскую форму, усталые, хмурые. Ничего хорошего ни этот, ни следующий день нам не сулят. И вдруг видим русский санитарный отряд. Стоят, на нас смотрят. Все в сером обмундировании, сапоги высокие кожаные. Я смотрю на них и как будто не вижу. Зачем они мне? Вдруг кто-то тронул меня за плечо, уж и не помню кто, может, кто из товарищей, а может, конвоир. Я поднял глаза и вижу, мне показывают на одного из русских. Тот пристально глядит на меня. Вижу, он сильно удивлён. Я тоже, конечно гляжу. Мы встретились взглядом и в ту же минуту, в одно мгновение поняли, что мы похожи. Нет, мы не просто похожи, мы двойники! Не могу описать тебе моё потрясение. Я будто в зеркало себя увидел. Он тоже в очках, и нос у него такой же, и фигура. Взгляд умный, оценивающий, цепкий. Смотрит на меня, будто рентгеном просвечивает. Вообще, — я потом часто думал о нём — было в его лице что-то особенное, я бы сказал, значительное, что очень отличало его от других солдат, да и от меня, конечно, тоже. Я парень был простой, хоть и реальное училище закончил. Книжками никогда особенно не увлекался, но умных и образованных, конечно, повидал. Вот и у этого русского парня из санитарного отряда лицо было как у студента, который серьёзной наукой занимается и намерен в будущем сделать великие открытия. Хотя, может он был художником. Или музыкантом. Или книжки писал. Я этого, конечно, не знаю. И никогда уже не узнаю. Но всё же мы были похожи, как родные братья. И даже больше, чем братья — как близнецы. И тут на нас стали поглядывать товарищи моего двойника. Смотрят, перешёптываются, показывают на нас пальцами. Все заметили наше сходство. Но скоро нас погнали дальше, я оглянулся, помахал ему рукой, и мы в последний раз пристально посмотрели друг на друга. Что нам оставалось? Я был пленным, мы не могли по своему желанию подойти да познакомиться. Нас увели и больше мы никогда не виделись.
Дедушка надолго умолк, видимо, вспоминая свою необыкновенную встречу.
— Деда, как думаешь, а он, этот твой двойник, тебя помнит?
— Думаю, да.
— А он тебя ищет?
— Глупенькая! Откуда же я знаю? Да и как он меня найдёт? И жив ли он вообще после всех передряг, что на нашу голову сыпались все эти годы? Кто знает. Может, и умер уже, как тысячи других солдат на той или следующей войне. Это мне неведомо.
В который раз меня завораживает эта почти сказочная история. Став взрослой, я возвращалась к ней мыслями много раз. И часто пыталась понять: как вышло, что на огромной Первой мировой войне, на которую были брошены миллионы солдат российской империи; на сотнях километров Восточного фронта австро-венгерской армии, растянувшегося на территории Западной Украины и юго-восточной Польши, мой еврейский дед должен был попасть в плен, оказаться в Бресте и именно там встретить своего двойника? Может, и эта страшная война, в которую были втянуты почти все мировые державы, затевалась именно ради этой встречи? Чтобы воочию явить то редчайшее явление природы, которому есть немало объяснений, но ни одного убедительного? Кто он был, этот двойник? Дедушка заметил в его лице что-то особенное, какую-то печать избранности. Так кем же он стал, этот таинственный дедушкин дублер? Чего добился? Стал ли знаменит или давно исчез с этой земли, попав в водоворот многочисленных катаклизмов, выпавших на его век? А, может, просто умер в своей постели от какой-то болезни? Я пыталась найти разгадку. Потом нашла. Разгадка оказалась удивительной. Но о ней немного позже.
Мой же дедушка ничем особенным не прославился. Его отец, мой прадедушка Абрам Барский, до революции был именитым горожанином, купцом второй гильдии, что по тем временам считалось весьма почётно, а среди евреев вообще явление не частое. Был мой прадед человеком дельным и весьма состоятельным. Все пять его сыновей получили хорошее образование и отлично устроились в жизни. Кроме моего деда, который так и не закончил университета. Вначале он работал в чайном магазине своего отца в Александрии, а после, когда в революцию магазин реквизировали, дедушка и его отец продолжали работать в этом же магазине продавцами, в одно мгновение потеряв и деньги, и положение в обществе. Дед Абрам умер перед войной, а мой дедушка и в эвакуации в Ташкенте продолжал работать продавцом. То есть жизнь его сложилась весьма прозаически. Но плен, встреча с двойником и рассказы про Саарбрюккен, делали его в моих глазах кем-то особенным, ни на кого не похожим.
Конечно, своими знаниями я должна была с кем-то поделиться. Кто-то должен был восхититься этой историей, заразиться моей мечтой о поиске дедушкиного двойника и поддержать идею путешествия в сказочный город Саарбрюккен.
Вначале я пыталась рассказать обо всем этом своей старшей сестре Любе. И хотя я предполагала, что семь лет уже вполне солидный возраст (всё же не шесть, как в прошлом году), что я уже очень скоро пойду в школу и потому не могу считаться маленькой, Любе всё равно было уже почти тринадцать, и между нами лежала непреодолимая пропасть величиной в пять с половиной лет. Я была мелочь, тощая Тюлька (домашнее прозвище) которую, как презрительно говорила сестра, «из-за швабры не видно», а она симпатичная барышня с толстой косой и ладной фигуркой. Люба, круглая отличница и пионерка, перешла уже в шестой класс. К тому же она училась в музыкальной школе, играла прелюдии Баха и сонатины Бетховена и в добавление ко всему прекрасно рисовала. Все эти её умения и солидный возраст (почти тринадцать!) находились на какой-то запредельно далёкой для меня высоте. У сестры были школьные друзья, домашние задания по математике, конкурсы рисунка и игры на фортепиано, экзамены по сольфеджио и музыкальной литературе. К Любе частенько приходили ребята из её класса, но, когда я пыталась послушать их интересные разговоры, сестра без церемоний выставляла меня за дверь, и для ускорения процесса, подталкивала в спину, приговаривая: «Иди-иди, не путайся тут среди взрослых, а лучше почитай свой любимый «Вестник оториноларингологии». Потом расскажешь, что там поняла, доктор ты наш». И, поглядывая на одноклассников, заливалась звонким смехом от собственной удачной шутки. Нелюбовь сестры ко мне (хоть её звали именем, которое, как минимум, предполагало терпимость) можно легко объяснить. До целых пяти с половиной лет она была единственным ребенком в семье, самой любимой девочкой у мамы с папой и бабушки с дедушкой. И вдруг в одно прекрасное, а, скорее, ужасное, утро, счастье её закончилось, потому что непонятно откуда принесли в одеяле маленькое существо женского пола, орущее ночи напролёт. При этом красную девчонку все целовали, обнимали и называли ангелом. Люба решила, что мама просто сошла с ума! Она не могла поверить, что этот ад будет продолжаться вечно, что теперь её собственная жизнь навсегда связана с кошмарной сестрой, а её, Любочку, принцессу и красавицу, все забыли, и она больше не мамина малышка и не единственная на всем свете. Такое невыносимое существование допустить было никак нельзя. И как-то раз, когда девчонка в очередной раз принялась требовательно кричать, а мама была на кухне, Люба подошла к кроватке, несколько минут молча глядела на неё, потом взяла с дивана большую подушку и осторожно положила малышке на голову. Та неожиданно притихла. Люба затаила дыхание. Она хотела посмотреть, что будет дальше, увидеть как долго эта маленькая негодяйка продержится. Но тут пришла из кухни мама, с криками стащила подушку и ею же отшлепала Любу. Мало того, она еще и пригрозила, что в следующий раз за такое Люба вообще, то есть никогда-никогда, не получит ни одной конфеты, ни одного петушка на палочке, не пойдет во двор играть с ребятами и её не отпустят ни в какие гости ни к каким подружкам. Такого моя старшая сестра вытерпеть уже не смогла и решила, что будет плакать до тех пор, пока все не бросятся ее утешать. Но мама выставила Любу за дверь, велела пойти в угол и там как следует подумать над своим поведением.
И теперь Люба устраняла несправедливость, причинённую ей когда-то в детстве и уже сама наказывала младшую сестру как могла и сколько могла.
К тому же про дедушкиного двойника она и сама прекрасно знала, но эта история, как и радио с его Саарбрюккеном, её совершенно не волновали. «Зачем, — рассуждала она, — мечтать о городе, в котором всё равно никогда не побываешь? Думать нужно о чем-то нормальном». Например, быть лучшей в классе или в музыкальной школе, или в кружке рисования, и чтобы все тебе завидовали и восхищались. Ещё она хотела уговорить маму отрезать ей косы, сделать короткую стрижку, чтобы таким образом стать окончательно похожей на знаменитую артистку Людмилу Целиковскую. Действительно, было в их облике что-то общее: круглое лицо, кудряшки на лбу, длинные брови вразлет, взгляд из-под слегка припухших век, пухлые губы, ровные мелкие зубы. Правда, лицо актрисы озаряли невыразимо прекрасная лукавая улыбка и кокетливый взгляд лучистых глаз, которых, увы, не было у моей сестры. На всех наших семейных фотографиях Люба глядит хмуро, без улыбки, словно недовольна моим вечным присутствием. Интересно, что когда сестра выросла, она так и не остригла свои прекрасные длинные волосы, но зато стала настоящая красавица, хоть больше и ни капли не походила на Целиковскую. И по-прежнему почти никогда не улыбалась.
Словом, с Любой поговорить серьёзно было нельзя. Но однажды она неожиданно сменила гнев на милость и позвала «погадать у попугая». Дело в том, что возле нашего дома на маленькой оживлённой площади с самого утра собирались нищие, уличные музыканты, продавцы вкусностей. Был там, например, старенький узбек с жидкой бородкой и коричневым от солнца лицом. Он сидел на корточках прямо на земле, а перед ним на тряпице были разложены лучшие в мире сладости — карамельные подушечки парварды и круглая сладкая воздушная кукуруза. Её, кстати, многим моим подругам не разрешали покупать, стращая рассказами, о том, что изготовители придают ей форму шара, катая подмышками. Еще были солёные шарики курта из творога и глянцевые петушки на палочке. Площадь выходила на маленький базарчик. У базарчика не было названия, в отличие от больших Алайского, Чорсу или Паркентского, но сюда всё равно весь день тянулся народ. Так что у обитателей площади клиенты не переводились. Среди нищих мне особенно запомнился один — безмолвный слепой в военном кителе, худой и высушенный, как ствол дерева. Перед ним на земле стояла пыльная кепка для милостыни, а рядом притулилась фанерка с навеки выжженной паяльником надписью: «Подайте пожалуйста слепому. У меня сегодня день рождения». Мне было жаль бедолагу и я частенько выпрашивала у мамы копейку, чтобы несчастный мог хоть что-то купить себе в такой торжественный день. Пока однажды Люба не открыла мне глаза: «Ты что, совсем дура? — спросила она, строго глядя на меня, — не понимаешь, что у человека только один раз в году бывает день рождения? Этот нищий просто всех обманывает. На жалость бьёт, придурок. Рассчитывает, что каждый день мимо проходят другие люди и не догадаются, что фанерка-то всегда одна и та же!». В этот момент в комнату вошла мама, обняла нас обеих и сказала: «Конечно, Любочка, день рождения бывает только раз в году. Но этот человек такой несчастный, такой одинокий и никому не нужный, что давайте сделаем вид, будто ему верим и просто дадим несколько монет».
Другим постоянным персонажем на площади был одноногий мужик с гармошкой, в тельняшке с разорванным воротом и широких потрепанных штанах. Я любила слушать, как он поёт. Особенно мне нравилась песня «Разлука ты, разлука, чужая сторона», которую он пел неожиданно высоким, чистым голосом. У мужика было заостренное, как лодка, лицо и длинный тонкий нос. И сам он, весь вытянутый вверх и высокий его голос, казалось, плывут где-то над головами людей, рассекая невидимые равнодушные волны. Мужик пел «Разлуку» без всякого надрыва, отчего песня звучала ещё печальней. «Никто нас не разлучит, лишь мать сыра земля», — выводил он, с такой силой растягивая меха гармошки, словно хотел их порвать. Слова о чужой стороне меня особенно волновали. Что это за чужая сторона? Как она выглядит? Ведь именно там, по идее, находился и дедушкин плен, и загадочный Саарбрюккен. Да, в неведомые края смутно уносилась моя беспокойная душа, убеждённая, что именно там, за морями, горами и лесами находится всё самое прекрасное и необыкновенное, совсем не похожее на мою жизнь, в которой один длинный день сменял другой.
Рядом с мужиком с гармошкой на перевёрнутом фанерном ящике сидела старая цыганка в длинной цветастой юбке, из-под которой выглядывали грязные узбекские шаровары. Цыганка держала привязанного за лапку большого нахохленного попугая с оранжевой грудкой, зелёными крыльями и сильно загнутым костяным клювом. Попугай поглядывал на окружающих злобными круглыми глазами. Наверное, ему осточертели люди с их неуёмным стремлением узнать будущее. Попугай работал прорицателем. За пять копеек цыганка совала ему под нос (вернее, под клюв) длинный ящичек с картонками. На них-то неровными, корявыми буквами и были начертаны заветные пророчества. Они излагались в загадочной, туманной форме и оставляли широкое поле для толкования. Например, однажды соседка тётя Зина пришла к нам чрезвычайно взволнованная и поделилась с мамой попугайским предсказанием: «Мрак рассеется и из-за туч покажется солнце». Сын тёти Зины сидел в тюрьме за растрату казённых денег, и в этом намеке женщина усмотрела надежду на пересмотр дела её ни в чем не повинного, как она уверяла, мальчика. Мама, помню, тётю Зину очень утешала, гладила по плечу и неуверенно поддакивала, мол, «в этом предсказании что-то есть», а сама, закрыв за ней дверь, тяжело вздохнула: «Блажен, кто верует! Тепло ему на свете».
Однако народу нравилось разгадывать пророчества попугая в свою пользу и бизнес цыганки процветал вполне успешно.
В тот день я стояла возле мужика с гармошкой и в который раз заворожённо слушала его «Разлуку». Вдруг появилась Люба. Она держала в руке красный петушок на палочке и, увидев меня, показательно откусила ему голову. Я проглотила слюну. О том, чтобы она поделилась со мной или хотя бы дала лизнуть сладкое чудо, я и не мечтала. Но Люба неожиданно протянула безголового петушка: «Можешь откусить. Только совсем чуть-чуть». Я торопливо куснула хвостик, окончательно лишив петушка каких-либо видовых отличий. Но чудеса продолжались. Забрав палочку с остатками леденца, Люба, подумав пару минут, неожиданно и, как бы равнодушно, бросила: «У меня есть пятачок. Хочешь, погадаем?». Во мне сразу проснулся прадедушка Абрам, купец второй гильдии, и я решила поторговаться.
«А чьё будет гадание — твоё или мое? Давай, моё!» И Люба неожиданно согласилась. Видно, у неё в этот день было хорошее настроение или, может быть, она собиралась как-то в дальнейшем использовать свою доброту, например, попросив взамен не ябедничать маме, если я увижу, что она опять таскает конфеты из коробки, припрятанные для гостей. Забыла сказать, что Люба была страшная сладкоежка. Короче, дальние планы сестры были мне неведомы, но только она весело махнула рукой: «Чёрт с тобой. Пусть будет твоё гадание. Заодно узнаем поедешь в свой идиотский Саарбрюккен или нет?»
Цыганка получила от Любы деньги, которые сразу волшебным образом исчезли в обвислом кармане её потрепанной юбки. Равнодушно взглянув на нас, тётка привычным жестом подхватила попугая поперек туловища, словно он был курица, а не заморская птица, поставила прямо на ящик с картонками, и попугай принялся быстро-быстро перебирать их загнутым клювом, пока не выхватил верную. Цыганка забрала картонку и протянула нам. «Литеть тибе высако, падать ниско. Сваё щастье найдешь в дальних краях», — серьёзно, подчеркивая каждое безграмотно написанное слово, прочла Люба. Потом поглядела на меня с полнейшим презрением, словно отделяя, меня, глупую, от себя, всё знающую, громко и зло захохотала: «Смотри, чтоб голова не закружилась, когда будешь литеть высако, и не отшиби попу, если придется падать ниско. Тут ещё про счастье в дальних краях. Ах, да, я совсем забыла! Мы ж через два дня в Фергану едем — вот тебе и счастье, и вот тебе дальние края». Любе, видно, уже надоело быть хорошей и она снова превратилась в обычную вредину. Я не знала, расстраиваться или нет, кому верить — цыганке или Любе, которая так жестоко вывернула наизнанку напророченные попугаем слова. И, не найдя, что ответить, от обиды побежала домой. Нахлынувшие слёзы лились сами собой, скатывались на шею и текли двумя ручейками под сарафан. На жарком солнце они быстро высыхали, оставляя неприятную соленую дорожку. Тыльной стороной ладони я на бегу вытирала влажные свидетельства моих страданий. «Ну, погоди, — мстительно думала я, — вот вырасту, поеду в Саарбрюккен, а тебя, противная Люба, с собой не возьму. Даже не проси! И в сказочный лес не возьму. И на кораблике по широкой реке буду кататься без тебя. И цветочки на балконах в Саарбрюккене тоже буду рассматривать сама. А когда найду дедушкиного двойника, вообще не скажу ему, что у меня сестра есть. Будешь знать!». Я бежала мимо вишневого дерева, на которое частенько залезала в минуты душевных невзгод, да и в хорошем настроении тоже. Но сейчас у меня не было сил взбираться ни на какое дерево, и я сразу нырнула в подъезд. Дома родители собирались в дорогу. Мама взглянула на мою чумазую физиономию с грязными подтеками и только вздохнула. Велела идти мыться и идти за стол есть блины со сметаной и мёдом. При упоминании блинов настроение у меня улучшилось, и я на время забыла страшную обиду, нанесённую сестрой. Всё равно и до отъезда, и в дороге мы с Любой успеем поссориться ещё раз сто.
В Фергане жили папины родители, дедушка Лёва и бабушка Нюся. Во время войны они тоже эвакуировались из Украины. Но после так и осели на новом месте, тем более, что возвращаться всё равно было некуда. Их дом в Виннице сожгли фашисты, а гостеприимную Фергану, этот благословенный город в долине Тянь-Шанских гор с прямыми и широкими улицами в центре и маленькими домами по окраинам, они полюбили. Папа после фронта тоже вернулся в Фергану, а когда закончил в Ташкенте Политехнический институт, то попросился сюда на распределение. В Фергане он познакомился с моей мамой. Она тоже работала здесь после окончания медицинского института. И иногда мне страшно было подумать, что было бы, если бы маму направили, скажем, в какой-нибудь Андижан или Самарканд и там она встретила кого-то другого, не моего папу? Значит, я была бы не я, а другая девочка, у которой не было бы ни таких родителей, ни таких бабушек с дедушками, ни даже сестры Любы. Впрочем, вопрос с сестрой был единственным, который в этой необъяснимой цепочке событий не вызывал сожаления. Может, другая сестра была бы добрее. Размышлять об этом я, конечно, долго не могла, потому что в детстве вообще ни о чём долго не можешь думать. Новые радости и новые огорчения, постоянно сменяя друг друга, не оставляли времени на философские мысли и ненужные предположения.
Мой ферганский дед Лева, как и мой папа, был молчуном. Он говорил так мало и так редко, что теперь, по прошествии многих лет, я навряд ли вспомню его голос. Обычно, если ему что-то не нравилось, он хмурил брови, его тёмно-синие глаза становились совсем тёмными, и он, ни говоря ни слова, выходил из комнаты. Если уж дед бывал чем-то сильно недоволен, то ноздри его тонкого носа, раздувались, и тогда он вначале хмурил брови, потом удивленно поднимал их, затем снимал очки и начинал яростно протирать подолом пижамной полосатой куртки. Но обычно дело до протирания очков не доходило, дед стойко держал нейтралитет в различных семейных конфликтах и вообще, в его доме, в отличие от моих ташкентских бабушки с дедушкой, были тишина и покой. Дед Лёва никогда не воздевал очи к небу и не благодарил Создателя за то, что тот не сделал его женщиной. Он жил своей обособленной жизнью и укрывался в дальней комнате, где слушал «голоса». Слушал он их по радио «Урал», громоздкому ящику, который непонятно почему не казался мне ни таинственным, ни страшным. Дедушка время от времени громко восклицал то «Слава Богу!», то «Наконец-то», а то и «Вы подумайте!». Его любимой радиоволной, которую в Советском Союзе нещадно глушили, была «Коль Исраэль — «Голос Израиля». Её новости он и комментировал, хотя об этом мне стало известно только, когда я подросла. Однажды дед Лёва вышел из комнаты и торжественно объявил: «Они-таки доставили этого негодяя Эйхмана в Израиль и казнили. Ой, молодцы!». Родители переглянулись, и перешли на шёпот, как всегда, когда обсуждали «голоса». Они наперебой восхищались могущественным Моссадом, который, оказывается, выкрал в Аргентине и тайно доставил в Израиль нацистского преступника Адольфа Эйхмана, где его судили и казнили. Мама с папой еще долго толковали про героический поступок этого таинственного дядьки Моссада, но мне надоело слушать и я убежала во двор.
Бабушка Нюся всегда не любила этих разговоров «при ребенке». Боялась, чтобы я ненароком не разболтала про них соседям или вообще кому бы то ни было. Но я никогда никому не обмолвилась ни словом про то, что дома слушали «голоса», как и про то, что неплохо понимала и говорила на идише. Я не то, чтобы стеснялась этого архаичного языка, но нутром чуяла, что моё знание — это сугубо наше семейное дело и чужакам об этом знать не положено. Как нечего и болтать о наших разговорах про Моссад.
Бабушка Нюся, жена дедушки Левы, являла полную противоположность ташкентской бабушке Циле. Она была совершенно не конфликтной, никого не «строила» и не «понукала».
Строго говоря, она не была моей настоящей бабушкой. Моя настоящая бабушка Роза умерла задолго до моего рождения и дедушка женился второй раз. Однако, вопреки сказкам про злых мачех, баба Нюся оказалась славной и доброй женщиной. У неё были слегка выпирающие передние зубы, круглые светлые глаза и короткий вздёрнутый нос. Она немного напоминала доброго кролика. Бабушка Нюся любила всех членов нашего семейства, а меня, как самую младшую, просто обожала и называла «аленьким цветочком». В этом доме мне спускали все проказы. И даже, когда я однажды явилась со двора, перепачканная глиной с головы до пят так, что одни глаза сверкали, дедушка осуждающе поднял брови и уже принялся было протирать очки, но бабушка Нюся рассмеялась, велела «стоять, где стою», принесла в прихожую из кухни большой медный таз, белый эмалированный кувшин с тёплой водой и поливала меня, приговаривая «Поросёнок! Настоящий поросёнок!». Мама уверяла, что я сижу у бедных стариков на голове, свесила ноги и вью из них верёвки, хотя я не припомню, чтобы я что-то подобное себе позволяла: ни на голову никому не взбиралась и никаких верёвок не вила, да и понятия не имела, как это делается.
Теоретически с бабой Нюсей можно было поговорить и про Саарбрюккен, и про дедушкиного двойника, но она так вечно была загружена домашними заботами, что даже когда работа, казалось, была закончена, она находила себе новую: то шила, вернее, перешивала старые вещи, то вязала крючком тончайшие ажурные салфетки, которые потом находили прибежище под всеми вазочками и статуэтками в доме, то вышивала на льняных полотенцах птиц или цветы. У меня даже сохранилось одно её полотенце с красным хвостатым петухом. Я поместила его в красивую красную раму под стеклом и оно много лет висит у меня на стене, напоминая о замечательной рукодельнице бабе Нюсе и о времени, когда они с дедушкой были живы и казалось, что так будет вечно.
Всё-таки в этот приезд я улучила момент, когда бабушка уже убрала после обеда посуду и ещё не начала готовить ужин. Я усадила её на большой кожаный диван с покатыми валиками по бокам и резной полочкой сверху, уставленной в ряд белыми фарфоровыми слониками, и стала пытать: верит ли она, что я побываю в Саарбрюккене? Баба Нюся обняла меня, помолчала, а потом совершенно серьёзно произнесла: «Конечно, цветочек мой аленький, и сказки иногда становятся былью. Глядишь, и ты поедешь в свой… Господи, и слово-то не выговоришь. В этот, Саар, как-его-там…Где он находится-то? В Германии? Ну, не знаю, зачем тебе Германия? После того, что они с нами сделали…Ты лучше поезжай в Винницу. Там до войны было красиво. Очень красиво. У нас там был дом. Поедешь и расскажешь, как оно там теперь?»
Баба Нюся поцеловала меня в макушку и ушла в другую комнату, по дороге возмущенно бормоча: «В Германию она надумала! Вот морочат ребёнку голову всякими глупостями. Лучше б отучили по деревьям лазать да с грязью возиться, ей богу полезнее было бы».
Люба стояла в дверях и внимательно слушала наш разговор. И ей очень не нравилось, что баба Нюся в который раз называет меня «аленький цветочек». Сестре был безразличен наш разговор. Её сильно раздражало сравнение этой никчемной Тюльки с прекрасным цветком.
— Ты хоть знаешь про какой цветочек говорила баба Нюся? — спросила Люба, строго глядя на меня из-под слегка нависших век.
— Конечно. Из сказки про чудовище и красивую девушку, — с готовностью ответила я, не ожидая подвоха. — Там ещё папа девушки обещал привезти ей из командировки красивый аленький цветочек.
— Ага, как же, размечталась! Аленький цветочек! Из командировки! Ты вообще видела, чтобы баба Нюся что-то читала? Вот именно. И я нет. Ты понимаешь, что она наш кактус имела в виду? Стапелию с её вонючими цветами?
Я очень хорошо знала, о чём говорит Люба. Дело в том, что наша мама коллекционировала кактусы. И на балконе у нас стояла целая батарея горшочков с колючими уродцами всех форм и видов: круглые с опасными, загнутыми вниз, колючками, шары с ребристыми боками, чешуйчатые стебли в виде сердец без колючек, но с пупырышками. Наконец, росли стапелии, похожие на толстые, квадратные пальцы, утыканные на верхушке острыми иголками. Как-то они зацвели и покрылись красивыми красными звездами. Мы с Любой, само собой, сунули в них носы и мгновенно отпрянули: цветы пахли помойкой с протухшими овощами или мясом. Как же внешний вид этих красавцев не походил на их отвратительную сущность! Избавиться от запаха цветов-обманщиц я не могла весь день и даже стакан газированной воды со сладким сиропом, купленный мамой у толстой продавщицы Розы для излечения моей душевной травмы, не избавил от воспоминаний о зловонном запахе. Так неужели баба Нюся, называя меня аленьким цветочком, имела в виду стапелию? Я сразу ужасно расстроилась. Но мне даже в голову не пришло вспомнить, что стапелия цветёт всего несколько дней, благополучно увядая в течение недели, и баба Нюся ни разу не застала их цветов. Она вообще очень редко бывала у нас в Ташкенте. Не говоря о том, что ей и в голову бы не пришло сравнивать меня с этими мерзкими цветами. Но в детстве почему-то безоговорочно веришь взрослым, их авторитет непререкаем. И даже если эти взрослые твоя сестра, от которой в любой момент можно ожидать любой каверзы, всё равно веришь. Я самым глупым образом попалась на крючок Любиных россказней, и, само собой, зарыдала. А всему этому ещё и предшествовала беспокойная ночь. Дело в том, что когда в Фергану мы приезжали обе, то нас с Любой укладывали спать на диван в гостиной. Вчера вечером перед сном сестра решительно провела тыльной стороной ладони границу посреди простыни и, чтобы не услышали родители, прошипела мне в ухо: «Перелезешь ночью на мою половину— убью! Или столкну на пол. Поняла? Так что спи тихо, а не как в прошлый раз». И я всю ночь караулила границу, борясь ненароком перелезть на Любину половину, поскольку знала: Люба может всё. Из-за этого днём я была невыспавшаяся, усталая, и плюс ещё испытала потрясение от того, что меня сравнили со стапелиями. Словом, как было не зареветь? На мои вопли прибежала вся родня. Мама сразу поняла, откуда дует ветер и строго посмотрела на Любу. «Оставь наконец сестру в покое. И когда ты уже вырастешь и поумнеешь? Иди лучше порисуй». Люба пожала плечами, поглядела на окружающих своими холодными фиалковыми глазами и отправилась в другую комнату, но с таким видом, будто и сама давно хотела взяться за карандаш, но её отвлекли. У сестры был особый дар, которого я за всю жизнь больше ни у кого не встречала. Она рисовала предметы одновременно в двух мирах — внешнем и внутреннем. Причем, внешнее сходство с оригиналом было удивительным. Например, если она рисовала настенные часы, то они выходили прямо как настоящие. И старый деревянный корпус с трещинками и потертостями, и бликующий на солнце желтоватый циферблат, и крупные, чуть искажённые цифры, и тяжелый позолоченный маятник, застывший на взмахе. Но на боковой части корпуса, словно в открытую створку, проглядывал механизм часов — шестерёнки, винтики, колёсики. Все мелкое, поразительно точное, словно чертил настоящий чертёжник, а не девочка— подросток. Если Люба рисовала автобус, на его нижней панели непременно имелся прозрачный отсек, за которым виднелось «нутро» — колёса, мотор, руль. Анатомическое строение механизмов её очень привлекало. Она с упоением читала папины инженерные книги. Откуда у неё взялась такая способность видеть предметы сразу в двух проекциях, никто понять не мог. Папа рисовать не умел, как, впрочем, ни я, ни мама. Мы порядочной кошки изобразить не могли, и достижения Любы очень радовали родителей. Мне, конечно, было обидно, что моя старшая сестра так разнообразно талантлива: и на пианино играет, и в художественную студию знаменитого в Ташкенте художника Якова Гольдина ходит, где её постоянно нахваливают, а рисунки на конкурсы посылают, да ещё и премии дают. И я однажды не вытерпела и сказала маме: «А я зато, когда вырасту, буду писателем. Вот писать научусь и буду. И тогда ты меня сразу полюбишь. Больше, чем свою любимую Любочку». Мама засмеялась: «Вот и напишешь, что я вас одинаково любила, а вы обе были ужасные дурёхи!».
В Фергане у меня был не то чтобы дружок, а, скорее, приятель, соседский мальчик Гарик, тихий альбинос с белыми ресницами и оттопыренными ушами. У него был вечно полуоткрыт рот и он ужасно гундосил. Мама говорила, что Гарик «аденоидный мальчик», не вкладывая в это никакого негативного смысла, просто констатируя факт, как врач ухо-горло-нос. Но родителей Гарика, в частности, здоровенную, крикливую мамашу Лору, это почему-то совершенно не волновало. «Ай, вырастет и закроет свой рот», — отмахивалась она от мамы.
Двор Пинхасовых отделял от нашего невысокий каменный забор. Родители Гарика часто ссорились и мы невольно слышали, как муж с женой бурно выясняют отношения. Обзывая друг друга последними словами, они при этом почему-то всегда обращались друг к другу исключительно на «вы».
— Жмот поганый! Дерьмо собачье!, — доносился из-за забора визгливый крик тёти Лоры.
— Ах, вы, сука-блядь неблагодарная! Закройте свой рот, пока я вас не прибил — не оставался в долгу папа Додик.
Бабушка Нюся, услышав эти крики, обычно поспешно уводила меня в дом, крепко закрывала дверь и произносила одну и ту же фразу: «Вот до чего людей доводят деньги».
Пинхасовы считались богачами. У них был большой дом, комнат пять или даже шесть, все устланные коврами. Ковры были самые разные — в рубчик, в цветах и геометрических узорах. Они висели над кроватями, лежали на диване и на полу во всех комнатах, даже в прихожей и на кухне. В гостиной, именуемой «залой», было множество «шикарной» мебели — огромный пузатый резной буфет красного дерева, сервант на гнутых раскоряченных ножках с «парадным» советским хрусталем за стеклом, высокие и низкие столики, со стоящими на них огромными вазами и фарфоровыми статуэтками пастухов и пастушек во фривольных позах. Всё это изобилие венчала хрустальная люстра внушительных размеров, сверкая и переливаясь каплеобразными висюльками, горделиво демонстрируя благополучие хозяев дома. Во дворе у Пинхасовых сиял вымытый до блеска синий горбатый «Запорожец», на котором семья ездила на рынок за продуктами. Их старшая дочка восьмилетняя толстуха Неля как-то хвасталась моей бабушке: «Мои папа и мама живут как царь и цариха». А дедушка Лева на это покачал головой: «Да-да. Однако ж сколько веревочке не виться…» Ну, дед, как будто знал. Через несколько лет дядю Додика Пинхасова «забрали» за «шахер-махеры», тетя Лора дом продала и я уже больше никогда никого из этого семейства не видела.
Но до этого события было еще далеко. А пока что мы с Гариком мирно играли возле дедушкиного сарая. Нельзя сказать, чтобы с Гариком мне было интересно. Хорошего в этом робком, тихом мальчике (что казалось удивительным при таких скандальных родителях) было только то, что он безропотно участвовал во всех моих затеях, не возражая и не предлагая чего-то своего. Я, например, научила его залезать на большую яблоню во дворе. Как-то мы нашли за калиткой грязную лужу и вместе в неё окунулись. А однажды разожгли небольшой костёр возле дедушкиного сарая, в котором хранились дрова и канистры с бензином, и мне, помнится, от папы здорово влетело за «пожароопасное мероприятие». Конечно, с одной стороны, было удобно иметь такого послушного приятеля, но одновременно и скучно: с ним решительно не о чём было говорить, не говоря уж о том, чтобы обсудить что-то по-настоящему серьёзное. Например, Саарбрюккен. Когда я ему про него рассказала, Гарик взглянул на меня, как на ненормальную: «А зачем тебе про него знать и ехать неизвестно куда? Есть он, нет его, тебе какая от этого польза? Вот Ангрен, он точно есть. Я в нём два раза был. Там мой дядя живет, папин брат. Он очень богатый, даже богаче нас. У него есть «Москвич», и они с моей тётей каждый год в Ялту ездят».
Я только рукой махнула. С таким человек говорить про мечту невозможно. Какой «Москвич»? Какой Ангрен? Там мой папа много раз в командировке был, говорил, «обыкновенная дыра». До Ангрена на автобусе два часа ехать из Ташкента. Садишься и едешь. А в Саарбрюккен я вообще не представляю, как добираться. Может, на самолете? Да, скорее всего на самолете. Или на поезде. Не знаю, в общем, ещё не решила, как туда попаду.
В тот день, помню, мы с Гариком мирно играли в «бомбочки». Их делали из глины. В конце двора возле канавки торчала из земли водопроводная труба с краном. Стекая, она превращала сухую, потрескавшуюся землю в материал для «взрывчатого вещества». И, если зачерпнуть большой ком глины, приплюхнуть ладонями и сделать углубление, то вот бомбочка и готова. Пока мы лепим, невесть откуда появляется курносый ёж. Он деликатно топчется в сторонке, переминаясь высокими лапками. Но, когда мы со всей силы швыряем «бомбочки» на землю и раздается вполне ощутимый «бабах», ёж в страхе улепётывает. Потом снова возвращается и поглядывает на нас круглыми испуганными глазёнками. И так до следующего «взрыва». Пока мы увлечённо швыряли «бомбочки», неожиданно, без всякого перехода, стемнело. Синие сумерки спустились во двор, сделав в одночасье и деревья, и высокие кусты мальвы в конце двора, и колченогий топчан возле забора, призрачными и таинственными. На крыльцо, озабоченно поглядывая на небо, вышла баба Нюся и позвала домой. Гарик, не сказав на прощание ни слова, побежал к себе, на ходу отряхивая от прилипших комочков глины длинные, до колен, трусы. Бесконечный день с его радостями и огорчения заканчивался.
Гарик не был мне настоящим другом. Мой настоящий, всамделишный друг жил в нашем старом, довоенной постройки, двухэтажном доме в Ташкенте на улице Паркентской. Его звали Рафик Абуталиев. Семья Рафика была из крымских татар, переселённых в Узбекистан в 1944 году во время насильственной депортации. Как говорила мама, крымские татары «тоже намыкались будь здоров, никому не пожелаешь». В те годы Абуталиевы были нашими добрыми соседями. Отец Рафика, дядя Руслан, работал механиком на Текстильной фабрике, а мать медсестрой в поликлинике. Наши мамы относились к нашей дружбе вполне серьезно. Как-то у нас дома, неспешно попивая чай, они, помню, вели такой разговор.
— Моя мама (смеясь). А наши-то дети прямо не разлей вода. Вырастут, глядишь, и поженятся.
— Тётя Малика (тоже смеясь). А и пусть поженятся! Мой Рафик очень хороший мальчик, смелый, добрый, умный. Твоей дочке очень повезет!
— Моя мама (слегка обиженно). А моя Риточка, по твоему, не умная и не добрая? Она еще какая добрая! Вечно твоему сыну гостинцы таскает из дома. Недавно целую вазочку конфет утянула.
— Тётя Малика (возмущенно). А уж мой Рафик-то как старается! Забыла, как он на забор за яблоками для нее залезал? А историю с банкой для головастиков?
— Моя мама (вздыхая). Забудешь такое!
— Тётя Малика(примирительно). Вот я и говорю. Пусть себе поженятся. И будут у нас с тобой татарские внуки.
— Мама (встрепенувшись). С чего это они будут татарские, а не еврейские? У евреев национальность по матери считается.
— Тётя Малика (с достоинством, уверенно). А у татар — по отцу!
Тут обе женщины разом расхохотались.
— Какая женитьба, какие дети! — махнула рукой мама, — они сами еще дети. А что там будет, когда они вырастут? Может, разъедутся в разные стороны или поступят в разные институты и вообще забудут друг друга?
— Вот именно, — мирно кивнула тетя Малика, и они продолжили пить чай с вареньем из белой черешни, принесённое мамой Рафика в качестве гостинца.
Моя дружба с Рафиком была особенной. Скорее всего эта была первая детская
любовь. Любовь маленького мальчика к маленькой девочке, которую она принимала как должное, потому что в детстве всё принимается как само собой разумеющееся. И, если самый сильный и храбрый мальчик нашего двора почти всегда хочет играть именно с тобой, то это правильно и так должно быть. Я, разумеется, не искала объяснение нашей любви-дружбе, да это мне бы это и в голову не пришло. Кто занимается такой ерундой в детстве? Рафика я тоже любила, раз помню его по сей день. Я приносила ему из детсада то яблоко, то сливу, которые нам давали на полдник. Как-то стащила из дома целую вазочку конфет, подаренных маме кем-то из больных, о чём она припоминала тёте Малике. Но для меня мой дружок совершал настоящие подвиги. Однажды, когда я пожаловалась, что очень-очень хочу аквариум с рыбками, а мама ни в какую не соглашается их покупать и уверяет, что «ей своих домашних кашалотов за глаза хватает», Рафик предложил наловить головастиков в соседней луже, напустить их в банку и пусть они там живут, совсем, как рыбки. Идея нам обоим понравилась. Правда, вначале нужно было где-то раздобыть эту самую банку. В ту пору сплошного дефицита всего на свете, стеклотара считалась весьма ценной вещью. В банках хранили наваренное тазами и кастрюлями варенье, а также заготовленные на зиму маринованные огурцы, перцы и помидоры. Но просто так купить её было невозможно. Чтобы заполучить стеклотару, требовалось приобрести в магазине невкусные маринованные патиссоны, нарезанные огромными кусками, или кабачковую икру неприличного цвета, или безвкусный березовый сок, который тоже никто не пил. Потом выбросить всё это в мусорное ведро, а банку тщательно вымыть, простерилизовать и закатать крышкой. В общем, Рафик совершил серьёзное преступление, стащив банку с вишневым вареньем, за что ему потом влетело по полной программе. Но это произошло не скоро, только вечером, когда обнаружилась пропажа. А пока мы наперегонки уминали остатки волшебного лакомства, по очереди засовывая внутрь банки грязные пальцы. Мы с упоением вылавливали со дна кисло-сладкие ягоды и торопливо слизывали рубиново-красный сироп, текущий ручейками аж до самых локтей. Когда мы с удивлением обнаружили, что банка пуста, то побежали к заветной луже, ополоснули её наспех и напустили внутрь головастиков.
Даже не хочу вспоминать, что сказала мама, увидев меня на пороге, перепачканную с головы до ног липким сиропом вперемешку с грязью, как велела немедленно отнести головастиков туда, откуда я их взяла и даже не дрогнула, когда я привела убийственный аргумент, мол, головастики «ужасно похожи на маленьких китов и поэтому их обязательно нужно оставить». Услышав моё нытьё и мамин строгий голос, из комнаты вышла Люба и, обняв маму, ласково проворковала: «Правда ведь, мамочка, только умственно отсталые могут сравнивать головастиков с китами?» К моей радости, мама прицыкнула на Любу и велела ей идти заниматься музыкой. Через минуту из комнаты уже доносились бравурные звуки «Турецкого марша» Моцарта, который Люба играла с азартом и вдохновением: ей нравилось, когда меня ругали.
Ещё Рафик однажды залез на забор, на тот самый каменный полуразвалившийся, на который нам даже смотреть запрещалось, не то что залезать, до того он был высокий и опасный. Но над забором росла яблоня с маленькими, кислыми, никчемными яблоками, и именно их хотелось съесть больше всего на свете. Тут объяснений нет, потому что уж чего-чего, а в Ташкенте яблок было навалом, самых разных сортов и видов: маленькие «райские», продолговатые жёлтые кандиль синап, «шампань» с розовым бочком, большие зёленые ренет симиренко и ещё много других, которых сейчас не могу вспомнить. Все спелые, сладкие, истекающие соком. Но то, что труднодостижимо возвышалось над забором, казалось самым вкусным и самым желанным. И вот, когда я в очередной раз мечтательно поглядела наверх и проговорила, что неплохо было бы попробовать хотя бы одно, Рафик деловито кивнул круглой башкой с оттопыренными ушами, поплевал на ладони и начал карабкаться по стенке забора, осторожно нащупывая ногами в старых сандалиях выступающие камешки. И уже когда он был на самом верху и отодвигал мешающие обзору ветви, когда уже встал на цыпочки, чтобы дотянуться до ближайшего плода, как вдруг оступился и с криком полетел вниз прямо на булыжную мостовую. Дружок мой сломал ногу и целых три недели лежал в гипсе, на котором мы по очереди рисовали карандашами смешные рисунки. Я приходила к Рафику домой каждый день и приносила гостинцы, какие удавалось стянуть из дома. Кстати, мы тогда очень даже весело провели время с его сломанной ногой.
Мой дружок не боялся никого и ничего. Например, мог подойти к любой, даже самой большущей приблудной шавке, погладить ее — и ничего! Она только беззлобно оскаливалась и виляла хвостом. А я раз в жизни погладила пёсика, а тот возьми да и тяпни меня за ногу. Не больно, кстати. Но мама из этого сделала целое событие. Целый месяц мы таскались с ней по жаре в какой-то дурацкий диспансер, где мне делали уколы в живот. Я с тех пор собак обходила стороной.
Но Рафик не только собак, он кур не боялся! Эти проклятые птицы были кошмаром моего детства. Мама держала их в старом, покосившемся сарае в конце двора. Поэтому дома у нас всегда были свежие яйца и курятина. И иногда по выходным мама без всяких сантиментов резала курам головы большим «людоедским» ножом. В такие моменты мы с Любой сидели дома и дрожали от страха, а папа, засунув руки подмышки, старался казаться независимым, мерил большими шагами комнату и насвистывал свою любимую песню «Не кочегары мы, не плотники, но сожалений горьких нет». Папа не то, что боялся экзекуции, конечно, нет. Он прошёл всю войну от первого до последнего дня, у него было множество боевых наград. Просто, мне кажется, он думал, что несчастная курица не фашист и её просто так ни за что, ни про что резать жалко. Но мама как-то раз пренебрежительно обозвала папу «трусливым зайцем», который «курочку кушать любит, а помогать делать грязную работу нет». Но папе всё равно не нравилось принимать участие в этой казни. Помню жуткий момент, когда очередная жертва вырвалась из-под маминого ножа и побежала по двору с отрезанной головой, словно не поверив, что это конец. Рафик бежал за ней и кричал: «Стой, стой, ты уже мёртвая!» В этот момент курица повалилась на бок, судорожно затряслась и затихла. Я в ужасе отпрянула от окна, из которого наблюдала эту кошмарную картину, а Рафик помахал мне рукой, мол, ничего не бойся, пошли гулять. Вот какой это был храбрый мальчик! Но маминых кур я боялась панически. К сараю, в котором они жили, старалась не подходить. Было что-то противное в их мотании туда-сюда головой, заносчиво выгнутой шее и бесконечном квохтанье. Куры, очевидно, чувствовали мою крайнюю неприязнь, хотя я и не понимала, как: нюх у них был, что ли особый? Но ведь никакого носа у них не было, а торчал только противный острый клюв. И однажды, когда они целым выводком вольно паслись у сарая на травке, а я сидела на корточках и наблюдала, как они что-то ищут на земле, как вдруг пёстрая чёрно-белая несушка ни с того ни с сего подбежала и клюнула меня в глаз. К счастью, она промахнулась и попала в переносицу, но страх от внезапного нападения и боль от острого, словно ножа, удара, на всю жизнь врезались мне в память. Когда позже я читала сказку Погорельского «Черная курица», то не испытывала никакого сочувствия к курице-оборотню, что по ночах превращалась в министра короля. Я её попросту боялась даже в книжке. Так что, возвращаясь, наконец, к тому дню, когда Рафик ради меня утянул из дома банку с вареньем, хочу сказать, что дружок мой был действительно храбрецом и не боялся даже неминуемого наказания, которое должно было последовать за его выходками.
С Рафиком можно было болтать о чём угодно. Обычно мы сидели во дворе под огромным, как слоновья нога, тополем. Его кора у корней сгнила, отслоилась и образовала подобие пещеры. Глупые дети, мы были уверены, что там нас никто не видит, а то, что наши тощие ноги с ободранными коленками торчали наружу, нас не волновало. Помню, я рассказывала Рафику про Саарбрюккен. Он внимательно слушал, одновременно расчесывая ранку на ноге, но на моё предложение отправиться туда вместе, неожиданно помотал головой. «Не, не поеду. Я хочу, как Мальчиш— Кибальчиш пойти на войну и воевать с буржуинами. Надо всё же их победить». В то время мы все знали и восхищались «Военной тайной» Аркадия Гайдара и мечтали походить на героя повести Мальчиша— Кибальчиша. Быть такими же мужественными, стойкими, отважными и ни под какими пытками не выдать тайну врагам нашей родины. Мы знали, что нас, конечно, тоже станут пытать и, в конце концов убьют, но зато потом похоронят, как Мальчиша на зелёном бугре возле Синей реки. И пароходы, лётчики и паровозы пролетая и проплывая будут нам отдавать салют. И мы умрём, но, конечно, не по-настоящему, не всерьёз, а как в кино, когда актёров на экране убивают, а в жизни они живы-живёхоньки! И портреты их преспокойно красуются на обложках журналов или на открытках, которые можно купить в любом киоске. Кто ж тогда мог предположить даже в страшном сне, что иногда лучшие из мальчишей— кибальчишей будут умирать на полном серьёзе в войнах и конфликтах, затеянных плохишами нашей страны и никакой надежды на их воскрешение не будет? И никто не вспомнит о них, никакие самолеты над ними не пролетят, корабли не прогудят и пионеры не взмахнут рукой в торжественном приветствии. И хорошо, что мы тогда этого не знали. Детство наше было прекрасным и безмятежным.
Но даже и в нем происходили свои маленькие драмы. Однажды утром мама сказала, что через несколько дней мы переезжаем на другую квартиру. Жить будем почти в центре, на улице Шота Руставели, в большом доме на четвёртом этаже. У нас будут три комнаты, горячая вода, нам не придется ходить по пятницам в баню, и у нас не будет никаких кур. Мама уже продала их тёте Малике. За пару дней до переезда на обед к нам пришли бабушка с дедушкой. Они принесли вино. Это была знаменитая «чкаловка», которую дедушка делал из своего винограда. Вино так называлось в честь улицы Чкалова, на которой они жили. Дедушка, разлив его по бокалам, окинул всех весёлым взглядом и торжественно произнёс: «Ну, что ж, как сказал Шолом Алейхем, перемена места — перемена счастья». Всем очень понравились эти слова. И мама с папой стали наперебой снова и снова перечислять преимущества будущей квартиры. А мы с Любой сидели тихо и настороженно глядели на взрослых. Наверное, впервые нас одолевали одинаковые сомнения. Мы не представляли, как будет там, на новом месте? Появятся ли друзья? А соседи? Там, в большущем четырехэтажном доме, может, мы ни с кем и не познакомимся? Здесь, на Паркентской, я знала абсолютно всех, и все знали меня. Всё это были вопросы без ответов.
А назавтра родители устраивали прощальную вечеринку для друзей и соседей. Папа и его коллеги решили всех удивить. Они раздобыли где-то центрифугу — здоровенную металлическую колбу, в которой крутилась, взбалтывалась и доводилась до совершенства сливочная смесь, превращенная в результате в мороженое. Рецептуру взяли из пособия для хладокомбинатов. В нём все цифры указывались в тоннах и килограммах, а папины друзья, пересмеиваясь и перешучиваясь, переводили эти громадные числа в граммы. Никто из нас, детей, мороженого никогда не ел, но мы видели его на кадрах кинохроники, в кинотеатрах перед началом сеансов. Обычно это были скучные сюжеты про достижения народного хозяйства, открытия в науке, строительство новых кварталов, про охотников в тундре. Но как-то нам повезло, и нам показали про мороженое. На экране в громадном зале с гигантской новогодней елкой посередине кружили весёлые пары, причем с такими счастливыми лицами, словно все эти люди, как один, выиграли в лотерею. За столиками сидели чистенькие девочки с бантиками в косичках и мальчики в наглухо застегнутых рубашечках. Эти приличные дети за обе щеки уминали мороженое в металлических креманках, при этом лукаво поглядывая на окружающих, мол, танцы — это хорошо, но мороженое-то намного лучше! Милый женский голос за кадром сладко ворковал: «Мороженое не только вкусный, но и полезный продукт. Его любит вся советская детвора». Не знаю про всю детвору, может, в Москве или Ленинграде его продавали на каждом углу, но лично я впервые попробовала мороженое именно на том самом прощальном вечере. И, помнится, ничего вкуснее ни до, ни после не ела. Сливочно-кремовая сладость таяла во рту и немедленно требовалось добавки. Мы с Рафиком умяли по две порции и хотели ещё. Подошла мама, поглядела на наши перепачканные физиономии и аж руками всплеснула. «Остановитесь уже, маленькие обжоры!». А папа махнул рукой: «Да пусть едят. Когда им еще выпадет такое счастье?» Кто-то из гостей поставил пластинку с популярным в то время романсом Петра Лещенко «Всё, что было».
« Всё равно года проходят чередою,
И становится короче жизни путь,
Не пора ли мне с измученной душою
На минуточку прилечь и отдохнуть».
Музыка была вроде бы веселая, но слова почему-то вызывали в душе грусть и смятение, как в ожидании неясных перемен. Но гости оживились, кто-то крикнул «Даешь танцы!». Взрослые сдвинули стол и стулья к стене. Папа потянул маму за руку. Она обняла его за шею и они начали двигаться в такт музыке. И я увидела, какие они оба красивые. Многие говорили, что папа похож на французского киноактера Ива Монтана — брюнет с крупным носом, обаятельной улыбкой и пронзительными синими, как у его отца дедушки Лёвы, глазами. Сейчас папа глядел на маму сверху вниз с трогательной нежностью. Мама у нас невысокого роста, намного ниже папы. На ней были нарядные туфельки на высоком каблуке и платье с широкой юбкой в красный горох и красным пояском на тонкой талии, которое очень шло к ее рыжим волосам. Тонкое, узкое лицо с маленькими веснушками, зелеными, как крыжовник, глазами показалось мне таким нежными, таким родным, что я сразу захотела её обнять. Я подбежала к родителям. Папа взял меня на руки и мы стали медленно танцевать втроём. А певец Лещенко с этим его странным, будто не русским, акцентом, всё повторял:
Всё, что пело, всё, что млело,
Всё давным-давно истлело,
Только ты, моя гитара,
Прежним звоном хороша!
Подошла Люба и тоже обняла маму с папой. Так мы и танцевали вчетвером, вернее, топтались на месте, раскачиваясь под музыку. И было нам вместе так хорошо, так спокойно и надежно, что ту минуту я запомнила навсегда. И потом, уже во взрослой жизни, когда мне становилось одиноко и грустно и казалось, что мир ощетинился против меня колючками всех калибров, я вспоминала наш семейный танец, и душевное равновесие неизменно возвращалось ко мне.
Всё-таки воспоминания — это наша тайная жизнь, которую не отнять никому.
Когда музыка закончилась я увидела, что Рафик сидит возле своей мамы тёти Малики, провалившись к её плечу, и глядит на меня так ошеломленно, словно до него что-то внезапно дошло. Он махнул мне головой, мол, давай выйдем.
Мы вышли. Солнце уже садилось, но было не по-майски жарко и душно. Во дворе никого не было. Только бесплодные ветви яблони тихо раскачивались над забором да слышался сердитый женский крик из окна второго этажа: «Шахло, а ну, марш домой! Ты сколько ещё бездельничать будешь?». У нас дома это называлось «форточное воспитание».
Не сговариваясь, мы зашагали в нашу пещеру под тополем, вползли внутрь и уселись на землю. Рафик молчал. Потом повернулся ко мне и я увидела следы слёз на его круглой физиономии. Или мне показалось, что он плакал? Мой дружок отвернулся и неожиданно тихо спросил:
— Слушай, а ты завтра пойдешь гулять?
— Наверное нет. Мы ж с утра уезжаем, забыл?
— Нет, не забыл.
Он снова помолчал.
— Мы в субботу в кино идем. На «Золушку». Пойдешь с нами? Мама билеты купит.
— Ну как я пойду? Я ж теперь на Шота Руставели буду жить. А оттуда на Паркентскую только на трамвае можно. Если мама согласится привезти меня, тогда приеду. Наверное.
Рафик вдруг вскочил на ноги, отряхнул ладони и, не глядя на меня, пробормотал: «Ну, пока». И, не оглядываясь, побежал домой.
Я смотрела своему дружку вслед. Его ладная крепкая фигура с коротко стриженым затылком постепенно удалялась, пока он не нырнул в свой подъезд и не исчез окончательно.
Я осталась одна посреди двора. Знакомый забор с покосившимися воротами, которые никогда не закрывались, раскидистое дерево тутовника с чёрными сладчайшими ягодами, сарай с курами — всё было таким родным и привычным. Мне вдруг стало страшно, что я этого больше могу не увидеть. В носу защипало и я чуть не заплакала. Но потом пришла утешительная мысль, что очень скоро я снова вернусь сюда. Уговорю маму или папу и они привезут меня. И всё будет как прежде, всё будет как всегда — «пещера» под тополем, игры с Рафиком и даже куры.
Но я ошиблась. Больше мне не довелось побывать ни во дворе на Паркентской, ни повидать дружка своего Рафика Абуталиева. И слава богу, что тогда я ещё не знала самых грустных на свете слов «навсегда» и «никогда». Иначе бы, наверное, прорыдала весь день, утопая в слезах, пока, наконец, не догадалась об окончательности утраты прекраснейшей поры моего детства.
Утром мы переехали в большой новый дом, перед которым была площадь с нищими и гадалкой с попугаем, маленький базарчик и трамвай, который мог привезти на улицу Паркентскую, но так никогда и не привез. С переездом на Шота Руставели началась другая жизнь, в которой появились и новые друзья, и школа, и новые радости и огорчения. Жизнь бежала в гору, открывая всё новые вершины. Их приходилось постепенно преодолевать, но старые воспоминания никуда не делись, оставив в душе смутное ощущение чего-то раз и навсегда потерянного.
Главным увлечением детства и отрочества были книги, которые я поглощала в невероятных количествах. Иногда Люба ябедничала маме, что я читаю «что не положено». Такие книги стояли на самых верхних полках книжного шкафа и мама не раз мягко (мне ничего всерьёз не запрещали) убеждала вначале прочесть то, что находится внизу — приключения, рассказы о природе, фантастику. Но нетрудно догадаться, что хотелось читать именно «запрещёнку». В шестом классе, например, я взахлеб проглотила чуть не всего Куприна и осталась в большом потрясении от его «Ямы». Мне было до ужаса жалко падших женщин, которых проклятый царизм довёл до такого унизительного положения. Хорошо ещё, думала я, что в Советском Союзе нет ни проституции, ни условий для её появления. Я жила в самой счастливой стране в мире и не сомневалась в этом ни одной минуты.
Ещё мне нравился Мопассан. Особенно его описания любовных сцен. Откуда мне ещё было узнавать «про самое главное»? Не на уроках же по обществоведению или биологии. Мама со мной об этом не беседовала, о Любе и говорить нечего. Поэтому я, краснея и продираясь сквозь намёки и более откровенные описания французского знатока любви, просвещалась сама, как могла.
Мечты найти дедушкиного двойника и посетить Саарбрюккен не исчезли, но как-то потускнели, потеряли свою остроту и осели до поры в тайнике моей памятливой души. Теперь, когда я приходила к бабушке с дедушкой в их маленький дом, то радио уже не завораживало меня своей таинственностью. Я разумеется, давно перестала его пугаться и смотрела на громоздкий старомодный предмет с ностальгической грустью, как на какого-нибудь плюшевого Мишку с оторванным ухом из далекого детства.
У нас дома появилась новомодная «Спидола» — легкий транзисторный приёмник с антенной и элегантной переносной ручкой. «Спидолу» можно было брать с собой в компанию на вечеринку или просто ходить по улицам, слегка размахивая ею, как портфелем. Наличие транзистора возвышало владельца в глазах окружающих и придавало оттенок некоей избранности и даже «заграничности». Однажды мы с Любой ужасно из-за неё поссорились. Каждому хотелось взять «Спидолу», чтобы похвастать в своей компании, и у каждой были самые веские аргументы, почему именно она должна сегодня блеснуть на вечеринке. Мы так орали друг на друга, что пришла мама — она прилегла в соседней комнате после трудного рабочего дня, и вообще запретила выносить транзистор из дома. «Господи, — покачала она головой, — две здоровые дылды, две родные сестры всё никак не могут примириться друг с другом. Вот нас с папой не станет, кто у вас останется? Когда вы наконец уже это поймете?». Она обречённо махнула рукой и вышла. Мы как-то сразу после этого помирились и даже пошли вместе на кухню пить компот из абрикосов с вишней. Вкуснейшая вещь, скажу я вам! Никакие кока-колы и пепси маминому компоту в подмётки не годятся. Люба после компота в знак особого расположения показала мне свои последние рисунки — футуристические дома-небоскребы, автомобили небывалого дизайна. Как всегда, некоторые из них «в разрезе». Я аж ахнула, до чего это было здорово. И впервые вслух восхитилась сестрой. Она с благодарностью на меня взглянула — тоже, ведь, честно говоря, не часто слышала от меня доброе слово. Так что эта жуткая ссора неожиданно закончилась первым шагом навстречу друг другу. Я Любе в ответ пересказала «Яму» и она тоже захотела ее прочесть.
А скоро неожиданно умер дедушка Яков. Просто однажды утром он не проснулся. Бабушка поначалу даже не поняла, что дедушки уже нет. Она встала рано, успела переделать массу дел, даже плеснула Коту в миску немного молока, накрыла на стол завтрак и крикнула деду «вставай, лайдак, хватит спать!», но тот не откликнулся. Бабушка повторила приказ и, удивилась, что муж даже не отвечает. Она подошла к его кровати. Дедушка лежал тихо, уйдя в мир иной, как и жил: никого не побеспокоив ни болезнями, ни жалобами, ни упреками.
Это была первая смерть близкого человека в моей жизни, первая большая потеря.
Когда мы всем семейством пришли в дедушкин дом и остановились на крыльце, я схватила маму за руку, страшась зайти внутрь. Было невыносимо, что я увижу неживого дедушку. Оттягивая неизбежную встречу, я шмыгнула в комнату. У окна, как и прежде, сиротливо стояло радио, закрытое льняной салфеткой. Увидев старый, хмурый ящик, я окончательно осознала, что дедушки больше нет. Нет этого доброго человека, который открыл мне мою мечту и поверил, что я смогу ее осуществить. От мысли, что я никогда больше не смогу с дедушкой поговорить, я заплакала. Я плакала и плакала, не видя ничего вокруг, пока кто-то не обнял меня за плечи и не прижал к себе. Это была Люба. «Ну, не плачь, ну пожалуйста, — шептала она ласково. — Вот, оказывается, как бывает. Кого любишь, тот в конце концов от тебя уходит. Как несправедливо!». Тут до меня дошло, что и сестра моя тоже любила дедушку и ей тоже сейчас больно. Я обняла Любу и мне стало немного легче.
С того тяжелого дня наши отношения сильно изменились. Моя сестра больше не относилась ко мне со снисходительным высокомерием, не пыталась обидеть или унизить. Хотя, конечно, желание верховодить и природная вредность никуда не девались. Просто мы примирились друг с другом и поняли, что мы родные люди. А через много лет, вспоминая этот день, я подумала: чтобы кого-то обрести, понадобилось кого-то потерять.
Но тогда было обидно, что едва мы подружились, как в начале лета сестра вместе с мамой уехали в Москву, где Люба подала документы в Архитектурный институт. А я осталась на все каникулы дома, предоставленная самой себе. Папа весь день пропадал на работе. По хозяйству нам помогала бабушка. Она приходила несколько раз в неделю, готовила обед. Ей не нравилось, что я отлыниваю от помощи по хозяйству, «гоняю балду» по её выражению и за это сильно меня пилила. Повзрослев, я потеряла привилегии маленькой любимицы, и теперь бабушка от души награждала меня всеми эпитетами, которыми когда-то честила дедушку. Однажды под ее понукания я мыла на кухне посуду и случайно налила на пол немного воды. Ну, может даже и не немножко. Но бабушка раскричалась так, будто это были не жалкие капли, а реки и моря. Я ни спорить, ни даже огорчаться не стала, а быстро смылась в другую комнату к своим книгам, пока бабушка возила тряпкой по полу и кричала, что «родители вырастили безрукую бестолочь». Шкаф со стоящими в три ряда книгами был самым притягательным местом в нашем доме. Чтение было чистой радостью, не сравнимой ни с одной игрой во дворе или многочисленными кружками, которые я посещала. Я погружалась с головой в другую жизнь, проживала чужие судьбы, печалилась и радовалась их радостям и огорчениям. Я уже прочла Кассиля, Каверина, Шолом Алейхема, Марка Твена, Жюль Верна, Куприна, Чехова, Беляева, кое-что Мопассана и даже Золя. Обожала Диккенса. Его «Большие надежды» казались мне самой прекрасной книгой на свете, и многие страницы этого романа политы моими благодарными слезами. Собственно, я читала подряд всё, что стояло в шкафу. Каждая непрочитанная книга была таинственным островом, который предстояло исследовать и найти на его территории что-то новое и увлекательное. Так я глотала книгу за книгой, пока не дошла до шеститомника Константина Паустовского в темно оливковом переплете. До того об этом писателе я ничего не знала, и с головой бросилась его «открывать». С большим увлечением прочла романтические «Кара Богаз», «Колхиду», рассказы. А в третьем томе оказалась огромная «Повесть о жизни». Я уже засомневалась, не пропустить ли этот «кирпич», но почему-то начала читать и вскоре втянулась. Паустовский писал просто, без нудных описательств, образно и поэтично. И вдруг в главе «Беспокойная юность» я обнаружила то, что заставило сердце биться сильнее. Писатель описывал, как добровольцем пошел на Первую Мировую войну, как на фронте записался в санитарный отряд и в 1915 году оказался в Бресте. Я заволновалась в предчувствии необыкновенного. От волнения я даже взмокла и закрыла на минуту книгу, но, конечно, снова открыла. И вот что прочла: «Тяжело волоча на ногах разбитые бутсы, шли по улицам Бреста тысячи австрийских солдат и офицеров — медленный поток синих тусклых шинелей. Иногда поток останавливался, и небритые люди понуро ждали, глядя в землю. Потом они снова шагали, сгорбившись под тяжестью неизвестной судьбы.
Вдруг санитар Гуго Ляхман схватил меня за руку.
— Смотрите! — крикнул он. — Вон там! Австрийский солдат! Смотрите!
Я взглянул и почувствовал, как озноб прошёл по телу. Навстречу мне шёл усталым, но мерным шагом я сам, но только я был в форме австрийского солдата. Я много слышал о двойниках, но ещё ни разу не сталкивался с ними.
«Неужели, — думала я с огромным волнением, — Паустовский тоже встретил на войне двойника? О Господи!». И, дрожащими руками перелистывала страницы.
«Навстречу мне шёл мой двойник, — продолжал Паустовский, — У него всё до мелочей было мое, даже родинка на правом виске.
— Чертовщина! — сказал Романин. — Да это прямо страшно.
И тут произошло совсем уже странное обстоятельство. Конвоир взглянул на меня, потом посмотрел на австрийца, бросился к нему, дернул за рукав и показал ему на меня. Австриец взглянул, как будто споткнулся и остановился. И сразу остановилась вся толпа пленных. Мы смотрели в упор друг другу в глаза, должно быть, недолго, но мне показалось, что прошёл целый час. Взволнованный говор прошел по рядам пленных.
В тёмных глазах австрийца я увидел удивление. Потом оно сменилось мгновенным страхом. Он быстро пересилил его и вдруг улыбнулся мне застенчиво и печально и приветственно помахал поднятой бледной рукой.
— Марш! — прокричал наконец конвоир.
Синие шинели колыхнулись и двинулись дальше. Австриец несколько раз оборачивался и махал мне рукой. Я отвечал ему. Так мы встретились и разошлись, чтобы никогда больше не увидеть друг друга».
Я была потрясена. Двойник дедушки — Паустовский? Невероятно! Вот это открытие, вот это находка! Дальше писатель писал, что, скорее всего, этот пленный был украинцем. Нет, Паустовский ошибся. Двойник был евреем из Украины и это был мой дедушка. Значит, то, что он мне рассказывал, было правдой? Хотя, с чего бы ему выдумывать? А я дала слово, что найду дедушкиного двойника и нашла. Ну, не нашла, а, по крайней мере, узнала, кто был тот солдат с умными глазами. Как жаль, что я не смогу рассказать о своём открытии дедушке. Вот бы он удивился! Через много лет я окажусь в Тарусе, в маленьком городке на Оке, где жил и писал свои чудные, глубокие, полные поэзии, книги, писатель Паустовский. Человек с таким же, как у дедушки, лицом и фигурой, но совершенно иной судьбой.
В восьмом классе я жутко влюбилась в одноклассника Сашу Любарского. Это был самый умный и самый красивый мальчик в классе. Он был начитанный и культурный, что сильно отличало его от других одноклассников, которых вне школы интересовали только футбол или лянга. Лянга, для тех кто не знает, была невероятно популярная в Ташкенте (думаю, и во всей Средней Азии) игра, в которой нужно было подкидывать ногой длинный клок козьей или овечьей шкуры с припаянным к нему куском свинца. Кто дольше не уронит лягну, тот и победил. У нас были чемпионы , которые подкидывали лянгу и по сто, и даже двести раз. Саша как-то сказал, что презирает примитивных дураков, которые тратят время на эту бессмыслицу. И я была с ним совершенно согласна. И, наконец, главное — Саша Любарский был красавец. Во всяком случае, таким он мне казался. У него было тонкое смуглое лицо (мать была гречанка), тёмные глаза с длинными «девчачьими» ресницами и римский (а, может, греческий) профиль. Учителя и ребята его не любили. Любарского считали высокомерным и заносчивым. Но я видела в своем избраннике черты исключительности. Мне он напоминал одновременно Евгения Онегина и Печорина. Эдакий современный «лишний» человек, неудовлетворенный грубым, примитивным окружением. Я находила его поведение изысканно-интеллектуальным. Все уроки я пялилась Саше в спину (он сидел за второй партой, а я, кажется, за четвертой). Иногда он поворачивался к своему соседу, Генке Саенко, и тогда я с замиранием глядела на его римский (или греческий) профиль и мужественный подбородок. Бывало, Саша оглядывался и ловил мой влюбленный взгляд. Я поспешно отворачивалась. Он уже, конечно, догадывался, что я «втрескалась» в него по самые уши, но не спешил делать встречных шагов. Но однажды, когда я потеряла всякую надежду, он вдруг подошел на перемене, с минуту молча разглядывал, словно видел впервые, потом негромко произнес: «Сегодня в шесть вечера на школьном дворе». Это было не предложение, а деловитое распоряжение. Я кивнула. Лицо у меня горело, руки взмокли. Я была счастлива. Разумеется, вечером я прискакала на школьный двор. Саша уже был там в новой модной коричневой кримпленовой рубашке с отложным воротником и в отглаженных брюках. Он вообще был чистюля — никаких запачканных мелом рук, никаких пятен от буфетных пирожков на рубашке, что нередко случалось со мной. В пустом дворе на фоне огромного дуба и темнеющего неба Саша показался мне греческим богом — недосягаемым, прекрасным, почти нереальным. Мы уселись на скамейку и молча уставились на здание школы, словно увидели его впервые, а не покинули несколько часов назад. Потом Саша глядел на бледные, нарождающиеся звезды и неожиданно поинтересовался, когда у меня день рождения («думает о подарке»— восхитилась я). Узнав, что в июне, он прочел небольшую, но увлекательную лекцию о созвездии Близнецов. «Господи, он и про это знает», — восторженно подумала я. Потом мой возлюбленный вздохнул, притянул к себе, и мы принялись целоваться, как ненормальные. Меня, которая впервые осваивала нежную науку любви и отдельно науку целоваться, несколько удивило умелое владение ею моим возлюбленным. Но в ту минуту, истекая истомой и счастьем, прилетевший вопрос я сочла просто неуместным. В конце концов, Саша знает и умеет все на свете. Почему бы ему и не уметь целоваться? Когда мы притомились и слегка отодвинулись друг от друга, он положил мне руку на грудь (сердце при этом у меня чуть не вылетело из груди), поглядел в глаза, и задумчиво, словно разглядывая что-то неодушевленное, произнес: «Знаешь, а ты мне даже нравишься. Такая смешная, нелепая. И глаза, как у карпа».
Я отпрянула. Как выглядят карпы я хорошо знала. Они продавались у нас в Ташкенте на каждом углу и плавали, вернее, почти стояли торчком, почти не шевелясь, в круглых синих бассейнах. Мама покупала рыбу довольно часто. «Почему это у меня глаза, как у карпа?» — обиделась я. «А какие еще?— искренне удивился Саша, — большие, влажные, слегка выпуклые, темно желтые. Все верно».
Тут он встал, потянулся и объявил, что пора домой. И мы, словно между нами ничего не было, побрели каждый в свою сторону. По закону чести моей молодости парень после свидания должен был проводить девушку домой. Меня же никто не проводил и даже не предложил. Но я была так влюблена, что всему находила и объяснение, и оправдание. Я говорила себе, что до дома недалеко, идти во тьме не так уж страшно, хотя вечерами в нашем районе шлялось всякое хулиганье.
Мы начали почти ежедневно встречаться на школьном дворе. Из-за отсутствия жизненного опыта, я игнорировала тревожные сигналы, говорящие о «токсичности», как сказали бы сейчас, наших отношений. Не обиделась на «глаза карпа», на то, что я смешная и нелепая ( я и сама о себе так думала), не удивилась, что возвращаюсь после свиданий в одиночестве. Не задалась вопросом, почему в школе Саша как бы не замечает меня, и ведет себя так, будто я какой-нибудь Саенко — равнодушно, не отличая от прочих одноклассников. Был и совсем невозможный случай. Однажды я поделилась с Сашей историей про дедушкиного двойника, про его австрийский плен, про встречу с русским парнем и про то, как случайно обнаружила эту историю у Паустовского. Конечно, я ждала вопросов, восхищенных возгласов, удивления— чего угодно, только не того, что последовало дальше. Саша внимательно, я бы даже сказала, напряженно, выслушал, потом немного помолчал, словно переваривая услышанное, и, глядя куда-то в сторону, задумчиво произнес: «Да, такое не редкость. Я что-то подобное читал у Ремарка, в его на «Западном фронте без перемен». Помнишь роман, конечно, — покосился он на меня, — и еще у кого-то, сейчас уж и не вспомню у кого. В общем, я читал уже про это. Ничего необычного здесь нет».
Я не знала тогда этот роман Ремарка. Мы все зачитывались «Тремя товарищами». Но я стушевалась, почувствовала себя глупо. Выходило, что я рассказываю расхожую историю, выдавая за уникальную. И в одночасье дедушкин, из ряда вон, как мне казалось, выдающийся факт жизни, потускнел и потерял налет исключительности. Я быстро перевела разговор на другую тему.
Когда через несколько лет я прочла «На Западном фронте без перемен», то, разумеется, ни слова не нашла там ни о каких двойниках. Саша всё это выдумал. Ему не понравилось, что я причастна к какому-то значительному, незаурядному событию. А, значит, и сама в чём-то необычна. Но особенным мой возлюбленный хотел быть только сам. Ещё одна особенная ему не требовалась. Не думаю, что желание унизить делалось Сашей сознательно. Нет, это был просто такой тип личности, унижающий без усилий. Позже в моей жизни время от времени появлялись похожие молодые люди, но я уже знала, как себя с ними вести и держала ухо востро. При любой попытке «поставить меня на место» или обесценить личность, я немедленно воздвигала между нами высокую-превысокую китайскую стену, которую преодолеть уже было невозможно.
А пока что мы продолжали наши свидания, целовались до одури, и я готова была длить наши отношения сколько угодно. Но через пару месяцев неожиданно всё закончилось.
В честь Первого мая в актовом зале школы дирекция устроила танцы для учеников старших классов. Никто, конечно, из нас танцевать по-настоящему не умел. Просто в то время танцы были легитимным способом позволить подросткам немножко пообжиматься под эстрадную музыку. Не помню, что звучало в тот день — может, «Ландыши» в исполнении дико популярной Гелены Великановой, а может «А у нас во дворе» не менее популярного Иосифа Кобзона. Но когда полились знакомые звуки и мальчики нерешительно начали подходить к девочкам, стоявшим тут и там стайками и поодиночке, я стала искать глазами Сашу. Он слегка опоздал и сейчас стоял в дверях, озираясь по сторонам. Он был в белоснежной рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Я залюбовалась им. Сейчас он мне показался особенно красивым и романтичным. Прямо вылитый Онегин, каким его изображали в школьных учебниках. Не хватало только цилиндра и фрака. Мы встретились взглядом, и я улыбнулась Саше. Он ответил своей обычной иронической усмешкой и, не спеша, направился в мою сторону. Я заранее разволновалась от предвкушения нежных объятий под томительную музыку. Рядом стояла Ирка Гастелло, прозванная злыми одноклассниками «плоскодонкой» за полное отсутствие груди и общую худосочность. Ирка тихонько подпевала в такт музыке, и совершала некие танцевальные пасы, танцуя сама с собой. Я без интереса покосилась на неё. Ирку обычно никто не приглашал и она так и торчала в одиночестве весь вечер, подпирая стенку. «Зачем вообще приходила? На что надеялась?» — всякий раз думала я, глядя на некрасивую девчонку. Мне было даже слегка жаль эту мышку-норушку с бесцветными волосами. Никто её, бедняжку, не любит и бог знает, когда полюбит. Тем временем подошёл Саша. Не взглянув на меня, он коротко кивнул Ирке: «Пошли?». Та растерянно оглянулась на меня. Я замерла. Но Саша решительно взял её за руку и потащил в круг. Ирка, неуклюже растопырив локти, положила руки на Саше плечи, а он, обхватив её за талию, бесцеремонно прижал к себе. Они принялись танцевать. Ирка раскраснелась и даже похорошела. Ещё бы! Сам Любарский, наш признанный красавец и интеллектуал, пригласил именно её. Значит, она всё же чего-то стоит. Значит, не такой уж она и бросовый товар. Саша что-то шептал Ирке на ухо, она преувеличенно громко хохотала, откинув голову назад. Длинная чёлка спадала ей на глаза, и она, сложив губы трубочкой, дула на волосы. Разлетаясь на миг, они вновь упорно возвращались на прежнее место. Когда музыка закончилась, пара, держась за руки, двинулась к выходу. Саша неожиданно в дверях оглянулся, и мы встретились взглядом. Я стояла, прислонившись к стенке, абсолютно уничтоженная, не в силах ни двинуться с места, ни вымолвить слово. Очевидно, мои страдания были написаны на моём на лице. Саша взглянул на меня с некоторым осуждением. «Учитесь властвовать собою», — говорил его взгляд. Господи, все это уже было, было! Когда они покинули зал, я, наконец, очнулась. «Чертов Онегин» — подумала я со злостью и опрометью бросилась вон, подальше от своего позора и унижения. Во дворе школы я буквально рухнула на скамейку, на которой мы еще совсем недавно так страстно целовались. Я сжала голову руками, и, раскачиваясь из стороны в сторону, словно камлающий шаман, бесконечно шептала одни и те же бессмысленные слова. Их наверное, произносят все покинутые любовники: «за что?» и «почему?». Но, конечно, не получала ответа. Так закончилась моя первая любовь, после которой я долго приходила в себя. Интересно, что отношения моего бывшего возлюбленного с Ирой Гастелло никак не продолжились. Его выходка была совершена исключительно с целью завершить наши очевидно наскучившие ему отношения. Конечно, можно было найти множество других способов объясниться, но Саша выбрал тот, что был ему ближе: унизить так сильно, чтобы у меня и в мыслях не было вернуться к нему. Это была, так сказать, отповедь Онегина Татьяне в современном варианте.
С того дня мы перестали замечать друг друга. Саша не выражал желания поговорить, а я считала ниже своего достоинства начинать разговор первой. Ну, что ж, как говорится, «умерла, так умерла». Конечно, я очень страдала. В книгах я читала о несчастной любви. О покинутых барышнях и обманутых молодых людях. Но мне, само собой, больше нравились романы, где любовь была счастливой, и я была уверена, что только такая и встретится на моем пути. Но вышло, как вышло. На моё счастье вскоре начались долгие майские каникулы и не нужно было посещать школу.
Из дома я старалась улизнуть с самого утра — не хотела, чтобы мама с папой, а ещё пуще того, бабушка, приставали с расспросами отчего я такая грустная? Может, у меня живот болит? Или я с подружкой поссорилась? Или в школе что-то не ладится? Эх, родители, если бы они что-то понимали в любви. Сами, небось, давно забыли, как это бывает. Конечно, в их пожилом возрасте у них все было в прошлом. Маме в то время исполнилось сорок два, а папе так вообще сорок шесть. Я жила, как в бреду, не замечая ничего вокруг. Ни того, что папа, и до того вечно пропадавший на своих «стройках коммунизма», как скептически называла их мама, вообще стал дома редким гостем и уходил на работу даже в выходные дни. Не придавала значения и тому, что мама часто ходила какая-то рассеянная и на вопросы отвечала невпопад. Спустя много лет, когда я стала взрослым человеком и у меня уже был собственный сын, мама с грустью поделилась, что как раз в тот период у папы был роман с сослуживицей, и она очень страдала. Однако, папины отношения как стремительно возникли, также и внезапно и закончились: он выбрал семью, и всё постепенно наладилось. Но тогда о подобных драмах, происходящих у меня под носом, я не могла даже вообразить. Союз моих родителей был таким же незыблемым, как и СССР. Разрушить их, казалось, не сможет никто и никогда. А вот поди ж ты. Моих родителей семейное землетрясение лишь немного встряхнуло, в то время, как СССР взял, да и в одночасье развалился. Значит, не такой уж он был и крепкий, этот Союз Советских республик, лучшей страны на свете.
Я, погруженная в собственные страдания, ничего не замечала вокруг. Едва утром выпив стакан чаю, я уходила на улицу.
За несколько лет с нашего переезда на Шота Руставели здесь произошли большие перемены. Площадь перед домом, на которой когда-то стояли нищие и цыганка с попугаем, опустела. Её засадили цветами и деревьями, и постоянные обитатели покинули насиженное место. Уже не играл на гармошке мужик, растягивая меха и не слышалась песня «Разлука». Сейчас забытые слова «Никто нас не разлучит, лишь мать сыра земля» острым уколом всплыли в моей памяти. «Разлучит, ещё как разлучит», — с тоской думала я. Мне, разумеется, казалось, что жизнь кончена и ничего хорошего в ней уже никогда не произойдёт. Если бы я умела, как Люба, играть на пианино, то в «минуту душевной невзгоды» могла сыграть себе какую-нибудь красивую пьесу, например, «К Элизе» Бетховена. Может, мне было бы легче от этих трепетных звуков. Но я так яростно сопротивлялась обучению музыке, что мама в конце концов сдалась и махнула на меня рукой. Не умела я и рисовать, как моя сестра. Сейчас я показалась себе ужасно никчемной. Ну, чем я буду заниматься в жизни? Кем стану? Я люблю только книжки читать. Но это, как известно, не профессия. Способности к точным наукам у меня средние. По математике, химии и алгебре — не слишком твердая «четверка», а то и честная «тройка». Хорошо и даже всегда отлично только по литературе и русскому языку. И что, я буду учительницей? Нет, не хочу. Но кто же я такая? Наверное, никто, если можно меня вот так бросить, как ненужную вещь.
Я села на трамвай и отправилась в Сквер Революции, в то время самое популярное место в городе. Недавно в нём открыли несколько симпатичных кафешек, в которых продавали мороженое. Оно к тому времени перестало быть редкостью и стало вполне обыденной вещью, как торт или пирожное.
А несколько месяцев назад в Сквере появилась новая достопримечательность — памятник Карлу Марксу. Бронзовая голова великого экономиста с развевающейся бородой и мохнатыми космами, сбившимися набок, производила жуткое впечатление. Она напоминала череп, насаженный на палку из книги Ганзелки и Зигмунда про охотников за черепами. Народ прозвал скульптуру «Дядька Черномор». Я не спеша миновала голову. Вокруг памятника белыми цветами цвели яблони и бульдонежи. Я любила их нежный, едва уловимый запах, но сейчас он действовал на нервы, словно бесцеремонно напоминая о радостях бытия. Я шла сквозь толпу людей. Все они казались мне беззаботными счастливчиками. Плохо в этой жизни было только мне одной. «Кто же я? Кем стану?». Проклятые вопросы не отпускали и торчали в голове, как гвоздь, но ответа на них решительно не было. От бессилия и отчаяния я решила, что самое лучшее сейчас съесть мороженое. Я остановилась возле кафе «Снежок». Мы с папой частенько приходили сюда по выходным.
Папа усаживал меня на веранде за столик, на соседний стул клал свою коричневую фетровую шляпу с загнутыми полями и отправлялся за «добычей». Я смотрела ему вслед, на ровную спину, широкие плечи, на густую черную шевелюру и ждала его возвращения. Папа приходил с двумя металлическими креманками. В одной уже подтаивала небольшая, граммов сто, горка пломбира, для меня, а в другой, огромная, с гималайскую гору, для него. Мы молча поедали мороженое, причем папа заканчивал есть одновременно со мной (наверное, я медленно ела), а после, также не произнося ни слова, протягивал мне носовой платок, чтобы я вытерла перепачканную от уха до уха физиономию. Потом мы отправлялись бродить по аллеям сквера. Папа обычно не очень представлял, о чём со мной можно говорить. И когда мне было семь лет, и сейчас, когда стукнуло четырнадцать. Но и молчать с ним тоже было интересно. Много лет спустя я с нежностью вспоминала наши прогулки. Рядом с этим красивым, умным и талантливым человеком я и сама становилась умнее, хотя не помню, чтобы мы с ним подробно обсуждали книги или кинофильмы. Но его отдельные одобрительные или неодобрительные реплики по тому или иному поводу, точные и оригинальные суждения по волнующим меня вопросам удивительным образом давали исчерпывающие ответы. А если я не всё понимала из того, о чем папа так коротко выразился, я додумывала и понимала в сказанном что-то своё, что в дальнейшем оказывалось верным.
Папа был яркой личностью. Он играл на скрипке, великолепно фотографировал, был отличный шахматист. Сколько его помню, он все выходные играл в шахматы сам с собой. Дочерей ему научить не удалось, но меня всегда мучил вопрос: а как он решает, кто выиграл? И не возникает ли у него во время игры с воображаемым противником, как теперь говорят психологи, когнитивного диссонанса? Но никакого диссонанса у папы не наблюдалось. В тридцать с лишним лет он уже был управляющим большим строительным трестом и строил самые знаковые объекты в Ташкенте — ЦУМ, Панорамный кинотеатр, метро. У папы было несколько правительственных наград. В общем, он был действительно «большой человек», по выражению бабушки. Мне до него было, как до луны. Как и до моей мамы, очень известного в городе врача-отоларинголога, к которой вечно стояла очередь из страждующих лечиться. Сейчас, бесцельно шатаясь по скверу, я думала о моих родителях, абсолютно состоявшихся в жизни в людях. Их уважают коллеги, у них полно друзей. Они собираются у нас по разным поводам, да и без повода тоже. И сестра моя талантливый человек. А что я? А я ничего. Пустое место. Только и умею, что лопать мороженое. В припадке самобичевания я решила, что и мороженого не достойна. И, в унынии покинув кафе, продолжила бродить по скверу. Потом ноги привели меня на трамвайную остановку. Тут я решила, что нужно обязательно куда-нибудь поехать. Но куда? А все равно! «Какой трамвай подойдёт, на том и покачу», — фаталистки постановила я. Вместе со мной на остановке толпилась целая орава узбекских школьников. Они перекрикивались, громко хохотали, словом, вели себя так же невыносимо, как и все подростки на свете. Их учительница, усталая немолодая женщина в национальном платье и сбившемся набок платке, тщетно пыталась утихомирить учеников, прикрикивая то на одного, то на другого, но, разумеется, безрезультатно. Находясь в состоянии мизантропии, я с неожиданной злобой подумала: «Небось, в Мукими едут. Воображают, им там что-то стоящее покажут. Ха! Размечтались! Будет какая-нибудь пионерская дребедень про Павлика Морозова». Честно говоря, в драмтеатре имени Мукими (так он правильно назывался), я вообще никогда не была, но в моем упадническом настроении мне заранее не нравилось ничего. Мир представал в самых мрачных тонах. Неожиданно, как всегда, желая противопоставить дурное хорошему, на ум пришёл Саарбрюккен. Давненько я про него не вспоминала. Ах, Саарбрюккен, город мечты. Он так и не забылся, не исчез из памяти, как часто бывает с детскими фантазиями. «Вот где мне было бы хорошо! И вот, где я была бы счастлива. Меня бы в Саарбрюккене все любили. И я бы любила всех. Там, небось, красиво и не понатыканы целыми кварталами уродские панельные дома, как у нас в Ташкенте. И школьники не орут, как ненормальные. И мусор на улицах не валяется. И трамваи ходят по расписанию, а не в час по чайной ложке. Господи, как вы мне все осточертели!», подумала я и так расстроилась несоответствию мечтам и действительности, что решила вообще никуда не ехать, а прогуляться поблизости. Только я это решила, как громыхая и звеня, к остановке подкатил трамвай. Я взглянула на номер. Восьмой. «Ну, значит поеду в Старый город». Я влезла в переполненный вагон. Пробираясь сквозь потную толпу пассажиров, я даже не могла предположить, что еду не просто, куда глаза глядят, а навстречу поворотному событию моей жизни. Все-таки, я не раз потом убеждалась: раз пришло в голову прокатиться на трамвае, так уж дождись его и езжай по маршруту, проложенному судьбой.
Трамвай привез меня на старогородский рынок Чорсу, самый большой в Ташкенте. По изобильному великолепию он превосходил все рынки города. Я бывала на Чорсу не часто, разве что с бабушкой. Она обожала приезжать сюда спозаранку, до наступления жары, пока продукты свежие. Бабушка обходила мясные, молочные и овощные ряды с видом Хозяйки Медной горы, и у каждого прилавка так отчаянно торговалась, не уступая продавцам ни копейки, что, думаю, те бедолаги не раз мысленно (а, может, и вслух) посылали ей в спину разнообразные узбекские проклятья. Купив с выгодой для себя курицу, помидоры или виноград, бабушка клала товар в авоську, и повернувшись ко мне, торжествующе восклицала: «А что, этот швицер, воображал, что он здесь самый умный? Есть тут и не дурее его!». Если я нетерпеливо тянула бабушку за рукав, мол, сколько можно стоять и торговаться, пошли уже отсюда, она яростно накидывалась на меня: «Не тлуми мне головы!». Ну, я и не «тлумила», и продолжала терпеливо ждать, когда закончится этот осточертевший мне «базар-вокзал».
Сейчас я плелась сквозь длиннейшие мясные ряды. На прилавках смирно лежали свежие куски баранины и говядины; равнодушно миновала горы и пригорки сухофруктов, на которых высились солнечные персики и урюк, янтарные кусочки дыни, изумрудные дольки яблок, агатовый кишмиш. Нет, сегодня из этих сладостей меня не соблазняло ничего. На секунду задержалась я у магазинчика с народными музыкальными инструментами. За давно немытым стеклом виднелись изящная зурна, рубаб с длинным грифом и аккуратным лунообразным корпусом и ещё какие-то инструменты, названия которых я не знала. Возле облупившейся двери пацан лет четырнадцати — наверное сын хозяина, в расшитой тюбетейке и коротковатых брюках, самозабвенно выбивал ритм на дойре, местном бубне. Играл он мастерски. «Лет через пять с таким-то талантом озолотится на свадьбах. Соседи и жена будут уважать человека», — с горечью, невольно сравнивая одаренность мальчика со своей никчемностью, подумала я. И покинула рынок всё в том же ужасном настроении. Я пересекла площадь со старинной мечетью и невесть зачем свернула в район махали. Это была самая старая часть города. В махале было пустынно и прохладно. Узкие улочки с глинобитными домами жили своей вековечной жизнью и, казалось, никакие перемены в мире их никогда не коснутся. Стены невысоких домов без окон тесно лепились друг к другу и походили на длинный ряд заборов. Окна же, как принято в традиционных узбекских постройках, глядели во двор. На топчане, под огромным раскидистым платаном с неохватным бугристым стволом, сидел, поджав ноги, старенький дедушка-бобо в стеганом халате, и неспешно наливал себе чай из красного пузатого чайника. Он равнодушно скользнул по мне взглядом и снова углубился в своё чаепитие. Я свернула на соседнюю улочку. Навстречу мне из калитки с шумом вылетели мальчик и девочка лет семи и пяти — наверное, брат и сестра. В высоко поднятых руках мальчик держал банку с вареньем. Девочка, толстенькая, с круглыми щёчками и туго заплетёнными косичками, подпрыгивала, как мячик и старалась дотянуться до заветной банки. Дети, хохоча и толкаясь, о чём-то болтали по-узбекски. Я не понимала, но с интересом наблюдала ребячью возню. Потом оба плюхнулись на скамеечку. Мальчик — тощий, жилистый, крепкий, зажал банку между загорелых ног, а девочка пристроились вплотную. Оба принялись по очереди залезать пальцами в банку и вылавливать оттуда засахаренные райские яблочки. Через минуту дети перемазались, как черти. Сок тёк по их лицам, ручейками сбегал на грудь и на ноги, прозрачными каплями падал на землю. Дети самозабвенно слизывали с грязных пальцев и локтей сладкие подтеки и целиком отдавались увлекательному процессу. Им не было никакого дела до какой-то девчонки, которая стояла в сторонке и почему-то неотрывно глядела на них. Я замерла. Кажется, где-то я уже видела подобную сцену. И даже сама каким-то образом участвовала в ней. Бог ты мой! Ну, разумеется! Это ж мы с Рафиком сидим в пещере под тополем и лопаем наперегонки белую черешню из дефицитной банки, в которую потом собираемся напустить головастиков, будущих китов. Сердце у меня заныло. Дорогой мой дружочек, Рафик, почему я совсем забыла о тебе? Как получилось, что не вспоминала целую вечность? Простишь ли ты моё предательство? Уж ты, наверное, не сказал бы, что у меня глаза, как у карпа. И с тобой я бы не чувствовала себя такой несчастной, как сейчас. Как найти себя? В чём? Ты хотел быть как Мальчиш— Кибальчиш, бороться с буржуинами. А кто я? Что делать мне? И вдруг без всякой связи, как-то сама собой пришла мысль, что нужно написать рассказ про нашу дружбу и про то, как я так и не нашла времени приехать на Паркентскую.
Я резко повернулась и побежала к трамвайной остановке. Всю дорогу я пыталась не расплескать, не забыть слова, что теснились в моей голове.
Так я начала писать. Сочинение стало моей новой страстью, неудержимым желанием и постоянной потребностью. Рассказ про нас с Рафиком я закончила через неделю и тут же принялась за другой — про кота с чёрной башкой и белым туловищем. Про то, как бабушка, ругаясь и проклиная «попрошайку и бездельника», всё же подкармливала бродягу, потому что жалела за бездомную жизнь, а дед считал «животину» большим нахалом и вымогателем и никогда не дал ни кусочка. И как однажды Кот неожиданно исчез, и бабушка решила что, скорее всего «тварь Божья померла», поскольку была уже «старик стариком, как, не здесь будет помянут, мой лайдак муж». Я писала, как расстроило меня известие о его смерти и как с уходом попрошайки что-то нарушилось в моём представлении о вечности и целостности мира. Но зато остались весёлые воспоминания о подвигах кота по имени Кот. Писала я втайне от всех, никому из домашних не говоря о своей новой страсти. Конечно, боялась критики и непонимания, которые страшнее любого наказания. Но, как всякое пишущие лицо, я жаждала одобрения и подтверждения того, что написанное не так уж плохо. Ведь это только кажется, что творческий человек сочиняет, рисует, танцует или играет на музыкальном инструменте исключительно для себя и собственного удовольствия. Так-то оно так, но без понимающей публики это творчество «для себя» быстро теряет смысл. Творцу требуются аплодисменты и вызовы на бис. Слегка посомневавшись (а вдруг не понравится?), я все же решила показать написанное маме. Как-то вечером я протянула ей толстую тетрадку в клетку в серой коленкоровой обложке. Мама удивленно подняла бровь. Потом, не говоря ни слова, начала читать.
«Девочка моя, — сказала она взволнованно, перевернув последнюю страницу — это совсем, совсем неплохо. У тебя есть способности! Есть стиль, живые диалоги, ты вообще смогла рассказать занимательные истории, а это уже очень много! Знаешь, я читала с удовольствием, честное слово».
Мама даже раскраснелась от волнения.
— А помнишь, когда ты была еще совсем маленькая, то однажды ни с того, ни с сего заявила, что вот вырастешь, научишься писать и станешь писателем? Ты сдержала свое слово!
Я только и могла пролепетать:
— Мама, а ты не обманываешь? Тебе честно понравилось?
Мама энергично закивала головой.
— Слушай, а давай покажем эти рассказы Сартаковым?
Сартаковы были друзья родителей, филологи, доктора наук, знатоки литературы и большие снобы.
— А вдруг им не понравится? — сразу испугалась я.
— Во всяком случае, они профессионалы, смогут дать дельные советы.
Мама обняла меня.
— Какая ты у меня умница и талант. И всегда такой была.
— Мама, только честно, у меня правда глаза, как у карпа?
— Какая ерунда! Кто тебе сморозил такую глупость? Уж не твой ли распрекрасный Любарский?
Я покраснела и опустила голову.
— Ты знала про нас?
— Конечно. А как было не знать? У тебя два месяца только и было разговоров про Любарского: Саша то, Саша сё. И этот блеск в глазах, и восторг. Что это, если не влюбленность? Мы с папой давно догадывались. Так это Любарский сказал про глаза? Беги от него быстрее. Беги, мой тебе совет.
— Уже убежала. Вернее, он от меня убежал.
— Ну, и чёрт с ним. Тоже мне, сокровище.
Я благодарно обняла маму. Слёзы сами собой набежали на глаза.
— Что, опять глаза на мокром месте? Слезокапка ты моя! Тебе уже скоро пятнадцать, а всё плачешь по каждому поводу. И без повода тоже.
Мама часто называла меня «слезокапкой». А что я могу сделать, если слёзы сами так и льются из глаз? Хорошо Любе. Она кремень. За всю жизнь ни одной слезинки у неё не видала.
— Давай Любе покажем твои рассказы? Не возражаешь?
— Мам, ты что, она наверняка скажет, что это ерунда собачья.
— Ну, вот и посмотрим, что она скажет.
Любе я переписала рассказы на отдельные листочки и отправила в Москву. Скоро сестра позвонила.
— Ну, ты, Тюлька, даешь! Надо же, прямо Жорж Санд. В детстве только реветь умела. Не ожидала от тебя, ей богу.
— Я и сама от себя не ожидала.
— Давай-давай, пиши, глядишь, станешь Нобелевской лауреаткой. Только не забудь позвать на церемонию вручения премии. Но вечернее платье у меня не канючь, всё равно не дам!
Я клятвенно пообещала не канючить.
Сартаковы рассказы на только одобрили, но и вызвались рекомендовать знакомому редактору в московском журнале «Молодость». Правда, заранее предупредили, что ничего не гарантируют. Но, по крайней мере, обещают, что в редакции прочтут, а не выкинут сразу в корзину для мусора, как это у них водится. К моему потрясению, вскоре я обнаружила в почтовом ящике официальное письмо из «Молодости». В нём меня сухо уведомляли, что рассказы приняты к публикации и автора просят выслать адрес для получения гонорара. Так в знаменитом столичном издании был напечатан вначале рассказ «Банка для головастиков», потом «Кот по имени Кот», а после и третий, «Саарбрюккен». И я ненадолго стала ташкентской знаменитостью. Со мной вдруг захотели дружить даже те, кто вчера и не замечал меня. Учителя поглядывали уважительно. И только Саша казался ещё более равнодушным, чем прежде. Его затылок по-прежнему маячил передо мной на уроках, но я мужественно приказывала себе не смотреть в его сторону.
После окончания школы я уехала в Москву и поступила в Литературный институт. А, закончив, стала профессиональным писателем. Я написала несколько романов, два из них переведены на английский и один почему-то на китайский. У меня есть и литературные премии. Так что творческий толчок, который я невесть откуда получила в старом городе Ташкента, оказался для меня столь же значительным, как и та неведомая сила, что запустила когда-то вращение Земли. И я, и Земля — мы обе не можем остановиться и всё вращаемся и вращаемся вокруг своей оси.
О своём дружке Рафике Абуталиеве впервые за долгие годы я услышала только в июне восьмидесятого года. Не запомнить этот день было трудно. В Москве шла подготовка к Олимпиаде, а мой муж Слава Караган, театральный режиссёр, участвовал в подготовке культурной программы и пропадал на репетициях целыми днями. Полгода назад у нас родился сынок Яша, названный в честь дедушки Якова. Появился наш мальчик на свет ровно в тот день, когда советские войска вошли в Афганистан, чтобы, как писали в газетах, «оказать дружественную помощь афганскому правительству». И мы со Славкой шутили, что двадцать пятого декабря в стране произошло два важнейших события, но мы-то знали, какое важнее.
В начале мая папа приехал в командировку в Москву и привез с собой бабушку Цилю. Ей очень хотелось взглянуть на правнука. Мама рассказывала, что бабушка, услышав, что мальчика назвали Яковом, очень встревожилась: «А шишки на лбу у дитя нет?» Мама её успокоила, заверив, что шишка не передается по наследству вместе с именем.
Бабушка остановилась в нашей скромной двухкомнатной квартирке на Ботанической, купленной год назад в складчину моими и Славкиными родителями. Его мама и папа жили в подмосковном Зеленограде. Отец был военный врач, а мать инженер-химик. Это были симпатичные люди. Правда, иногда солдафонские шутки Караганова-старшего слегка раздражали, как и чрезмерная болтливость матери, но виделись мы нечасто, да и никогда не ссорились. До переезда на Ботаническую, мы бесконечно переезжали с одной съемной квартиры на другую, но теперь, осев у черта на рогах, мы были бесконечно счастливы в своём маленьком отдельном раю.
Теперь бабушка сидела рядом со мной на диване и молча глядела на толстощёкого Яшку. Она сильно сдала. Не было в ней прежней решительности, командирские нотки в голосе заметно утихли. Бабушка была вся какая-то поникшая, маленькая, похудевшая. Я наблюдала, как неотрывно она смотрит на ребёнка, и думала: «Наверное, пытается углядеть сходство со своим мужем, моим дедом, этим когда-то так раздражающим ее «бездельником» и «лайдаком».
Стычки с ним много лет давали ей силы, пробуждая к жизни могучую энергию сопротивления. Теперь сопротивляться было некому, даже мы с Любой были далеко. Жизнь её катилась к закату, и это было очень печально. Я прижалась к бабушкиному плечу.
— Нравится тебе пацанчик?
— Нравится. Очень даже нравится. Жаль, на руки взять не могу. Боюсь, не удержу. Силы уже не те.
Мы отправились на кухню пить чай. Бабушка навезла гору снеди — и свои знаменитые пирожки с маком из сдобного теста, которые не черствели ни через три дня, ни через неделю, вообще никогда, пока кто-то из домашних не слопает последний пирожок; тандырную лепешку из старого города с хрустящими краями и твердой круглой серединкой, обсыпанной тмином; судок с нежнейшей фаршированной рыбой, обложенной кусочками оранжевой моркови и золотистого лука. И, конечно банку варенья из белой черешни. Я глядела на эти гастрономические сокровища и думала, что, Славка, привыкший к моим бесконечным макаронам и яичнице, обалдеет, когда вернется с репетиции.
Я усадила Яшку в его стульчик, а сама принялась уплетать бабушкину стряпню. Настроение у меня было самое распрекрасное. И вдруг бабушка помрачнела.
— Забыла рассказать. Я перед отъездом встретила на рынке в старом городе Малику, маму твоего дружка Рафика, помнишь его?
— Ну, конечно, помню.
— Знаешь, я её вначале даже не узнала. Идёт старушка, вся сгорбленная, еле ноги волочит, на тень похожа, не про нас будет сказано.
— У них что, умер кто-то?
— Бедный мальчик. Да будет благословенна его память.
У меня внутри все разом обрушилось.
— Да что ты такое говоришь!
— Рафик, сынок её, погиб. Подорвался на мине где-то в этих фарфлухте, чёртовых афганских горах. Будь она проклята, эта война, и будь прокляты те, кто посылают на неё наших детей. Гореть им в аду, помяни моё слово.
Сердце у меня бешено застучало. Я молча встала из-за стола и ушла в комнату. Села на диван, не в силах пошевелиться. Сидела и глядела в одну точку. Слёзы сами полились из глаз. Я их даже не вытирала. «Вот ты и победил буржуинов, Мальчиш-Кибальчиш, — думала я. — Разве о таком ты мечтал? А мы с тобой так и не увиделись. И не увидимся уже никогда. Как там говорится? Только смерть разлучит нас? Вот она и разлучила. Окончательно и навсегда. Но, может, там, высоко-высоко, на небесах, где нет ни войны, ни буржуинов, ни плохишей, мы когда-нибудь и встретимся? Как же тяжело, как больно, как всё это невыносимо. Прости меня, Рафик, если можешь…»
А еще через десять лет в самом начале перестройки Слава в своем театре поставил спектакль «Саарбрюккен» по моим ранним рассказам. Мы вместе написали инсценировку. В паре эпизодов на сцене появлялся и наш сын Яша. У него обнаружились неплохие актерские способности. Пацан за последний год вытянулся, и из рыженького толстячка-хомячка превратился в худого веснушчатого подростка с торчащими в разные стороны непослушными вихрами.
Слава частенько брал сына в театр и тот давно чувствовал себя там, как дома. Пока отец репетировал, администратор Мила, маленькая женщина-подросток с остреньким личиком и огромных очках, водила его по цехам — пошивочному, костюмерному, гримерному, бутафорскому. Яша уже всех знал, все знали его. Таких детей в театре называли «дитя кулис» и очень любили. Так что появление нашего Яши в спектакле «Саарбрюккен» было вполне естественным. Отцовские команды малолетний актер выполнял беспрекословно. Впрочем, это было главное предварительное условие: на репетициях — никаких «ну, пап, я не хочу», «можно, я потом это сделаю» или «папа, мне надоело», а исключительно «Вячеслав Михайлович, я понял» и «Хорошо, Вячеслав Михайлович, я постараюсь». Жаль, что дома такого послушания мы от сына никогда не добились.
После долгих трёх месяцев репетиций наконец наступил день премьеры. Было начало июня. Ещё вчера шли бесконечные дожди, задувал ветер, и, казалось, лето забыло вернуться в город. Но вдруг утром, как по команде из режиссёрской, на авансцену неба выплыло солнце, тёмные облака отправились на театральный склад и произошла «полная смена декораций». Деревья заторопились распустить листья, трава спешила показаться на газонах. Лето, долгожданное лето, утвердилось в Москве.
Наш спектакль собиралось посетить всё мое семейство. Увы, никого из бабушек и дедушек уже не было в живых. Из Ташкента на премьеру прилетели мама с папой. Они продолжали работать, но специально ради такого события взяли отпуск. Родители остановились у Любы с Феликсом в их огромной четырехкомнатной квартире на Смоленском бульваре. Хоромы в бывшем Доходном доме 19 века, утюгом выходящим сразу на две параллельные улицы, принадлежали родителям Феликса, потомственным архитекторам. По семейному преданию их предок, мастер архитектуры швед Раабен, приехал когда-то в Россию по приглашению царя Петра Первого. Шведа, как и многих других иностранных « специалистов», позвали строить новый город на болотах, да архитектор в России так и осел. Сестра моя, войдя в семью мужа, стала носить их заморскую фамилию. И Люба, и Феликс тоже были архитекторами, к тому же весьма успешными. Не раз они получали призы на престижных международных конкурсах, где представляли проекты немыслимых инопланетных домов в виде шаров, многоугольников и прочих геометрических изысков. Конечно, никакой человек в те годы и вообразить себе не мог, что в родном СССР среди унылых типовых построек когда-нибудь возникнут подобные фантазийные здания. Однако ж, прошли годы и футуристические проекты стали обычным делом. Правда, в пору, когда никакого СССР уже не было в помине .
Сейчас я нервно вышагивала в фойе, нетерпеливо поглядывая на дверь. Мои должны были появиться с минуту на минуту. Судя по толпам, неостановимым потоком вливающимся в театр, ожидался аншлаг. Я тряслась, как осиновый лист. Как зрители примут пьесу? Что скажут родные? Не подкачают ли актеры? Слава был за кулисами, отдавал актерам, осветителям и рабочим сцены последние распоряжения. Он в такие минуты был весь, как говорится, на нервах, и лучше было ему на глаза не попадаться. Ну, я и не попадалась.
Когда год назад Слава неожиданно предложил сделать пьесу из нескольких моих ранних рассказов, я страшно обрадовалась и подумала, что лучше моего мужа их никто не поставит. Мне нравились Славины постановки. Они были полны трогательной нежности и сочувствия к своим героям («В России всех жалко» — всегда вспоминал он чеховскую фразу). Агрессия и назидательность были ему чужды. Не было и желания наставить кого-то на путь истинный. Он никого не учил, не выставлял оценок, не навязывал своих суждений, но зрители покидали его спектакли с ощущением, что с ними поговорили о чём-то очень важном, о чём нужно непременно задуматься. Слава и сам был похож на свои постановки: умный, тонкий, вечно во всем сомневающийся. На его крупном лице с тревожными карими глазами всегда читалась неуверенность. Славу вечно терзали вопросы и сомнения. Как всё сложится с новым спектаклем? Наверняка художник принесет плохой эскиз, актёры не справятся с ролями и зрители, громко хлопая спинками кресел, покинут зал прямо во время спектакля. Свои успехи он всякий раз рассматривал как неожиданный сюрприз, а неудачи, как что-то вполне ожидаемое. Если его спектакль хвалили — в прессе, или друзья, он уверял, что это «просто хорошие люди решили его немного поддержать», а если критиковали — значит, говорили правду… Но я любила мужа вместе со всеми его невыносимыми недостатками. И, честно говоря, они были мне милее, чем непробиваемая самоуверенность некоторых его коллег. Помню, как-то нас пригласил на премьеру знакомый режиссёр. Мы оба не очень хотели идти, поскольку хорошо знали цену этому самовлюбленному «гению». Но спектакль шёл в знаменитом театре, там играли прекрасные, известные всей стране, актёры. Да и режиссёр очень настаивал. Уверял, что такой трактовки «Доходного места» Островского мы отродясь не видали. Короче, не пойти было нельзя. И что же? Буквально через десять минут мы переглянулись и поняли, что выдержать эту нахрапистую самодеятельность и откровенную халтуру нет никаких сил. Актёры, эти умные и интересные лицедеи, которыми мы ещё вчера так восхищались, сейчас носились по сцене, как ошалелые зайцы и вопили дурными голосами. Но мы понимали причину неудачи: хорошие актеры бывают только у хороших режиссёров. С трудом досидев до конца (уйти было невозможно, потому что мы по глупости разделись в кабинете постановщика ), и, уверенные, что приятель наш сейчас волосы на себе рвёт от отчаяния, мы отправились по закулисью, по дороге продумывая слова, которыми будем его поддерживать. Мы застали «мэтра» в окружении шумной толпы друзей и поклонников. Компания пила шампанское, по очереди превозносила до небес своего дружка и только что не целовала в его толстую, потную физиономию. Увидев нас, «именинник» радостно воскликнул: «Ребята, ну, скажите, что это гениально!»
Не представляю, чтобы мой муж хоть кому-то мог задать подобный вопрос. Если бы он даже на минуту уловил в чьих-то глазах сомнение в успехе своего спектакля (а при его сверхчувствительности, конечно бы уловил!) он давно бежал бы из театра быстрее лани, а, добежав до дома, рухнул на кровать, и на его лице навечно утвердилось бы выражение «всё пропало!». Он бы вынул из меня душу, уверяя себя и меня, что сейчас в городе (и, возможно во всей стране, а то и в целом мире) все только и говорят о его грандиозном провале. Теперь можно представить в каком состоянии Слава репетировал «Саарбрюккен». Он заранее переживал, что молодые актеры не справятся с ролью, художник не поймет его замысла, костюмы не будут сшиты вовремя, а о декорациях вообще говорить не приходиться — их никто и не нарисует, и не изготовит. А тут еще мне всё время хотелось что-то дописать или переписать в сценарии. Я дергала мужа, уговаривая изменить то одну сцену, то другую. Пока он не выдержал и не рявкнул, чтобы я оставила его в покое, потому что у него и без меня хлопот по самое горло. Наш сынок, услышав родительскую перебранку, выполз из кухни, где бесконтрольно доедал пятую конфету, и, радостно заявил, что «от горла до макушки ещё полно места и папа мог бы туда засунуть еще какие-нибудь проблемы». За неуместную реплику на Яшу прицыкнули и отправили спать, тем более, давно пора было.
Пока я маялась в фойе в ожидании своих, на меня удивлённо поглядывали зрители. Наверное, думали, исполнительница роли великосветской дамы зачем-то решила покрасоваться перед публикой раньше времени. Пробегающие мимо сотрудники театра ободряюще улыбались, а кое-кто даже показывал большой палец, мол, выглядишь классно! Я в ответ кисло улыбалась. Потому что на самом деле чувствовала себя отвратительно. Дело в том, что моя неугомонная сестра заставила меня надеть её длинное вечернее платье из черного атласа и кружев, а также туфли на высоченных каблуках. Платье было умопомрачительное, делало меня стройной, элегантной, нездешней и ещё бог знает какой. Но в этом произведении протяжного искусства (разумеется, Люба его сшила сама), я ощущала себя одновременно и королевой, и её служанкой, которая тайком нацепила выходной наряд своей госпожи. Ну не умею я носить вечерние платья! И не умею ходить на высоких каблуках! Делайте со мной, что хотите. Прекрасно бы вышла на поклоны в своём симпатичном коричневом платье с белым воротником. Но разве Любу можно в чём-то убедить? Ты, говорит, в этом убогом платьишке цвета свежей какашки похожа на черепаху, которую почему-то выпустили на сцену. Это ж кошмар, не видишь сама, что ли?». Как будто черепаха носит платья с воротничками и выходит на сцену! Но я, как всегда, не смогла устоять перед Любиным напором, и нацепила эту вызывающую роскошь. И вот она, расплата. Каждую минуту я боюсь наступить на подол или навернуться на каблуках. И зачем я в очередной раз послушалась свою старшую сестру? Мне тридцать пять, ей за сорок. И всю свою жизнь я иду у сестры на поводу, и всегда делаю, то, что хочет она. Когда это закончится? Один бог знает. Наверное, никогда.
Но вот на входе появились родители и Люба с Феликсом. Сестра в очередном сногсшибательном наряде, тоже, конечно, сшитом её золотыми руками, строго поглядывает по сторонам, как бы пытаясь понять, все ли вокруг соответствуют её высоким стандартам? Публика в театре одета демократично, и Люба под ручку со своим франтоватым мужем, с этой его бородкой клинышком и высокомерно вздёрнутым к потолку подбородком, выглядят щеголями, случайно попавшими на вечеринку простолюдинов. Для высокомерия у Феликса имеются туманные основания. Его далёкий предок, тот самый мастер архитектуры Раабен, говорят, имел когда-то аристократическую приставку «фон». Со временем приставка сгинула в войнах и революциях, а вместе с ней и баронский титул, но память о них оказалась такой живучей, что Феликс словно не заметил пропажи, продолжал оставаться фон-бароном и вел себя с окружающими соответствующим образом. Плюс успехи в архитектуре добавляли «перца» в его самоощущение. Феликс любил время от времени напоминать окружающим: «Я знаю себе цену и она довольно высокая». Впрочем, человек он был талантливый, неординарный, и в хорошие минуты с ним было довольно интересно. Правда, хороших минут бывало не так много, но мы и виделись не часто. Люба, сама не чуждая снобизма, с ним вполне ладила. Жаль только, что у них не было детей. Сейчас оба, величаво, словно роскошный круизный лайнер, вплыли в театр и не спеша направились в мою сторону. Родители издали радостно махали мне руками. Я увидела, как они сдали за тот год, что мы не виделись, и сердце у меня сжалось от щемящей тоски. Папа отрастил брюшко и растерял свою роскошную шевелюру, но синие глаза смотрели также остро и внимательно. Мама немного располнела. Её тонкое, узкое лицо потеряло былые нежные очертания, но улыбка, открытая и доброжелательная, как и прежде, озаряла лицо. Мне сделалось спокойнее: хоть что-то в этом переменчивом мире не поменялось. Хотя бы на время.
Родители выглядели такими довольными и счастливыми, словно уже посмотрели спектакль и он им понравился. Своей святой обязанностью они считали прямо с порога продемонстрировать веру в лучшее. Мол, сейчас всё хорошо, а будет ещё лучше. Таков их девиз. Отчего оптимизм не передаётся по наследству? Мне он, во всяком случае, достался в очень усечённом виде.
Я вручила родственникам контрамарки и, осторожно приподнимая платье, словно переходила вброд ручей, ушла в зал. Я пристроилась в последнем ряду рядом с будочкой звукорежиссёра Семена Федоровича, вечно хмурого толстяка в безрукавке с кучей карманов. Поглядела, как сосредоточенно проверяет он аппаратуру, включает тусклый свет над панелью управления, протирает тряпочкой какие-то клавиши, и подумала, что в его руках сосредоточены все шумы и звуки спектакля, их душа и сердце. И от того, вовремя он «подаст» их на сцену или нет, зависит успех постановки. Я сразу заволновалась: а вдруг Семён Фёдорович забудет что-то включить или нажать на нужную кнопку? Словно прочтя мои тревожные мысли, звукорежиссёр поднял голову и, увидев меня, неожиданно улыбнулся и приветливо кивнул, мол, начинаем? Будто это я давала команду начинать. Но на сердце стало спокойнее. Через минуту погас волшебный театральный фонарь, зазвучали первые реплики героев и всё вокруг для меня перестало существовать. Я снова окунулась в детство. Вот на сцене дом бабушки, двор на Паркентской, мама с папой. Комната дедушки и старое радио на тумбочке у окна; бодрый голос диктора рапортует о достижениях в сельском хозяйстве; на заднике нарисован высокий каменный забор со свисающими над ним ветвями старой яблони, а в глубине сарай, откуда доносится квохтанье кур. Маленькие дети — мальчик и девочка — сидят в огромном дупле под тополем, и девочка делится своей тайной: когда она вырастет, то непременно отправится в сказочный город Саарбрюккен. Никто в это не верит, а она знает, что так и будет. Преодолеет все препятствия, переплывет океан, полетит на воздушном шаре, на самолёте, может, даже, на ракете, но доберется туда. Верит ли её дружок в это? Нет, он не верит. У него свои планы на жизнь. Он намерен бороться с врагами нашей страны и стать героем, как Мальчиш— Кибальчиш. В зале стоит напряженная тишина, которая бывает в минуты душевного единения зрителей и происходящего на сцене. Все словно дышат в унисон. Не слышится шорох конфетных оберток, не раздаётся предательский кашель или перешёптывание. Зал живет жизнью персонажей. Я тоже смотрю, затаив дыхание и, словно вижу всё впервые. И уже, кажется, забыла, что сама придумала историю о мечте и несбывшихся надеждах, детской дружбе и первой любви, обретениях и потерях. Гляжу на всё глазами почти постороннего наблюдателя. Сочиняя рассказы и пьесу я, как сказал поэт, выдёргивала по нитке из собственной судьбы и ткала новый затейливый ковер. По нему сейчас и ступали зрители, жаждущие поверить в правду вымысла. Я слушала их искренний смех и тихие вздохи сочувствия. Сотни людей в зале проживали мою жизнь, были свидетелями длинного пути по дороге к себе и своему предназначению. Я, не боясь, делилась всем, что было мне дорого и близко. И очень надеялась на понимание.
Наконец звучит щемящая финальная песня, от которой сделалось грустно, как в минуты расставания с чем-то навеки ускользающим. В серебряном круге света медленно танцуют отец и мать героини, прижимая к себе маленьких дочек. Объятия родителей, надёжные, как стены дома и крепкие как корни того самого тополя, дают детям главную в мире надежду. Надежду на то, что, хотя всё и всегда переменчиво, радостные дни сменяются печальными, на смену обретениям приходят боль и потери, а рождение детей и смерть близких идут одни за другими, но мама и папа, бабушки и дедушки, самые родные люди останутся со своими детьми навечно, даже тогда, когда ни их, ни дома на свете давно не будет.
«Все, что было, все, что ныло
Все давным-давно уплыло»…
Я и сама не заметила, как предательские слёзы потекли из глаз. Я неотрывно глядела на сцену и вдруг поняла, что никогда и ни при каких обстоятельствах не поеду в Саарбрюккен. Даже пытаться не буду, хотя сейчас времена такие, что езжай куда хочешь. Не хочу я оказаться там, где, наверняка, ждёт меня разочарование. Нет там, разумеется, ни Красной шапочки и тёмного леса с Серым волком, нет и реки с кораблями, неспешно плывущими под разноцветными парусами. Никто не собирается приветствовать меня с палубы криками «Наконец ты приехала!». А стоит себе обыкновенный город с обыкновенными домами, магазинами, школами и заводами, почтой и больницей, тюрьмой и полицейским участком. И катят по широким шоссе равнодушные автомобили. А в них сидят маленькие дети, вполне возможно, мечтающие о далеком и сказочном Ташкенте, о котором они читали в больших и красивых книжках с картинками. Таких больших, что их можно разглядывать только лёжа на полу. И дети уверены, что по улицам далекого восточного Таш-кен-та ходят важные двугорбые верблюды, на ослике в халате и тюбетейке разъезжает весёлый Ходжа Насреддин, а добрые горожане угощают всех пловом, приготовленным на костре тут же посреди площади. Эх, детские фантазии. Пусть они навечно останутся в нашем воображении. Или в книгах и спектаклях. Потому что сбывшиеся мечты, порой, оказываются совсем не такими, как ты их представлял бессонными ночами. Увы! Утром карета норовит превратиться в тыкву, а кучер в крысу. И нет возврата к этим грёзам, как нет пути в бабушкин двор, к старому дружку Рафику и площадке перед домом, на которой нищий пел про разлуку, а гадалка с попугаем обещали длинную дорогу и удачу.
«Всё, что было, все, что ныло
Всё давным-давно уплыло
Всё, что пело, всё, что млело
Всё давным-давно истлело.
Только ты, моя гитара, прежним звоном хороша»
Когда артисты вышли на сцену и раздались первые аплодисменты, я словно очнулась и растерянно оглядела зал. И вдруг в ужасе сообразила, что ещё пятнадцать минут назад должна была оказаться за кулисами. Я же хотела вместе с артистами выйти на поклон! Представляла эту минуту сто раз! И к чему мне тогда нужно было это проклятое платье? Боже, какая я балда! И что скажет Люба?

Уважаемая госпожа Митина! После Учителева мне нечего сказать. И всё же скажу: превосходная повесть!
Я понял, почему у Вас «всё хорошо кончается» (авторская справка),
две триады тому причиной и объяснением.
Вы умны, талантливы, с характером.
В характере: деятельность, настойчивость, доброжелательность.
Я рад, что Вы в Израиле.
Здоровья, творческого задора и успехов! Благодарю за читательское наслаждение.
Дорогой Лазарь!
Чрезвычайно благодарна вам за столь лестный отзыв о повести о моей скромной персоне. Это окрыляет, вселяет в себя веру и уверенность, которых мне так часто недостает. Большое вам спасибо. И дай вам Бог здоровья и удачи
Дорогая Элла!
Огромная признательность Вам за совершенно замечательную повесть, через которую рефреном проходит «бывают странные сближенья» — как писал знаменитый двойник Элькана. Ваш читатель не просто заглядывает в альбом, бережно приоткрывая страницы, — он смотрит через телеобъектив старого «ФЭДа», выхватывая детали, по которым восстанавливается не просто картина или сюжет, а целая вселенная. Вы пишете так, что невольно ощущаешь обстановку: холодные, цвета слоновой кости клавиши радиоприёмника; слышишь, как Ваша сестра спорит с друзьями из-за темпа и интонации в какой-нибудь из прелюдий Хорошо темперированного клавира; чувствуешь запах старого деревянного стола и чистой, выстиранной скатерти. «Своей святой обязанностью они считали прямо с порога продемонстрировать веру в лучшее» — и рядом: «Он читает газету „Правда“ как пьесу, находясь в постоянном внутреннем диалоге с её содержанием».
Чувствуешь себя как застрявшая стрелка, отмерявшая годы. Найти бы среди городов на радиоприёмнике Таруссу, настроить и услышать, как кто-то читает — может, не «Беспокойную юность», а что-то Коржавина, Трифонова, Вигдорову из того самого сборника 1961 года под редакцией Константина Георгиевича, — а настроив Саарбрюккен… услышать Вашего дедушку и его рассказ.
Изумительно тонко, изысканно выписаны детали — до энгровской фотографичности. Повторяя за двойником Элькана о Языкове: «Не стихи — вино», я рискую повторить: «Не проза — вино». И клятва «Я никогда не поеду в Саарбрюккен» — это на самом деле: «Я никогда не вернусь в то время, где дедушка рассказывал о своём великом двойнике, а Ваш папа разбирал Сицилианскую защиту».
Мне показалось, что Саарбрюккен — не место, а время.
Дорогой Михаил!
Большое спасибо за столь лестный отзыв. Талантливый читатель это огромная радость для писателя. Да еще так тонко, так глубоко чувствующий не только то, что я написала, но и о чем умолчала. Очень вам за это благодарна.
А сейчас в издательстве « Семь искусств» выходит сборник « Мила мыла маму», в котором собраны мои рассказы и повести. Так что буду рада получить ваш отзыв и на книгу.
Всего вам самого наилучшего.
С уважением.
Элла Митина