Грядущее тоже было в тумане, былое полно мук и зла. Однако зябкая прохлада хмурого утра благотворно действовала на метаболизм клеток. Уже практически восстановилась высшая нервная деятельность и включилась вторая сигнальная система. До мерцающего сознания стали доходить слова..
РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В ИЗМИРАНЕ*
Опубликовано в лит. альманахе “Весенняя радуга”, № 4, 2003г. Изд-во “Тровант”
Будучи научным сотрудником, как-то дождливым осенним днем я посетил свой институт. На одном из этажей в углу лестничной площадки мое внимание привлекла стопка макулатуры, которую кто-то из сотрудников приготовил для растопки печки на даче. Безнадежно устаревшие книги по программированию, старые распечатки, газеты и прочий хлам. Словом, куча уже ненужной пожелтевшей бумаги. Рядом, на полу, валялись несколько белых листов, исписанных мелким почерком. В наш компьютерный век встретить исписанный человеческой рукой лист бумаги становится редкостью. Помня, что рукописи не горят, неравнодушный к писчей бумаге, влекомый любопытством я поднял листы. И в самом деле, это оказалась чья-то неоконченная рукопись, которую я тотчас же и прочел. Вот она.
ПРЕМУДРЫЙ КАРП. ИСТОРИЯ ОДНОЙ ДИССЕРТАЦИИ
Певучесть есть в морских волнах,
Гармония в стихийных спорах,
И стройный мусикийский шорох
Струится в зыбких камышах
Невозмутимый строй во всем,
Созвучье полное в природе, —
Лишь в нашей призрачной свободе
Разлад мы с нею сознаем.
Откуда, как разлад возник?
И отчего же в общем хоре
Душа не то поет, что море,
И ропщет мыслящий тростник?
И от земли до крайних звезд
Все безответен и поныне
Глас вопиющего в пустыне,
Души отчаянный протест?
Ф.И. Тютчев
ГЛАВА 1
Виртуальный день из жизни Александра Трофимовича Карпачева, или Метод наименьших квадратов
— Как избавиться от корней сорняков на огороде?
— Надо возвести огород в квадрат.
Знаете ли вы, что такое, пройдя экватор жизни, писать докторскую диссертацию самому? Просыпаться по ночам, часами глядеть в темный потолок, искать предпоследнюю ошибку в своих формулах? Пролистывать в уме гомеровский список цитируемых работ? Прислушиваться к сопящему дыханию давно заснувшей, похрапывающей жены, утром уверяющей, что всю ночь ей не давали спать и что именно вы, а не мужик в соседней квартире, безобразно храпели, ворочались, хрюкали заложенным носом и тяжко вздыхали, вместо того чтобы спать или, как человек мужеского полу, заняться прямым своим делом? Нет, вы не знаете, что это такое!
Дождливое утро нескончаемой холодной весны, первой весны нового тысячелетия. С погодой творится нечто странное. На запятнанном Солнце беспорядки, магнитные бури бушуют одна за другой. Ионосферу лихорадит.
Накануне у людей было воскресенье, и Карп решил побездельничать, почувствовать себя одним из них. В конце концов, нельзя же денно и нощно ощущать себя натянутой струной!
Увы, для приятного ничегонеделанья тоже нужны силы. Сладкая жизнь быстро кончилась. Рюмочка коньяку и кофе после ужина должного результата не возымели, сразу после “Итогов” началось недержание век. То ли “вода на киселе” была заряжена, то ли подействовало убаюкивающее журчание речи ведущего, время от времени поверх очков всматривающегося в зрителя, будто проверяя, не спит ли тот, — поднимать веки не было сил, голову клонило набок. Поймав раза два сочувствующий взгляд жены, он понял, что пора спать.
Перед тем, как потушить свет, жена что-то сказала, но смысл сказанного до него не дошел. Щелчок выключателя, минута, другая — и перманентная усталость бросила его в объятия Морфея мимо объятий жены.
С улицы проникал слабый свет. В комнате было свежо, под шум дождя прекрасно спалось.
Из глубокого субпровала сна Карпа выдернуло оживленное чириканье воробьев. Похоже на то, что он проспал будившую его по утрам возню дворников у железных баков с мусором, обычно приправленную лязгом и громким матом.
Утренний ветерок заструился в зыбком мыслящем тростнике. Педантичный ум вырвался из призрачной паутины сновидений (твою мать, приснится же такое!) и сразу же вцепился в объективную реальность окружающего мира. А приснилось Карпу в числе прочей галиматьи и то, что он ненастоящий счастливый мужчина, хотя де-юре считался им. И будто бы это изрек глухим голосом, еле-еле шевеля мраморными губами, бюст Гераклита, принимая у Карпа кандидатский минимум по философии.
Молодцы древние! Не ошиблись, прозвав Гераклита “Темным” за краткость и загадочность суждений. Поэтому Карп попытался было возразить, сказав, что “мысль изреченная есть ложь”, но в ответ бюcт молча посмотрел на него слепыми выпуклыми глазами — и в ведомости появилось “отлично”.
Спорить с умным и выпирающе надменным мрамором, авторитетом, не имело смысла. Карп заволновался. Бюст как бюст, нормального размера. Выглядит натурально, на современную силиконовую подделку не похож. Не император, не генсек, лысины не видно. Вроде бы Гераклит лысым не был. Сетка морщин на широком лбу, нависающим над греческим носом, античная, колечками, борода все-таки вызывали уважение. Интересно, настоящий ли это Гераклит или римская копия с греческого оригинала? Зачтет ли оценку Ученый Совет? Явь это или сон? Настоящий ли он сам?.. И в этот момент он услышал воробьев и открыл глаза.
Для выспавшегося человека с чистой совестью, не утратившего любознательности и способности удивляться, мир интересен даже в начале рабочей недели.
Из-под широкой двойной шторы, закрывающей окно и балконную дверь, выглядывали холодные ребра батареи отопления. Супруги теплого бока рядом не ощущалось, чего не скажешь о другом атрибуте — пепельнице с окурками у дивана. Халат на подушке и сложенное одеяло свидетельствовали о том, что жена ушла на работу. Детей, старшенькой дочери и младшего поганца, тоже не было слышно. Мальчик вчера в очередной раз запорол систему на домашнем компьютере; теперь в слякоть придется тащиться в этом пыльном 24-м автобусе, чахнуть над III-й главой в институте, так как время поджимает, а дел до хрена.
Мало того, что текло за окном, так еще и плакал кран на кухне. Повисев на кончике крана и набрав вес, созревшая капля смачно плюхалась в оставленную детьми посуду. “Так вот что жена хотела мне сказать — все течет! Вот Гераклит и приснился”.
Справедливости ради отметим, что текло не все. За месяц до этого Карп разобрался с течкой бачка в туалете и подтянул капающие на репутацию краны в ванной, чем укрепил свой пошатнувшийся авторитет. Все-таки не только голова, но и руки у него росли из правильных мест; шурупы всегда вкручивал отверткой, а не забивал молотком, как некоторые мужики. И зря жена корила его за то, что он совсем забросил дом и бомжует где-то в Интернете. Утюги-чайники чинил и свои носки стирал сам, к неудовольствию тараканов мусор в ведре не задерживался, картошку и другие овощи с рынка таскал тоже он, а вчера без напоминания вытряс плед, заменил в люстре перегоревшую лампочку и вытер пыль с пианино и телевизора.
Попивая кофе, — а Карп обожал кофе свежий, хорошо сваренный, — и посматривая на часы, чтобы не пропустить 24-й, он стал прокручивать в мозгу заботы предстоящего дня.
После сна мозг еще не набрал оборотов. Сконцентрироваться на чем-то одном, отделить зерна от плевел не получалось. Как у всякого интеллигента, в башку лезла ерунда, непосредственно его не касающаяся. Холодной буквой трудно объяснить боренье дум. Mысли возникали, дробились и тут же исчезали, не доходя до логического завершения. Точно барашки волн, которые при свежем утреннем бризе вскипают на мелководье и оставляют после себя лишь пену, не достигая берега.
“Надо меньше пялиться в ящик, — промелькнула, не задерживаясь, еще одна мысль. — На всем печать этой пенистой[1] клиповости, недоделанности. Теперь вся культура поражена этим. Какая-то крикливая, легковесная, безличная. Уроки прошлого ничему не учат, связь времен порвалась. Мнемозина нас забыла. Нет органического чувства времени, желание будущего пропало. Нет любви и трепетного отношения к делу, к творчеству. Всюду эрзац с лейблом “супер”. Бронзовый век прошел, серебряный тоже. А сейчас какой? Алюминиевый? Фанерный..?
За державу обидно. Суетливость мелких птиц, и в науке, и …тс-с-с-с!.. в политике. Суета спасет мир — слоган времени. Элитарность культуры утеряна, последние “зубры” вымирают. Поголовное ремесло с маленькой буквы, клипание. Безудержная погоня за новыми формами, бегство от реальности. “Бритва Оккама” затупилась — плодим сущности без необходимости. Игра ради самой игры…”
Сказывалось бодрящее действие кофе. Окружающие детали быта стали восприниматься по-другому, обрели некий смысл. И капля на кране, застывшая перед падением и цепляющаяся за кран из последних сил поверхностного натяжения, и вечно отстающий старый будильник, который при каждой Генеральной уборке жена грозилась выбросить на помойку. Но он лет двадцать назад был подарен Карпу на день рождения, и для него это был не хлам, а частичка прожитой жизни. Методом проб и ошибок немного разобравшись в юности с таким тонким и деликатным вопросом как женская психология, Карп гасил конфликт, временно убирая предмет раздражения в укромное место. До скандалов дело никогда не доходило.
“Вязкое, неспешное течение времени стало турбулентным, его напор усилился. Энтропия все растет, — ветерок всколыхнул тростник и вырвался на простор. — “Сейчас” потеряло цельность, остались какие-то отдельные моменты, на которые распадается жизнь. Текущее важнее будущего, остановиться и подумать некогда, все откладываем на потом. Разъедающая душу виртуальщина. Движение без цели, странная диалектика… Как похоже на сизифов труд… Пожалуй, нет. Ведь это для физика пример перехода потенциальной энергии в кинетическую…
Бредущие вместе бараны, впереди которых на гоночном велосипеде козел в галстуке и в желтой майке лидера! Это вернее. А переднее колесо, с “восьмеркой”, от затерявшейся в прошлом, попавшей в аварию гоголевской птицы-тройки. Козел покрикивает на баранов, рыскает в поисках дороги и обречен крутить педали. Стоять нельзя, только вперед! Движение — жизнь! Не покрутишь — упадешь! Бараны затопчут…
Упал… отжался… Твою мать, это уже не мысль, а крылатая лебединая фраза. Хватит! Лучше еще кофе сварю. А краном займусь вечером.”
Понятно, почему дворников слышно не было — они устали после воcкресной схватки с Бахусом. Не магнитная же буря повлияла на них! Ясно — здесь нет никакого созвучья с природой. Но эти воробьи, радующиеся новому дню…
Середина весны позади, брачные и внебрачные отношения потеряли прелесть. Дождь, холодно, погода мерзкая. Нашли чему радоваться! Что-то в их дразнящем чирикании казалось необычным и смущало Карпа.
Неожиданно он подумал о собаке академика Павлова. Экземпляр попался недогадливый, но ей упорно хотели бы привить рефлекс, раз за разом повторяя попытки.
Сопоставление не понравилось, и он тут же прогнал эту ассоциацию. Смутная аналогия бродила где-то рядом, в джунглях интуиции, рассудку никак не удавалось ее схватить, но та же интуиция подстегивала рассудок и придавала ему уверенность.
Воробьев собралось много. Хотя некоторые из них были в мокрых перьях и в своем одеоне сидели на неудобных местах, — чирикали все. Каждый на свой лад, не коррелируясь с соседом, но звуки их стихийного чириканья, в том-то и дело, образовывали цельную картину упорядоченного шума. Лишних в хоре не было, гармонии и певучести, правда, тоже.
“Твою мать”, — опять пробормотал Карп. Кстати, у некоторых людей в качестве слова-паразита выступает “значит”, у других “бля”, а у третьих — “однозначно”. Независимо от родителей и образования, к кому что прилипло.
“…Твою мать, так это же экспериментальные точки на моем графике из III-й главы!”, — дошло наконец до Карпа. Как должна пройти кривая он знал, вернее хотел, но ни сплайны, ни параболическая интерполяция, ни любимый метод наименьших квадратов не давали нужного результата.
Некоторые точки “чирикали” невпопад и портили всю картину. Этот синдром лишних точек уже давно его достал. “Милостей от природы ждать не буду. Попробую сегодня еще раз, не пойдет — снесу на хрен эти точки, нет времени с ними ковыряться”, — решил Карп и вышел из дому.
Подъезд только что вымыли. Пахло хлоркой, влажной пылью и подъездам присущим неистребимым аммиаком. В скупом декоре интерьера ничего лишнего — гудящий светильник дневного света с разбитым плафоном да пара скукоженных окурков, прилепленных к потолку. В росписи стен, выполненной в технике граффити на мотивы спора западников со славянофилами, преобладал маргинальный стиль. На любовно выписанные, с завитушками в стиле рококо, “ихние” fuck’и налезало похожее на иероглиф краткое угловатое слово, начертанное перстами славянофила. Для слова выбрали зеленый цвет, желая показать западникам, что древо славянской жизни вечно зеленеет. Все зеленеет и зеленеет…
Кто первый начал, западники или славянофилы, Карп не помнил. Во всяком случае, после каждой косметической покраски первой стен касалась кисть славянофила.
Удивительно, но почтовый ящик был пуст. Опостылевшая реклама отсутствовала. Портящие настроение пожарные сообщения тоже. Они всегда начинались с требования погасить задолженность, для тушения отводили небольшой срок, заканчивались угрозами и печатались на плохом принтере. Наверное, чтобы углỳбить коммунальную реформу. Самыми неприятными, раздражающими в сообщениях были строки с цифрами. И хотя в роли “гашетки” в семье выступала жена, Карп реагировал на них, при всей своей внешней сдержанности, более эмоционально, чем она. Одним только “твою мать” тут нельзя было обойтись — чутье подсказывало как лягут цифры при хорошем принтере.
Дождь то затихал, то шел с новой силой. Сейчас из низких плотных туч сыпалась холодная морось. Порывистый подмосковный Борей хватал ее на лету, уплотнял и швырял на зонтик, на самодельные козырьки над балконами, на подержанные иномарки у подъезда.
Со стороны мусорных баков в шум дождя вклинилось позвякивание стекла — это в сыром тумане закопошились дворники. По причинам нерелигиозного характера утро понедельника для них началось не вчера, как решил Карп, а еще в субботу. Души отчаянной протест вылился в двухдневный алкомарафон, после которого они были, как говорится, почти никакие.
Грядущее тоже было в тумане, былое полно мук и зла. Однако зябкая прохлада хмурого утра благотворно действовала на метаболизм клеток. Уже практически восстановилась высшая нервная деятельность и включилась вторая сигнальная система. До мерцающего сознания стали доходить слова.
Трудовой процесс напоминал хождение по мукам и находился на стадии селекции бутылок. Приоритетом пользовались темные стандартные бутылки из-под пива. Суеты и томления духа не было, энтузиазма первых пятилеток тоже, на энергичный мат сил не хватало. Дворники устало переругивались, к двум хриплым небритым баритонам примешивалось помятое крашеное сопрано.
Полтора века борьбы за эмансипацию даром не прошли. Именно “сопрано”, судя по начальственным ноткам в голосе, была в троице руководящей и направляющей силой. Все трое поносили жильцов, “этих тупых интеллигентов”, бросающих в баки пустую посуду, и агрессивно посмотрели на спешащего к автобусу Карпа, намереваясь выплеснуть скопившуюся горесть обидными словами. Они безошибочно учуяли интеллигента, хотя был он не в шляпе, а в китайской трикотажной шапочке “Adidas”. Однако увидев на его лице, кроме очков, наглое выражение презумпции невиновности, отвернулись и занялись своим делом.
Возле баков стояла старая импортная детская коляска с грязным синим кузовом, прикрученным отечественной проволокой к никелированной раме. Чья коляска и был ли мальчик когда-то в ней — неизвестно, а вот известный русский вопрос “что делать?” дворники вновь ничтоже сумняшеся решили в форме категорического императива — на вечный зов Бахуса необходимо ответить! Дворник — не кухарка, управлять государством не может, но в экономике кое-что понимает. После двух урожайных дней бутылки едва помещались в коляске; прослеживалась классическая формула рыночной экономики “товар — деньги — товар”. Обсуждение же второго извечного вопроса “кто виноват?” дворники отложили до полной поправки здоровья.
Подошел автобус. В основном, ехали молчаливые пенсионеры с рассадой, для которых этот вид транспорта стал льготной колесницей жизни.
Отдав с некоторой жалостью кровные рубли за проезд, Карп сел на свободное место у окна, потревожив молодого сонного сапиенса с бритым затылком и расставленными под тупым углом ногами, и стал рассеянно глядеть на мелькающие березы с первыми изумрудными листочками, на мокрые лапы елочек, на обнажившийся после таяния снега мусор на обочине шоссе. Уродливые плоды цивилизации, унесенные ветром старые полиэтиленовые пакеты висели на деревьях. “Люблю отчизну я, но странною любовью, не победит ее рассудок мой…Что за народ! Да, скифы мы. Нет, в этой стране порядка не будет! Четвертому Риму не бывать!”
В патриотических раздумьях пролетели полчаса. Перестал дождь. Первым заметил это водитель и выключил дворники.
С черных проплешин сожженной прошлогодней травы к шоссе стекали грязные ручейки. Туман почти рассеялся, его причудливые тающие хлопья низко висели над большими квадратами полей с зеленой озимью. Выключили освещение, и почетный караул фонарей у шоссе стал похож на погасшие согнувшиеся спички.
Но вот и институт, с тлеющими искрами науки, с двумя уныло глядящими в небо куполами-обсерваториями, расположенными по краям главного здания.
Омытые дождем свежевыкрашенные ворота тщеславно выглядели на фоне ржавого забора с покосившимися облупленными столбиками. На чрезвычайном институтском собрании торговцы были изгнаны из храма науки, а пары шекелей из скудного бюджета на весь забор, видимо, не хватило. У столбиков сквозь трещины в асфальте кое-где пробилась съежившаяся от непогоды первая мать-и-мачеха.
“Твою мать, и тут дурят честной народ”, — посмотрев на новые автоматические ворота хмыкнул Карп, поздоровался с вахтершей и пошел к своему корпусу.
По бокам главной аллеи высокие ели приветливо кивали верхушками. На подходе к корпусу к приятному запаху хвои добавился кисло-пряный запах полусгнившей листвы, слежавшейся под старыми яблонями со времен последнего субботника. Сквозь разрыв в тучах выглянуло и тут же скрылось солнце, пошел сильный дождь.
На площадке у лестницы дрыхла, свернувшись калачиком, рыжая институтская дворняга. Рядом валялась отвергнутая псом чья-то гуманитарная помощь — бледно-фиолетовая сосиска. Услышав хлопок двери пес лениво поднялся, завилял хвостом и культурно обнюхал Карпа.
Крем для обуви, влажная одежда с запахами автобуса, польский “французский” дезодорант, кофе… Бутерброды в сумке пахли невкусной колбасой, ради этого не стоило беспокоиться. И псина, потянувшись и зевнув, приняла исходное положение.
Старенький паркет отзывался радостным поскрипыванием на каждый шаг. Карп разделся, аккуратно поправил знакомую выскочившую паркетину, сел за свой стол у окна и прислушался.
Основным шумом в комнате был квазипериодический шорох шин по мокрому асфальту шоссе, что от работы не отвлекало. День был неприсутственный. Редкие шаги ученых и неученых в полутемных коридорах и отдаленное земноводное рычание унитаза на спектр шума практически не влияли.
Сотрудники не лезли с пустыми разговорами. Часть подалась на заработки в Город, другая часть, занятая экспортом интеллекта, издалека вдыхала “и сладкий, и приятный дым отечества”, так как вблизи у многих из них этот “дым” вызывал аллергию. На остальных то ли повлияла погода, то ли они вообще не пришли в институт, так как получки, визуального контакта с начальством и свежей соросятины не ожидалось. Можно было спокойно поработать.
После включения старенький компьютер запел в два голоса. Вентилятор блока питания патетикой и пульсацией звука напоминал последнюю симфонию Моцарта “Юпитер”, а кулерок[2] процессора, в полном соответствии с тональностью, подхрюкивал ему в до-мажоре. После короткого удара справа по корпусу компьютера “Моцарт” вырубился, а его младший брат затравленно приумолк. Но ненадолго. Andante cantabile до-мажор перешло в еле слышное Lento после-минор. И тут же стала барахлить мышь. “Твою мать, как это надоело! — подумал Карп. — Бедность не порок, нет гранта — нет копеек на видеокарту”, — включил обогревалку и окунулся в работу.
Говорят, в начале было слово. А у нашего героя в начале был Word, причем 6-й версии. Карп вспомнил, какие штучки (умом этого не понять!) выкидывало с ним славное детище Билла Гейтса. Сколько крови попортили одни колонтитулы с 11-м или 12-м размером шрифта в нумерации четных-нечетных страниц!
Невозмутимость железяки, рожденной гением человека, ее искусы и неадекватность поведения вызывали неприятие, раздражающее непонимание а иногда просто бесили. Да, у Карпа всегда были непростые отношения с компьютером, и в некоторые вещи трудно было поверить. Своей электронно-цифровой душой компьютер прямо-таки чувствовал силу аналоговой души своего хозяина и, прежде чем подчиниться, желал немного поглюкать.
Воробьев слышно не было, дождь утих. Впрочем, поглощенный своим делом, Карп этого и не заметил.
Обогревалка пока не прогрела комнату, изо рта еще шел пар, стали зябнуть руки, лежащие на клавиатуре. На улице, пожалуй, было теплее, чем в комнате. Поежившись, Карп обмотал шею шарфом и придвинул обогревалку вплотную к стулу.
Под бременем познанья и сомненья на научном поприще шел третий час “карпенья”. Непокорная, изматеренная кривая капризничала и никак не хотела укладываться в отведенное ей ложе. При учитывании всех точек кривая становилась ломкой, при частичном — повторяла гладкую кривую из рекламы жвачки, крепко раздражающей Карпа. Истина опять ускользала. Но что есть истина? Она одна или их несколько?
Голова пока не болела. “Откуда, как разлад возник?”, — с издевкой всплыла из бездны подсознания на серую поверхность мозга строка любимого поэта. Отражение на бумаге геофизической реальности было явно хуже оригинала, невыразительное и какое-то непричесанное. Между тем, что должно быть, и тем, что есть, были две большие разницы. Не отраженье Нарцисса в зеркальной глади аркадского озера, а отражение увядшей тети Сони в пыльном, украшенном веточкой искусственных цветов зеркале парикмахерской на Малой Арнаутской в Одессе. Гармонии с природой не наблюдалось.
Избавиться от лишних точек, увеличив роль субъективного фактора, казалось рискованным. Снос мешающих точек был все-таки слишком отъявленным. “Не поверят! — почти с нежностью подумал Карп о сводном харизматическом хоре Ученого Совета. — Завалят как аспиранта-трехлетку! Потусуются, важно и вежливо почирикают, скучным голосом скажут пару слов про “актуальность и научную новизну” — и отправят sine ira et studio[3] на доработку. А какая титаническая работа проделана, сколько сил отдано!”
Изредка потрескивал паркет вблизи обогревалки, теплом приятно обволакивало ноги. Глаза Карпа устало блестели сквозь стекла очков. Взгляд оторвался от дисплея и привычно заскользил по пыльным пустым бутылкам у корзинки с мусором в углу комнаты, бессознательно обежал надоевшие стеллажи с прямоугольными корпусами старой доперестроечной аппаратуры, оставшейся со времен Вернера фон Брауна, списать которую ни у кого пока не было ни сил, ни желания. Дойдя до прямоугольника забугорного календаря с волнующими округлостями женской натуры, взгляд оживился, встретившись с влекущим виртуальным взглядом шоколадки на открытой странице, и растекся по изображению.
Вот это отражение чьей-то действительности! Песнь Песней! Всего много — и ничего лишнего. Любая кривая хороша! Surfer, даже последней версии, здесь был бы бессилен как сотня Церетели против Родена.
Гибкая, грациозная поза сидящей породистой кошки. Волосы собраны и прикрыты тюрбаном. Овал смуглого лица. Ласковые темные глаза, широкие блестящие скулы. На влажных от помады губах застыла бесстрастная улыбка древних средиземноморских статуэток. Руки искусно опущены. Гладкая упругая кожа предплечий, маленькая ямочка между выступающими ключицами. Предательский индикатор возраста — шея замаскирована наклоненной головой и черным шарфом с блестками.
Бархатные серповидные тени под спелыми плодами Венеры, просвечивающие сквозь тонкую прозрачную ткань пигментные кружки с локальными максимумами проступающих сосков. Короткие двойные складки на талии, выпуклая поверхность голого живота с мягко очерченным провалом пупка. Остальное…
Остальное давало простор воображению. О достоинствах остального приходилось только догадываться, поелику оное от лукавого и начиная с треугольника “балалайки” над причинным местом и до самых лодыжек было сокрыто непрозрачными в оптическом диапазоне волн атласными шароварами синего цвета. Судя по отсутствию складок на шароварах, их форма соответствовала наполняющему содержанию.
Ракурс съемки не позволял оценить общую кривизну ног. Даже сквозь ткань безупречная нижняя линия бедра аппроксимировалась с небольшой погрешностью ветвью параболы; преломившись на коленном сгибе, линия плавно достигала приподнятой ступни. Лодыжку правой ноги охватывала цепочка из желтого металла со стилизованным сердечком. Гладкость, перетекаемость форм подчеркивалась острыми красными коготками на руках и босых ногах.
Особого благородства в образе не было, дешевой вычурности тоже. Никакого заигрывания, намека или фривольного жеста. Негой и сладострастьем образ не дышал, хоть и косил под одалиску. Несмотря на определенную жанровость календаря, автору снимка удалось не скатиться к вульгарному материализму.
Усталая расслабленность позы говорила о доверии. Но в этом доверии было какое-то неантагонистическое противоречие, как говорили при истерическом материализме. Календарь пользовался успехом не один год, времени для выяснения этого вопроса хватило. Идейным центром изображения, его изюминкой, являлись не прелести, а глаза и губы. Основной диалог со зрителем вели они. Бесстрастная улыбка контрастировала с привлекающими глазами, как бы говоря: видит око, да зуб неймет.
Карп заглянул в их сладкую обманчивую глубину, еще раз пробежал взглядом по изображению, останавливаясь в наиболее интересных местах, и со вздохом посмотрел на свой опус.
Рисунок был далек от совершенства, изюминки не было. Форма не соответствовала содержанию. Полное отсутствие красоты и убедительной простоты, а к халтуре Карп не привык.
И вдруг процесс пошел. В недрах сознания из множества мыслей спорадическими толчками рождалась одна — нужная и важная, пока ускользающая. Нарастала мучительная эйфория творчества, в зрелом возрасте “приближающаяся по нежности и остроте своего факта к жизненным явлениям”[4]. Вот-вот должен был произойти тот внезапный, неуловимый фазовый переход от сознания созерцающего к сознанию творящему…
Эти лишние точки! Откуда только они взялись?! Логика и интуиция, увы, пока были бессильны. Природа любит скрываться. Как там у поэта: “Не то, что мните вы природа…”? Отголоски ли это первичного космического хаоса, флуктуации, нечто постоянно вспыхивающее и исчезающее во времени, возможные ошибки приборов, или же Природа в очередной раз хочет доказать настырному разуму свою неизмеримость?
Может, это априорная некорректность рационального подхода к иррациональной действительности? Судим о неведомом по хорошо известному? Избыточность самой Природы? Неполнота физической модели или, наоборот, ее переопределенность? Неправомерность формальной двухзначной логики? Неизбежные ошибки в процессе познания? И чего я прикипел к наименьшим квадратам!
Стоп, природа не делает скачков и не терпит прямых углов, зачем же квадраты и прямоугольники!? Как гениально использовал это Гаудù в своей архитектуре! А как же континуум классической механики и дискретность квантовой!? Дуализм волна-частица? Единство и борьба противоположностей? Человек — царь ноосферы или всего лишь имманентная часть природы? Причем, не лучшая. Творцы так называемой научной истины — мозг природы или… Стоп! Ну, понесло…
Поток сознания прорвал плотину рассудка. С такой дедукцией можно далеко зайти, да и предикаты спорны.
Подобные прóклятые вопросы мироздания будоражили Карпа еще со студенческой скамьи. И не только его одного. Иногда жаркие споры в общежитии Alma Mater затухали только под утро. На всю жизнь он запомнил изречение на стене Центральной Физической аудитории “ЭЛЕКТРОН ТАКЖЕ НЕИСЧЕРПАЕМ, КАК И АТОМ!”. Впоследствии фраза неоднократно попадалась ему на глаза в очень приличных местах. Частица “же” писалась слитно, писалась раздельно, семантика фразы для нормального человека, далекого от физики, от этого не менялась, но восклицательный знак в конце стоял всегда! Что это было? Лозунг или диагноз? Кто поставил этот знак? Зачем?
И вот еще вспомнилось: был бы метод, а явление природы под него найдется. Доказали ведь, и красиво доказали, что ионосфера провоцирует землетрясения. Магма даже и не пикнула! Чуть-чуть помучились с кривыми, нужные дали в цвете на хорошем принтере — японцы до сих пор балдеют. Против логики не попрешь.
“Эврика, вернее, твою мать! Ведь все гениальное просто. Какой же я дурак, метод-то наименьших квадратов, а точки у меня на рисунке круглые и треугольные! Чертов Grapher! А сделаю-ка я точки ма-а-ахонькими квадратиками, а линию проведу жирную, глаз не оторвут!”
Карп сварил и попил кофе, с удовольствием съел свои вкусные бутерброды с колбасой, от которой встретившийся утром пес был невысокого мнения, повеселел, собрался было побродить по Интернету, но виртуальная реальность, эта вещь в себе, уступив в случае с кривой, на этот раз взяла верх — Интернет не работал.
Взгляд Карпа опять заскользил по привычному маршруту. Никого рядом не было, можно было встать со стула, перевернуть, не стесняясь, страницу календаря, но было лень, тем более что он прекрасно помнил, почти наощупь, скромное обаяние каждой страницы да и текущая имела достаточно высокий рейтинг.
В отдаленном уголке сознания вдруг заныл осколок воспоминания о супружеском долге. Проценты по нему росли и из-за диссертационной запарки дошли до вызывающе неприличной величины, равной процентам по государственным долгам. Кредитор, к тому же, настаивал на том, чтобы бренная плоть полностью вернула долг, и не соглашался на его реструктуризацию. Да, fugit irreparabile tempus[5].
“Распечатаю-ка я парочку страниц, если принтер позволит, — решил Карп, — и пойду. Скоро уже 19.00, вот-вот закроют проходную”.
Сидеть до упора, а потом мчаться сломя голову, чтобы не пропустить автобус, квантоваться через барьер забора у закрытого выхода на шоссе, как ему часто приходилось, сегодня не хотелось. Существовала опасность для брюк, да и забор стал после дождя слишком грязным, а руки пачкать и потом смывать с них в холодной луже чешуйки старой краски и ржавую слизь было противно.
После укрощения строптивой кривой настроение немного улучшилось. Даже гнусный компьютер, идиотское правительство и повышение цен почти не раздражали. А воспоминание о близком и родном человеке вызвало прилив добрых, искренних человеческих чувств. Утром сквозь сон он почувствовал, как заботливо, стараясь не разбудить, жена поправила на нем одеяло и набросила плед!
От долгого сидения за дисплеем “светильник разума” стал оплывать. Заслезились глаза; на лбу у правого виска запульсировала жилка — в резонанс с осторожными шагами подкрадывающейся головной боли.
Все! Карпение на сегодня закончилось. Хватит над собой издеваться! Больше никаких квадратов! Карп встал, с отвращением посмотрел на урчащую железяку, поправил ногой непонятно как вылезшую прямоугольную паркетину — “твою мать, вот привязалась, буратина плоская!” — и подошел к окну. Сквозь неплотно прикрытую фрамугу на усталое лицо подул холодный воздух.
Похолодало, теперь в комнате было теплее, чем на улице. Вчера симпатичный добрый профессор в очках, с оттопыренной нижней губой, которого Карп прозвал “Когда дождик идет, водичка в рот капает”, сказки о погоде не рассказывал. Вместо него холодная, с нарисованной улыбкой длинноногая метеобарышня накаркала заморозки ночью. Нередко связанные с женщиной причинно-следственные связи — темная вещь для трезво мыслящего физика.
У шоссе уже зажглись фонари. Холодный весенний день очередного тысячелетия заканчивался и по непостижимой для человека причине затягивался в воронку прошлого, через которую вечно все течет и у которой никогда не бывает засора …
Нижние половинки стекол были в мутных дождевых росчерках, вблизи окна раскачивались тонкие черные ветки. На маленьких еще не распрямившихся зеленых листочках искрились бусинки капелек.
При мягком освещении пасмурного раннего вечера контуры отдаленных предметов потеряли четкость, обросли бахромой. По ту сторону шоссе деревья слились в призрачную темную массу. Выползшие из лесу сумерки уже окружили ярко освещенную новую бензоколонку. Дрожащие красно-синие языки неоновых огней лизали мокрое шоссе.
На фонарном столбе у забора нахохлилась одинокая ворона. Бесстыжий ветер задирал на хвосте перья, но ворона была старой и умной и сидела молча: уж она-то знала, что на родине у природы нет плохой погоды. Зря эта глупая перелетная мелочь, рано прилетевшая, недовольная нашим климатом, жалобно кричала в кустах боярышника! Снующие по шоссе шумные вонючие жестянки и слабый шелест тростника в храме науки ворону не интересовали — она жила иной жизнью, в которой человек не был мерой всех вещей. И время для нее текло неторопливо, размеренно, как и сто лет назад. Вот поклевать бы чего-нибудь вкусненького! Но сыр под забором не валялся, а выползшие после дождя ошалевшие размякшие черви порядком надоели за день.
Карп помог принтеру захватить чистый лист бумаги, подождал пока выползет готовая страница и выключил импортную технику. В комнате остались два выделяющих тепло отечественных предмета с примерно одинаковой температурой: сам Карп и калорифер. Стучавшая весь день под темечком научная мысль с высот ионосферы сползала на землю, успокаивалась и стекала в подкорку. Всасывание мысли проходило явно быстрее, чем обратный процесс. Кипящий возмущенный разум релаксировался и переходил на щадящий режим.
Смолкли птицы в темных кустах. Вспомнились утренние воробьи. До предзащиты диссертации на Воробьевых горах оставались считанные дни. Пора бы подумать, что “чирикать” сразу, а что оставить про запас, на вопросы.
Он поглядел на распечатанную стопку листов с незавершенной главой как душа смотрит на оставленное тело. Заволокла извилины сладкая поволока усталости, затихал и уже не роптал утомленный мыслящий камыш.
Интеллектуальная фаза восприятия действительности сменилась чувственной. Сгустившиеся за окном сумерки, а скорее всего усталость, навеяли чувство легкой грусти.
Поблизости надрывно ревели турбины идущего на посадку самолета. Красный пульс огней бился в свинцовой вате туч над лесом, вырывая из серой тьмы ажурные башни высоковольтки и какие-то одиночные здания со слепыми окнами.
От низкого уходящего гула задребезжали стекла, и это дребезжание вместе с инфернальной подсветкой дальнего плана пейзажа породили в душе неосознанное щемящее чувство, грусть едва не перешла в меланхолию.
Подумалось, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше, просто станет другой. Захотелось скромных вечных ценностей: свежего белого хлеба, сыра и красного сухого вина. Хорошего, настоящего! С терпким тягучим вкусом, благородной горчинкой и тонким живым ароматом винограда! В хрустальном бокале на высокой ножке, с багряными отблесками цвета на гранях!
Но желаемая объективная реальность не была дана ему в ощущениях, так как из субъективных финансовых условий, “твою мать!”, необходимо и достаточно вытекала темного стекла бутылочка пи…[6]
Москва — Аккерман (Одесса) — Москва, весна-осень 2001 г. Мелкие доработки 2002-2003 гг.
Примечания
* Институт Земного Магнетизма, Ионосферы и Распространения Радиоволн АН, г. Троицк, 40-й км. Калужского шоссе
[1] слово латинского происхождения
[2] Кулер, он же карлсон, — вентилятор на спине процессора.
[3] Без гнева и пристрастия (лат.).
[4] А. Платонов, “Ювенильное море”.
[5] Бежит невозвратное время (лат.).
[6] В этом месте рукопись обрывается. Больше ничего найти не удалось.
