Приставленный к Ярцеву по службе мертвец скучал. Последнее время поэт совершал так мало действий, что записывать было, считай, нечего. Вяло отругиваясь от фейсбучных идиотов, Валерий, в глазах покойника, выглядел неподвижным и даже неодушевленным. Мертвый соглядатай не отличался тонкостью, и движения мысли или там перепады настроения в расчет не принимал.
ВАЛЕРИЕВ МЕРТВЕЦ
Возможно, кто-то не знает, а между тем это истинная правда: за каждым пешеходом таскается его собственный мертвец. Этот угрюмый тип не ведает покоя и топочет то в отдалении, а то и наступая на пятки. Слов нет, неприятно — но не мы установили этот порядок вещей, не нам и отменять. Мертвый соглядатай приставлен к человеку для того, чтобы записывать за ним. Хотя, сами понимаете, это те еще писаки. Карандаш путем не могут зажать между пальцами, но вот поди. Так или иначе, наши действия, видимо, все-таки фиксируются приставленным покойником, хотя, как уже говорилось, делается это через пень-колоду. Да, мертвые наблюдатели чего-то там царапают в своих блокнотах (если эту рвань можно назвать блокнотами!) — но попробуй узнай, разгляди в этих так называемых записках красивую человеческую личность, какой ни есть творческий порыв или даже глухое душевное томление! Все, все изложено шиворот-навыворот и задом наперед, да еще в той специфической манере, которая принята промеж покойников.
Конечно, до поры до времени мы знать не знаем своих мертвецов и действуем в точности так, как если бы были свободны от наблюдения. Между тем желтоватые бледные глаза не отрываясь глядят нам в спину. Поэт Валерий Ярцев, которому, будем откровенны, покойник давно уж наступал на пятки, долгое время отказывался посмотреть правде в глаза. И вот, будучи незамечен, мертвец вел свои записки, чуть ли не уткнувшись носом в спину известного человека. Беспорядочно, но добросовестно фиксировал.
Последние восемь лет Валерий Ярцев провел на диване. Диван стал в некотором смысле прибежищем его раздражения, мятежных дум, тоски и лени. С дивана он наблюдал дрянной ход жизни, переругивался с оставшимися друзьями, строил неутешительные прогнозы. Иронизировал, даже можно сказать, плевался ядом. Над диваном раскинулось серое, словно мелкими волнами покрытое небо. Валерий угрюмо наблюдал, как небо бежит над головой, не меняя рисунка; точь-в-точь Андрей Болконский на поле отгремевшего сраженья. Мертвец стоял возле беленой стенки, царапая что-то огрызком карандаша в ветхом блокноте. Как мог аккуратно, он переписывал чужую жизнь, брал ее на карандаш.
Было утро, окно кипело светом, так что впору ослепнуть. И действительно, немного ослепленный этим небесным огнем, Валерий вообразил, что у стенки кто-то стоит. Да не кто-то, а вполне определенный человек, Саша Кадаков, бывший друг, затем враг (теперь, впрочем, тоже бывший). Они так и не успели помириться до Сашиной смерти; да и не из тех был Саня, кто будет искать мира… Но само собой, Валерий больше не считал Кадакова врагом. Наоборот, лелеял в душе чувства светлые, великодушные… Ну, был человек последние годы жизни большой сволочью, патриотизм, великая страна, все дела — но теперь вон помер, чего больше-то. Подобные душевные эволюции были для Ярцева привычны, как телефон, который всегда под рукой, и применялись не к одному лишь Кадакову. Покойников хватало — в их-то возрасте. И с каждым вторым они с Лилькой успели, как они сами выражались, разосраться при жизни. Другое дело после смерти. И вот, померещившаяся у стенки фигура отозвалась в душе коротким ударом. Валерий даже, улыбаясь, подумал, что не мешало бы все-таки слезть с дивана, вообще что-то предпринять. Но, оттеснив прочие мысли, выскочила новая: какого хрена, Саня же помер — сколько лет? Да неважно. Помер, это факт. Вечером он как бы между прочим рассказал Лильке о дурацком сне наяву, который увидал утром. В ответ та лишь долила в бокал красного вина и некоторое время смотрела на Валерия из-под длинной светлой челки. Типа с иронией? Или печально? Разбираться было неохота, он и сам относился к мистике так себе, даже в юности не увлекался этими тонкими материями. Неутомимый Валериев мертвец между тем корпел над тлеющей под неуклюжими пальцами страничкой. Каракули, оставленные мертвым пером, извещали, что поэт совершал разнообразные действия: то одно, то другое, поворачивал хмурое лицо то туда, то сюда, несколько раз из серых губ Валерия вырывались злые смешки, но что именно его рассмешило или разозлило, было не понять.
Валерий Ярцев скоро позабыл Сашу Кадакова, который топтался около стенки. Да и с какой стати обдумывать то, чего нет. Но главное таилось даже не в том, был ли, не был ли бывший друг видением. И какие там процессы заработали в утомленной голове поэта. По совести говоря, последние годы, насколько можно было их охватить взглядом, были отмечены одним чувством, и чувство это с каждым днем росло и набухало, как нарыв, перекрывая путь другим переживаниям: это была горькая обида. Настоящее не устраивало Ярцева, будущее пугало, а прошлое вызывало ту самую ноту, которая то и дело заставляла вглядываться в исчезнувшие пейзажи и лица. Вот почему Валериев покойник вел себя куда навязчивее, чем другие мертвецы, которые плелись, так сказать, по долгу службы за другими людьми. Этот же натурально так и пер, и остается лишь удивляться, почему Ярцев до сих пор не ощутил его смрадного дыхания.
Но вот еще что. Покойник нарисовался в жизни Валерия не сам по себе. Созерцательное диванное существование обострило в поэте зоркость, и в результате он увидел, как в закипающем утреннем солнце, в пространстве комнаты образовались разрывы. Эти дырки в свете адского лета натурально парили в воздухе, зияли перед глазами, наполняя мраком летний день. И да, это не ошибка: из продырявленного воздуха клубами вываливался мрак, а дырки словно тлели по краям… Избавиться от мерзкого видения было в принципе не сложно. Зажмуриться хорошенько, затем открыть глаза, и вуаля! Ничего нет, как же эта фигня называется? Паутина в глазах, что ли? Хорошо еще, если только в глазах…
Итак, поганые дырки в комнатном пространстве исчезли, как и показались, внезапно. Однако еще некоторое время маячили в голове Ярцева. Зияли, тлели, слабо подрагивая, как все та же паутина. Короче, видение свое поэт не забыл, а наоборот, обдумал. И, что не больно вязалось с его привычками, сделал некоторые выводы. Так, неизвестно почему оживившись, Валерий заключил, что Саня Кадаков, давеча виденный им, как раз и пролез в дрянную дыру. Оттуда — сюда, понятно?
Прищурившись и вглядевшись в пустое пространство комнаты, Валерий Ярцев заключил, что дырка никуда не подевалась. В двух шагах от него, там внутри, шло свое кино, полустертое, с дрянным звуком, с какими-то старыми знакомыми… Вон блондинки хорошо за пятьдесят зажигают… уж не на его ли дне рождения в любимом их старом доме? Мужики острят, но как бы неохотно, в руках тарелки с закусками… Тесно, шумно, ничего путем не разглядеть, не расслышать. Дым коромыслом, а веет, хрен его знает почему, тоской… А ведь тогда вроде бы было весело, и публика как будто была приличная… Валерий Ярцев пристально вглядывался в прошлое, как другие, возможно, всматриваются в какие-нибудь светлые дали. Мда.
…Но как стараются, думал он угрюмо. Натурально пыжатся, чтобы оживить картинку… Даже киряют картинно, ох ты боже мой! Не хватает только, чтобы вся эта публика полезла сюда следом за Сашкой! Откуда было знать Валерию, что покойник был ему положен только один — тот, который что-то царапал в ветхом блокноте. А всё прочее было типа красивой иллюзии. Штатный ярцевский мертвец умел нацепить на себя маски прежних знакомых, их голоса, движения, — короче, имитировал прошлое поэта, хотя, конечно, с неизбежными промахами и опечатками. Вот тому и виделись полузабытые лица, сохранившие слабое сходство с оригиналами, но начисто утратившие обаяние.
Тем временем приставленный к Валерию мертвец работал. Скреб ржавым сточившимся перышком, и под этим мертвым пером окоченевшие воспоминания кое-как укладывались в строку. Некоторые фигуры или картинки казались натурально склеенными и волоклись одна за другой, выстраиваясь в длинную ленту. Бывшие приятели сыпали остротами, ерничали, принимали утомленно-снисходительный вид и безостановочно курили, как в известном фильме про оттепель, которая была и нету. Однако именно те компании, шутки, цитаты, та выпивка и те закуски казались Валерию неподдельными, именно их он разве что не оплакивал на своем последнем, залитом солнцем берегу. Но и прилетало же ему за эту ностальгию! Сколько френдов, болтающихся вокруг известного человека, считали долгом высказаться насчет чужой тоски; и указать, что до их новой родины он не дорос и пусть валит в свою подмосковную избушку… Валерий не особо отбивался от этих идиотов, да и кстати, не был мастаком затыкать чужие рты. Миф о его остром языке был именно что мифом, по-настоящему хорош Ярцев был только в стихах. Но не станешь же отвечать каждому придурку стихотворным посвящением, чести много, а сил мало, сил почти совсем нет. Лилька, впрочем, отмахивалась от вражеских наскоков, но тоже как? Больше бессильной яростью, в которой к тому же сквозила личная обида. А уж это, как хотите, не чистая работа. “Вы там на ваших дюссельдорфских диванах”, — раздраженно язвила она в адрес европейских оппонентов. “Ваши парижские мальчики!” — писала она в ту еще пору, когда сама не перелетела границу. Будто уж хуже этих парижских мальчиков ничего и выдумать было нельзя, а злополучная Сорбонна стоила меньше какого-нибудь МГПИ.
Да, им обоим их старый и, скорее всего, уже мертвый мир до сих пор казался настоящей жизнью. Почему же такой неправдоподобной фальшью веяло из продырявленного пространства их общего прошлого? Напиться бы к хренам собачьим, да вот беда, поэт не пил. Лишь день ото дня мрачнел, типа графа де ля Фер; и вдобавок чувствовал себя одураченным. Одурачила же поэта жизнь, и с ней неплохо бы расквитаться. Но как?
Приставленный к Ярцеву по службе мертвец скучал. Последнее время поэт совершал так мало действий, что записывать было, считай, нечего. Вяло отругиваясь от фейсбучных идиотов, Валерий, в глазах покойника, выглядел неподвижным и даже неодушевленным. Мертвый соглядатай не отличался тонкостью, и движения мысли или там перепады настроения в расчет не принимал. Вот и вообразил, что его подопечный, если перевести нашу реальность на язык покойников, выключил моторчик. И, поскольку особо заняться туповатому наблюдателю было нечем, принялся от скуки расковыривать тот кусок пространства, который и без его участия уже был разодран, как старая простыня. В результате в комнате поэта образовалась дырка в человеческий рост. Да что там человеческий рост! При случае туда мог въехать велосипедист на полной, так сказать, скорости. Однако Валера Ярцев сроду не садился на велосипед. А вот дырку, на свое несчастье, разглядел. Ну и полез, черт его знает зачем. Причем полез, как был, в домашних тапочках…
Если ты сунулся в собственное прошлое, будь готов к сюрпризам. В кармане старых джинсов сыскался ключ от двери — сюрприз, а? Дом был тих и пуст. С какой стати он решил, что гости уже подтянулись? И знай себе выпивают и закусывают, и лишь поджидают хозяина? Да есть и свидетельства: вон на фото этого самого дня, 6 мая, сколько их собралось, перегнулись через деревянные перила, хохочут, шутят, надо полагать, ждут именинника. Ну вот вам именинник.
Тишина дома была абсолютной, непроницаемой для посторонних звуков. Дом как будто умер, а с ним заодно как будто умер и сад. Беззвучные деревья стояли неподалеку от окон, но ни шороха, ни скрипа не доносилось снаружи. Словно сад и дом вместе с Валерием были помещены в какую-то непроницаемую капсулу.
Медленно, словно ступая по льду, Ярцев двинулся по собственному прошлому дому. Да, он отдавал себе отчет, что ступает по прошлому полу, прикасается рукой к желтоватым прошлым занавескам в безотчетном желании впустить в помещение побольше света; было по-прежнему тихо, но пришелец мало-помалу смирился с этой тишиной. Отсутствующие гости больше не травмировали его воображение. Нет и нет, может, оно и к лучшему? Валера хорошо помнил, что первый раз, когда еще там, в залитой светом комнате, ему удалось заглянуть в дырку, бывшие приятели как-то слабо согрели его сердце. Показались чуть ли не карикатурами на самих себя. Чего ж теперь-то переживать? И так ли уж ему надо слушать их истлевшие шутки? Разделять и подхватывать их слабеющую, еле живую иронию?
Медленный путь по дому продолжался. Нет, черноты, которая маячила в разодранной дыре, было не видать. Но и свет тут у них необычный, мелькнуло у него голове. Ярцев не заметил, как подумал о себе, владельце дома, в третьем лице. Не “у нас”, а “у них”, вот новости… Но видать, очень уж велика была дистанция, разделяющая его настоящее и прошлое. Куда больше, чем поэт представлял себе.
Помещение, действительно, было залито странным светом. С чем бы сравнить? Ну вот как в детстве смотрели через зеленое бутылочное стекло. Тогда получалось красиво. Или через фиолетовое? Но этот свет не был ни зеленым, ни фиолетовым. Он был холодным, ярким и нездешним. В этом сиянии человек был лишним, как если бы ему вздумалось прогуляться по какой-нибудь необитаемой планете. Каменная глыба, плывущая в космосе, причем тут люди.
Полузабытые предметы как будто выдвигались из пустоты. Посуда, теснившаяся на кухонном столе, пара фужеров из мутного стекла, стеклянный синий кувшин словно из натюрморта, но с отбитой ручкой. Шкаф (милый шкафик, с нервным смешком подумал Валерий)… Но все это были прошлые предметы, прошлое тонким налетом покрывало каждую вещь, до которой мог дотянуться взгляд.
Поэта одолела усталость. Идти по прошлому дому было все равно что ступать по пояс в воде. Каждый шаг давался с трудом, масса воды не позволяла передвигаться быстрее. Я так за сто лет не обойду один этаж. Не говоря о втором. Да еще неизвестно, не токсичен ли здешний воздух… Впрочем, раньше вроде был в самый раз… Так или иначе, Ярцев засунул руку в карман джинсов. Он стоял перед дверью и искал ключ. Но ключа не было ни в карманах, ни на тумбочке в углу. Не помню, чтобы запирал эту чертову дверь… Но вот однако. Немного встревоженный, Валера принялся за поиски. А Валерин мертвец, оставшийся снаружи, тоже заметил пропажу — потерялся поэт, который вроде бы не сходил с дивана — и добросовестно оглядел продавленное ложе. В его диковатом представлении диван был чем-то вроде квартиры Валерия, вот покойник и предпринял поиски по месту жительства. Никого и ничего не сыскав, мертвец повесил голову. Что он там чувствовал и чувствовал ли хоть что-нибудь — большой вопрос. Нам это неизвестно, да и, пожалуй, никому неизвестно. Зато мы знаем, что сделалось с бестолковым покойником, который упустил своего протеже. Топчась около дивана, мертвый соглядатай задумался. Не мог сообразить, как вывернуться из щекотливой ситуации. Однако решение нашлось само. Неловко, неуклюже покойник улегся на Валерино место и стал смотреть в потолок. Это продолжалось некоторое время, может, и довольно долго. Постепенно самозванец даже приобрел черты Ярцева; измененные, конечно, как и его голос, как и слова, которые он говорил. Можно твердо сказать, что поэта стало почти не узнать. Да и чему удивляться: там был живой человек, а тут покойник. Про свой так называемый блокнот, в котором мертвец что-то царапал на страничке, этот тип и не вспомнил. Провалился блокнот за диван, что ли? Но если и так, странички его были пусты. Тут две причины. Об одной уж говорилось: покойники те еще писатели. А вторая — что ж. За Ярцевым, по совести сказать, последнее время и записывать было особо нечего. Так что в этом смысле соглядатай, считай, реабилитирован.
Да и пиши – не пиши, новый Ярцев так мало походил на бывшего Валерия, что и говорить бы не о чем, если бы не одно обстоятельство. Настоящий Валерий Ярцев никуда не подевался, он, если кому-то интересно, до сего дня обходит комнаты в своем прошлом доме. Поэт ищет ключ, пусть не золотой ключик, тут не место ухмыляться; но хоть какой-нибудь ключ, который открыл бы дверь. В холодном тонком воздухе прошлого до сих пор отчетливо читается его силуэт.
