![]()
Возрастные стадии отличаются, помимо многого прочего, ещё и соотношением (само)накопления и (само)растраты, — причём, может быть, и внутренней структурой этих действий (этих модусов поведения). В молодости (вообще — на восходящей стадии жизни, она не тождественна молодости, не сводится к ней), тратя себя, себя наращиваешь. На нисходящей стадии — уже нет.
ДИКОРОСЛЬ
(продолжение. Начало в № 11/2017 и сл.)
Испытание ясностью
Осенью обнажаются корни бытия. Их можно чувствовать (нужно, необходимо, не чувствующий слеп). Пронзительное, метафизическое время: время, когда метафизика берёт верх над физикой, да и вечность — над самим временем. Испытание ясностью.
Но в этой пристальной ясности невозможно жить долго (человеку необходим — для полноты самого себя — чувственный морок), отчасти её вообще даже нельзя видеть (в этом есть что-то от заглядывания за пределы человеческого). Поэтому наступает зима.
Истают и они
И август, и молодой сентябрь по сей день не перестают пахнуть Прагой, — большим выдохом-вдохом большого года, ещё одним — на протяжении многих лет бывшим — персональным новолетием.
Но дело тут всего лишь в устойчивости ассоциативных связей.
Пройдёт время — разрушатся (истают) и они.
О безусловности
Утраченная родина (или место / места, выполняющее у нас её роль, — несущественно; существенны три вещи: изначальность, принципиальное участие в нашем формировании и, непременно, утраченность) важна тем, что возвращает нам — будучи посещаема или вспоминаема, тоже не так уж существенно — посередь мира условностей и приблизительностей — чувство безусловности: нас самих, жизни вообще, мира вообще. Чувство (понятно, что иллюзорное, но страшно важное — для личностной целостности, что ли) точного совпадения вещей со своими определениями, с тем, какими они «должны» быть. Чувство того, что такое совпадение вообще возможно.
Не попадающий время от времени хоть в воображении на какую-нибудь из своих утраченных родин обречён, кажется, на принципиальную неглубину вдоха — на «недодыхивание» до глубины.
О семантическом ореоле
Всякое, абсолютно всякое событие, явление, предмет окружены в человеческом восприятии семантическим ореолом — облаком сопутствующих ему, связанных с ним с любой степенью опосредованности ассоциаций, смыслов и т.п., — иной раз превосходящим, в том числе и намного, своим объёмом и сам окружаемый предмет. — Так вот, у меня такое чувство, что человек (ну, понятно, что «во всяком случае, если он — я», это по умолчанию, — но всё-таки думаю, что есть в этом и нечто общечеловеческое) живёт по преимуществу этим ореолом, больше им, чем самими окружёнными им предметами, и что вообще предмет — только повод для возникновения такого ореола / облака, его собиралище, и становится по-настоящему самим собой, только собрав вокруг себя «облако» достаточно большого объёма. А до того он — только заготовка самого себя, только чистая возможность, — которая, в общем-то, может и не осуществиться.
Сухую жизнь мою
Основные, причём вполне разрушительные объёмы усилий уходят, основные объёмы ресурсов сжигаются по совершенно неэкономическим причинам (по символическим, да: проговорить книжку, иметь отношение к её жизни и судьбе, — включиться с нею в одно символическое поле). Не обладай эти тексты (даже такие, исчезающе-незначительные — а других и не умею) человекообразующей силой, не будь они противостоянием хаосу в одной отдельно взятой жизни — кто бы их писал.
Конечно, всё это неправильно до губительного — но при этом ведь нисколько не менее обладает человекообразующей силой. Нечто, оказывается, способно быть губительным и созидательным одновременно и неразъемлемо.
Уничтожает пламень
Сухую жизнь мою.
О выживании из себя
…но всё-таки
(при всей нарастающей — тем упорнее нарастающей, что неудовлетворяемой — потребности в отдыхе, созерцании, пассивности, открытости цельному недроблёному бытию [понятно же, когда чего бы то ни было в избытке, страх как хочется противоположного])
именно и только через работу острее и точнее всего чувствуешь себя, потому что — сопротивление материала. Через упор и преодоление видишь и собственные пределы, и собственные структуры.
Работа — это способ рефлексии.
С другой стороны — ну бы её уже, эту себя.
Человек выживает не (только, не в первую очередь, не обязательно) из ума — но уж непременно выживает из самого себя. Он отваливается от себя целыми пластами, смотрит извне на всё это отвалившееся, изумляется — а потом уже и не изумляется — как это он мог быть всем этим, что общего у него со всем этим («у меня и с самим собой-то мало общего», как выразился Кафка, не доживший до возраста выживания из себя, но много понимавший в уделе человеческом). А что (пока) не отвалилось — то становится всё прозрачнее, и через него видишь другие берега и слышишь другие барабаны. — Человек отчуждается от самого себя — не собственными усилиями, не в первую очередь ими, но силою вещей.
«Я сам» — только остановка на твоём пути, и недолгая.
Стереть
Я пишу, чтобы стереть своё имя.
Жорж Батай
Текст — наилучшее средство совсем не для «самовыражения» (спору нет, он и для этого годится, он для всего годится, — куда повернёшь, туда и вышло), но — в моём счастливом случае — для преодоления себя. Для оставления себя позади.
О случайном
Случайные книги, случайные события и обстоятельства, вообще то, что мнится не имеющим отношения к «сущности» и «главному», все эти слепоты и тупики существования — хороши именно в своей случайности: ничего как будто не говоря о том, что переживающий их сам себе назначил «главным», в лучшем случае — затрагивая это главное лишь по касательной, они тем самым огибают его, как фигуру умолчания — и делают яснее видимым.
Люпины и флоксы
Детский, изначальный опыт снабжает человека связкой ключей-отмычек ко всему, что случается потом, набором универсальных метафор (в каком-то смысле: чем раньше пережито событие, тем оно универсальнее — независимо ни от какой своей частности и случайности). Так по сию минуту, даже не чувствуясь, а только вспоминаясь, принадлежат для меня к верным знакам открывания мира — не отвлечённого «открытия», а именно открывания, как двери, — скрипучей, осязаемой, с усилием и с чувством освобождения, когда подалась, — люпины и флоксы, флоксы и люпины, их дачные встревоженные запахи в холодном воздухе, не менее встревоженные их имена. Люпины, лепкое, манерное и хрупкое их имя, нервная их лиловость; флоксы, с их именем, надуваемым ветром, скользящим, хлопающим, хлюпающим, чуть растрёпанным, всеми собой говорившие о близости школы и первого сентября. Запахи-сквозняки.
О преувеличениях
Всё думается о том, что трудности, неизбежно претерпеваемые ныне покинувшими наше отечество за его пределами (адаптации, освоения языка и действующих в иной культурной среде моделей поведения и понимания, соответствия профессиональным стандартам и т.п. — ну, в общем, всё то, на что я не отважилась, слишком бурно обрадовавшись той очевидности, что уже простых финансовых возможностей и тех у меня нет. На внутреннем языке, с изрядною каплею яда, это называется «у меня нет денег на то, чтобы быть порядочным человеком») — это задача на вырастание и экзамен на полноту человечности. (Так и норовит человек спроецировать свои застарелые неврозы на актуальную историческую ситуацию.) Сдать такой экзамен с идеальным соответствием (как и достичь названной полноты), по всей видимости, невозможно никогда (или почти. Наверно, исключения всё-таки бывают), но уже сами соответствующие старания приближают (мнится мне) к той самой полноте человечности, не говоря уже о достоинстве. — То есть, это имеет (в воображении моём) (ещё и) этическое значение, это больше, чем простое выживание, хотя и оно тоже. Разумеется, всякий склонен идеализировать и преувеличивать то, что ему не дано, но тем не менее. Во всяком преувеличении есть лишь доля преувеличения.
Родное
Страшные ободранные конец восьмидесятых — начало девяностых: а ведь родное время. Трудные, измученные, изношенные его пространства, люди, предметы, усталое само вещество жизни. Благодарность всё равно, чувство глубокой связи — всё равно (независимо от степени удобства, лёгкости и т.д.). (На это время не просто наложилось, но срослось с ним в такую крепкую, что почти непротиворечивую цельность — время жгучей внутренней яркости, пьянящего света.)
До сих пор мнится мне это время, для многих трудное, трагичное и гибельное, похожим на раннюю весну, с чёрным таянием снегов, с распутицей, с разрушением зимних устроенностей — и с бьющим в глаза, слепящим солнцем.
Чем темней, тем родней, чем трудней, тем родней: глубже проникает, сильнее убеждает (в чём? — в ценности жизни, наверно. Меня как-то всё в ней убеждает, вопреки всем очевидностям, прежде всех очевидностей). Входит в какие-то более доверительные, глубокие, прочные отношения с человеком, чем счастливо-лёгкое.
Вообще, с красивым, удачным, гармоничным, точным как-то труднее — с него соскальзываешь (в общем-то ведь, и не умея с ним обращаться. Ну, не научилась). За тёмное, неуклюжее крепко цепляешься: не выдрать.
Время роста и открытий — тогда оно ещё продолжалось, оно как-то неоправданно-долго продолжалось, что, скорее всего, показатель незрелости, принципиальной какой-то несозреваемости (да какая теперь уже разница) — пришедшееся на этот крах советского мира, как-то накрепко соединило чувство роста, самую интуицию его с косным, тёмным веществом позднесоветской и раннепостсоветской жизни, с его претерпеванием, преодолением и с ясным, долго не оспаривавшимся внутренне пониманием, что «настоящая» жизнь — она непременно вопреки, непременно с усилием (и — связывающим, сращивающим отталкиванием), непременно скрыта.
«Родное» — это не хорошее / удобное / лёгкое / (даже не) понятное и т.д. Это всё другой ряд, другой тематический пласт. Спору нет, славно, когда из этого ряда хоть что-то есть (да и люди, наверно, гармоничнее получаются с такими исходными данными). Родное — это по самому своему устройству о другом.
Родное магично.
Удрать
В каком-то, не очень даже глубоком, смысле уехать далеко-далеко (эдак на месяц — но о таком и не мечтаю; если говорить о поездке как собирании впечатлений и состояний, то тут гораздо более эффективны поездки быстрые, предельно концентрированные, «чиркающие» человеком по миру, как спичкой по коробку — чтобы пламя. Но мы нынче не о том) и запереться на тот же (как минимум) месяц — безвылазный, медленный — дома, никуда не выходя, кроме разве окрестных магазинов, избавив себя от всех «впечатлений» и внешних событий вообще — одно и то же.
Надо ли говорить о том, что именно этого «одного и того же» (скорее во втором его варианте) хочется больше всего.
И ничего удивительного
…Господи, да что ж тут удивительного. — Уехать далеко и надолго — и запереться в комнате и никуда не ходить (а сидеть и жадно читать, читать, читать, и ну его всё остальное…) — это потому тождественно до полного совпадения, что свобода же, свобода, свобода, два её лишь очень поверхностно различимых облика, — но второй из них привлекает всё больше и больше: просто уже потому, что он точнее и чище. Он не требует никаких внешних приспособлений или требует их минимум.
О недоусвоенном
Стамбул, бывший уже девять лет назад, так и не выговорился, не выбредился как следует до сих пор, не нашёл себе формулировок. И, как таковой, преследует, навязывается. Слишком превзошёл и ожидания, и заготовки пониманий, грубо со всем этим обошёлся, слишком не уместился в восприятие, слишком в нём своевольничал. Стамбул — город-передозировка, город-ожог, им отравляешься просто уже в силу концентрации (всего: и чужого и непрозрачного, и друг с другом несовместимого, и исторических времён, громадных их объёмов, которые в одной только Святой, великой, страшной, немыслимой Софии необозримы, а сколько ещё всего остального). Он разрывает воспринимающего на куски. Он травмирует обилием.
О, обилие немилосердно к человеку. Ему нет дела до человека: оно — о своём.
Город расползающихся, раздирающих восприятие швов. Ничто — мнится — не держится вместе, не образует того, что виделось бы пришельцу гармоническим, уравновешенным единством: ни Европа с Азией, ни турецкое с греческим, ни давнее с сиюминутным, ни удобное с неудобным, ни понятное с непонятным, — ничего, ничего, ничего.
Став чувственной реальностью, город (наверно, всякий город, хотя некоторые — в особенности) выбивает из равновесий. Что бы ни намечтывал себе человек (нет ведь слаще — и насущнее занятия, чем воображать себе недоступный мир и разные его части), он всегда намечтает и вообразит что-нибудь такое, что соразмерно с его возможностями и представлениями: из самого себя же делает. Город врывается в восприятие, нимало ни с чем не считаясь. Он криком кричит на человека, требуя его внимания — притом по-разному организованного — в разные стороны одновременно. Не знаешь, как уложить себя в него, согласовать себя с ним, — не умом (начитавшимся путеводителей), но по всему телу разлитым чувством, которому до путеводителей нет никакого дела и которое, на самом деле, одно только нас в мире и ориентирует. Вдруг застаёшь себя посреди такого города за стремительно, просто в авральном порядке, формирующимся пониманием того, что восприятие — это ещё и (да прежде всего прочего!) дисциплина, и аскеза, и самоограничение, вообще — тщательно выпестованный порядок чувств, что этот порядок только и спасает, что любая новая совокупность впечатлений может ведь и разрушить его, растоптать, порвать на куски — и будешь стоять растерянный, безоружный, беззащитный.
Об утешающем
«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий» о собственном ничтожестве — как утешает понимание и само чувство (океаническое, космическое) того, что есть множество прекрасных вещей, не имеющих к тебе ни малейшего отношения.
И им можно просто — бескорыстно и безучастно — радоваться. Ничего от них не требуя и не ожидая.
Тратить и накапливать
Накапливать присутствие — внутри себя. Не растрачивать его направо и налево.
Возрастные стадии отличаются, помимо многого прочего, ещё и соотношением (само)накопления и (само)растраты, — причём, может быть, и внутренней структурой этих действий (этих модусов поведения). В молодости (вообще — на восходящей стадии жизни, она не тождественна молодости, не сводится к ней), тратя себя, себя наращиваешь. На нисходящей стадии — уже нет.
Наверное, это огрубление, что-то всё-таки приобретается (в смысле глубины существования, чего ж ещё, ради него всё), но — такова тенденция.
Минимум
Выговаривание жизни словами, простое выговаривание — это тоже молитва не-очень-то-верующего (раз ищет аналогов молитвы, раз испытывает потребность в родственных ей действиях — не так всё просто с его неверием), такой, я бы сказала, молитвенный минимум: благодарное сберегание её от совсем уж бесследного исчезновения. Бережное облепливание её, хрупкой, пузырьками звуков — хотя бы и не произносимых.
Пространства ожидания
Пространства ожидания (типа: медленно грузится или медленнее потребного реагирует компьютер) заполняются чистым веществом самого себя, оставляют человека наедине с собой без его собственного выбора. Ожидания — пространства вынужденной, даже навязанной свободы.
Так надо же, необходимо же ими пользоваться, уметь пользоваться ими, вырабатывать и нарабатывать навыки. Тем более, что свобода вообще на вес золота, даже навязанная.
(Ожидание — это свобода в напряжённом контуре, с воспалёнными границами. Не радующаяся самой себе. Но это всё равно свобода.)
О первоогне
И страшно тянет ходить по местам, связанным с началом жизни, с её первоогнём. Просто ходить, желательно часами.
Практического смысла никакого (и да, с практическим смыслом как раз сильно бьётся: неразгребимую кучу дел приходится разгребать, прекрасно зная притом, что всё это эфемерно, ничего не стоит и пожрётся жерлом даже не вечности, много ему чести, а простого стремительного времени), но есть же и иные смыслы, и они куда более властны.
Это какое-то обретение изначальной себя заново, что ли. Или подтверждение собственных оснований. Прикосновение к (животворящим) первоэнергиям.
(Так что воспринимается, вопреки всем поверхностным очевидностям, не как растрата себя и, типа, драгоценного времени, но, напротив того, — как самонакопление, самоаккумуляция.)
В печальном нынешнем возрасте моём это куда важнее, насущнее, чем освоение какого-то нового, о котором ещё неизвестно, сможешь ли ты им воспользоваться так или иначе да и вообще как следует его освоить, будет ли у тебя время на это, не говоря о ресурсе (понятно, что всё равно хватаешься и осваиваешь, по легкомыслию своему да обольщаемости своей — спасительным, утешительным), —
— зато изначальное с тобой всегда, на него не требуется времени, его время — всевременье.
А места, совершенно ведь случайно связавшиеся с твоей жизнью, когда тебе было семь, восемь, десять, семнадцать лет, — пронзительны, значительны, магичны и неисчерпаемы в силу одного-единственного факта: прикосновенности к началу.
Старость — пиршество прошлого, торжество его. В старости прошлое раскрывается и расцветает. Бывши настоящим, оно было, как оказывается, всего лишь материалом для самого себя, комковатым сырьём. Теперь оно созрело и наполнилось такой силой, что ноги подкашиваются, когда смотришь. Оно становится нуминозным. Что казалось зыбкой водой — оказалось огнём.
Обращаясь в слух
1.
Возраст социальности, потребности в ней уж точно миновал. — Всё больше потребности в том, чтобы накапливать одиночество, вслушиваться, вчувствоваться, всуществовываться, вбываться в него,
— как будто вместе с ним ты накапливаешь и запасы времени, — а что, почему бы нет, человек ведь состоит из времени, чем дальше, тем всё больше из времени, и оно постепенно вытесняет из него все прочие вещества. И, конечно, исчезает вместе с ним, поскольку назначение времени в том и состоит, чтобы исчезать, оно — сама материя исчезания. Оттого и хочется так эту материю замедлять, загущивать, копить.
Не говоря уж о том, что, попросту, человеку наедине с собой мир слышен лучше, тоньше и чётче всего.
Обращаешься в слух.
Всё более целиком сводишься к нему.
2.
Ничего не надо. Никаких преград между собой и миром, чем меньше их, чем прозрачнее и проницаемее они, тем лучше.
Перед окончательным слиянием с миром не это ли то именно, что нужно.
Как говорил Кирилл Кобрин, подготовка к исчезанию.
Штука в том, что готовиться к нему нет никакой нужды: оно само готовит себя, вырабатывает в человеке своё лёгкое, легчайшее вещество.
Эпоха лёгкости.
(Последней — ну и что?)
Время — то самое время, над которым ты так трясёшься теперь — с его разметкой существования, расчерчиваньем его на условные клетки имеет всё меньше значения.
Скоро перестанет совсем.
3.
Как в детстве — особенно раннем, предсоциальном, не загромождённом социальностью, не разгороженном её перегородками на узкие отсеки — всей собой вчувствуешься в мир, вся обращаешься в цельный орган самодостаточного созерцания, — так и теперь, на этапе расставания с ним, хочется обратиться в то же самое. А всё промежуточное между этими этапами мнится утомительной иллюзорной суетой.
Что, разумеется, тоже иллюзия.
К модусам внимания
…рассматривать трещинки на ладонях бытия, взявшего тебя в свои руки. Едва заметные волоски на его коже.
О неминуемости этического
Как не устаёт показывать опыт, выводы о том, что книги перестали или перестают вводить меня в исступление, каждый очередной раз оказываются сильно преувеличенными и значительно преждевременными. Они не только вводят в исступление, они в него ввергают — и раздирают обещанием сразу-всего. Стоит заглянуть в «Фаланстер» — немедленно нахватываешь лютое количество книг на лютую сумму (нахватала бы ещё больше, если бы магазин, к избавлению твоему, не закрывался). Думаешь о том, что единственный способ хоть как-то примирить себя с собственной вечно воспалённой совестью — немедленно втянуть всё это (ну хотя бы хоть что-то из этого) в какую-нибудь работу. В принципе всё можно втянуть. Это чувствуется этической необходимостью, этическим вызовом, этическим принуждением.
Вообще, отношения с книгами высоко этизированы. Книга — адресат этического отношения par excellence, она — почти человек, да и не почти. Книга — сгусток человеческого опыта, по отношению к которому должны быть выстроены этически значимые, этически обременённые отношения.
…и думаешь, бредя по Тверской:
это в начале жизни (и я это знала, чувствовала и избыточно беспокоилась этим уже тогда) надо читать только (ну, в идеале; по крайней мере, стремиться к этому) самые существенные книги и тексты — чтобы формировали тебя именно они, потому что в юности всё тебя формирует: начитаешься ерунды, ну и будешь сформирована ерундой, и сама будешь ерундой. А теперь, когда тебе шестьдесят с-уже-лишним, ничто тебя не прошибёт в твоей накрепко-сформированности: читай что хочешь, — и хорошее тебя не улучшит, и плохое тебя не испортит, — всё от тебя отскакивает. Свобода безнадёжности.
С другой стороны, именно в силу тотальной формируемости, пластичности, восприимчивости юности как раз тогда и можно и должно читать вообще всё подряд — тогда всё идёт в рост и из любой ерунды способны получиться глубокие, значительные, плодотворные, во всю жизнь размером последствия.
А тебя, старый пень, старая пница, уже ничто не погубит — но ничто тебе и не поможет.
Omne animal post Phalansterum triste.
