Этот вариант произведения в жанре (стиле) Нейроканона использует иной взгляд на происходящее. Он не рассматривает миф, известный читателю, а именно то, как скорее всего реагирует мозг и как меняется его реакция на происходящее. Фокус полностью перенесён в мозг, а читатель, разумеется, достраивает происходящее.
ИЗ СБОРНИКОВ «НЕЙРОКАНОН» И «КОНТУРЫ»
«Товарняки»
В товарном, где спирает дух, вагоне,
Из жёлтых звёзд — галактики спираль:
Звезда в золе, а не на небосклоне,
Нас сосчитала лагерная шваль.
Коснись стены — лёд обжигает всюду.
Смыкались веки. Мерный стук колёс
Вдруг он возник, как призрак, ниоткуда —
Такой, как я, но с льдинками от слёз.
— Ein bisschen Brot für mich? — Дос хоб их нит…
Мы едем долго. Помнишь, объявили
Приказ — и момэ вслед: «нем бройтле мит» —
На станции, которую забыли.
— Ты без звезды? Сорвали? Не нашил?
— Мне и без звёзд отмерено немного.
Меня мороз под мерзлотой укрыл —
Там оборвётся смертная дорога —
Я… немец. — Врёшь! Немецкий здесь — конвой,
Расстрелы, вышки, лай овчарок, стужа.
— Я с Волги, да я — немец, но другой,
А где-то далеко, за всем, снаружи
Остались мать и дом. — И тонкий лёд
Между словами треснул, как слюда.
Состав идёт сквозь ночь, состав идёт,
Состав идёт сквозь вечность в никуда,
И голос, пропадая, говорит:
— Wo bist du Mutti?.. — Только сапоги,
И кто-то в чёрном бешено кричит
В дверном проёме. Не видать ни зги.
Зола на трубах, в трупах — мерзлота.
А где-то в неге кожаных томов,
Записано пером на трёх листах:
«Вот это самый лучший из миров».
Хайфа 18.09.2024
Памяти немецких советских детей, которых отбирали у родителей, отправлявшихся в трудлагеря
Приехала — и по соседям старым,
Что стороной обходят детский дом.
Хоть и остались стены от кошмара,
И безымянно кладбище при нём.
Приехала, все по домам: скажите —
Элиза — что от тифа померла.
Элиза — невысокая с рахитом.
Элиза — стала Анной? Не могла.
Элиза — записали Ивановой?
Элиза — от цинги на третью ночь?
Элиза ли? И повторяет снова:
Молю, ответьте, где же моя дочь?
И вот один в дырявых голенищах
Её он к кладбищу, к развалинам повёл:
— Пойми, дочурка, тут их боле тыщи,
— Пойми, дочурка, счёт никто не вёл.
— Что мелешь ты? Безумный оборванец.
Не верь, ты, милая, он выжил из ума —
Микулишна взяла её за палец:
— Идём, я покажу тебе сама.
И тёплый дом, ухоженный и кроткий:
«Что старый рассказал — то позабудь».
И шла за старенькой поношенной коробкой…
— Скажите об Элизе что-нибудь…
Микулишна пороется в коробке,
Клок вытащит, с ним — белоснежный бант.
Две вшиты буквы Е и К слегка неловко
Прижала бант к груди: да, именно она!
Рыдает мать, Микулишна крестится,
Элиза Кнауф — поиск завершён.
Ну а Микулишне, Микулишне простится
Чужая дочь средь тех, кто без имён.
И приезжает вслед за ней другая,
Микулишна, срезая клок волос,
То в бантик ветхий тихо продевая,
То завязав на узелок из слёз.
И ходит по деревне, узнавая,
Как звали умерщвлённого на слух,
Инициалы на платочках вышивая,
Она как будто воскрешала детский дух.
Упомнишь всех — уже и возраст душит
В безмолвье стольких детских, детских глаз.
Не имена она вшивала — души,
Чуть путаясь в латинице подчас.
Тутлинген, 19.04.2021
Отпусти меня!
Ты меня никуда не зови,
Сколь дорог я земных искромсал:
Замирал в красках горной зари,
Когда глох под раскатистый шквал.
От иллюзий осколки в крови —
Что из них ты теперь соберёшь.
Только память — её не зови —
Ей оставь эту светлую ложь.
Отпусти же меня поскорей:
Задыхаюсь от чада побед.
Слава богу, что в мире людей
Испарится и имя, и след —
Ни рыданий несчастной жены,
Ни родни у могильного рва.
Только эхо глухой тишины,
Переплавленной в эти слова.
Хайфа, 21.12.2024
Прощание
Приучи меня к мысли заранее —
Двери запертые больниц.
Я сегодня замру на свидании
У прикрытых навеки ресниц.
Ни движения связок, шептания,
Ни улыбки на тихий «привет».
И остался мне зал ожидания,
Где кончается всякий ответ.
Где на тумбе — флаконы притёртые,
Где остыли ключи в проходной,
Где слова, между нами истёртые,
Перебиты и мной и тобой.
Жизнь песком высыпалась с ладоней
Где граница уже не видна,
И звучала всё громче, бездонней —
Неподъёмней — твоя тишина.
Исповедь Лира
Наощупь мир — лишь колющая гарь,
Полынь сухая да глухой овёс.
Венец сплетает из бурьяна царь,
Чтоб этот запах в темноту унёс.
Эй, Глостер, протяни ладонь во мрак,
Мы на одной черте с тобой стоим.
Теперь я знаю кожей: друг и враг —
Не то, что было зрением моим.
Твой страшный лик, прозревший без очей,
Разоблачил фальшивых королев.
Я правил сбродом льстивых палачей,
Пока во мне не выгорел весь гнев.
А ты, мой добрый шут, чего молчишь?
Где твой колпак, звенящий в полумгле?
Вокруг меня — глухая, злая тишь,
Лишь угли остывают на золе.
Твой рот запёкся, правда умерла,
Что пел ты мне, валяя дурака.
О, если б эта тьма меня вела
Туда, где смерть легка и глубока…
Твоё «ничто», Корделия, сквозь мрак
Звучит теперь пронзительней, чем тишь.
Мой бывший трон — лишь пепел и пустяк,
Но ты безмолвно надо мной стоишь.
Будь ты жива — я б вновь увидел свет
И ощутил дыханье в тишине
По линиям, где стёрт ладоней след,
И по несказанному, сказанному мне.
Из цикла Нейроканон
«Стадия зеркала» (Лакан через призму нейронаук)
Овал свой в зеркале покуда чужд и странен,
Хотя за образ тройка VMV[1] взялась.
«Ага-эффект» ещё не полыхнул спонтанно,
Замкнув причинно-зрительную связь.
Их двое: и «другой» актёр изрядный,
Движение любое — в унисон.
И собран по частям невероятно —
По тем лекалам, по каким был собран он?
Его поток вентральный выткал из кусков,
Так образ собирался по частям —
И DMN[2], когда он был готов
Спросил: «Ты понимаешь, кто ты сам?»
Кто сам? И как принять на веру?
Нас настоящих двое? Почему?
Их двое — парцелляция Глассера
Назваться «это я» оставит лишь ему —
Так образ организма, образ света —
Сигнал, что вечно мозгом обновлён,
Без ожидания стороннего ответа
Сверяется: я верно ль отражён?
Но вечен образ и ему не надо,
Ни связь обратная и ни самоконтроль.
И в коннективной ткани, у границ распада,
«Я» станет тот, кого настигнет боль.
«Орфей в аду»
Этот вариант произведения в жанре (стиле) Нейроканона использует иной взгляд на происходящее. Он не рассматривает миф, известный читателю, а именно то, как скорее всего реагирует мозг и как меняется его реакция на происходящее. Фокус полностью перенесён в мозг, а читатель, разумеется, достраивает происходящее. Смысл: предложить читателю «увидеть» процесс изнутри, проецируя догадки о происходящем во внешнем мире. Представлены два варианта: привычный вариант по бродманским полям и бродмановским полям с указанием их ролей.
Естественно возникает множество любопытных вопросов: а будет ли подобное поведение сравнивым с иной драматургической ситуацией, что произойдёт, если изменится финал (условно Орфей не обернётся) и таким образом история с вакханками исчезнет, может ли Орфей не повернуться в силу особенностей мозга и т.д.
Так как Нейроканон находится в экспериментальной фазе, то ряду разделов даны не только привычные цифровые обозначения, но и имена, характеризующие цели этих разделов: как в атласе Бродмана. Переход к современному атласу Глассера будет показан позже.
«Орфей в аду» (числовой Бродман)
«Что о невиданном пространстве, скажешь ты?»
— Семнадцатая[3] с восемнадцатою[4] в шоке
Но девятнадцатая[5] — «допишу черты»
Седьмой[6] — «напомни, где её пороги.»
Седьмая же молчит: «прости, но верх и низ,
Их нету в этом мире — тридцать девять[7],
Ты видел ли подобное? Очнись!»
Но он молчит не зная, что ответить.
«Сороковая[8], ты бы ведь нашла
Аллюзию?» Та прошептала: «Нету».
И, не найдя аналогов, зажгла
Двадцать четвёртую[9] — в безумном аллегретто.
Семнадцатая только подтолкнула
Пред восемнадцатой уж целый силуэт
Тридцать девятая — «а я бы не рискнула,
Ведь в этой тени человека нет»
Тогда девятый[10] яростно в ответ:
Как смела человека не узнать
И тонкость рук, лица потухший свет,
Во всём её божественная стать.
Тут девятнадцатый с палитрою живою
«Пусть не смущают белизна и тени глаз
Мгновенье и она сама собою
Пред вами же предстанет в сей же час.
Девятый: «Шаг — и расточится чудо»
Одиннадцатый[11] — «иначе же фантом»
Тридцать второй[12] — «уймитесь на минуту
Ваш диспут совершенно ни при чём»
Все доли вдруг сошлись в безумном споре:
— «Смотри!», «Нет смей, покуда хватит сил»
«Постой!» — тридцать второй воскликнул в хоре
Вдруг девятнадцатый палитру отложил.
Семнадцатый поник весь свет убрав,
Тридцать девятый: «распознал, увы, картину»
Десятый[13] — кортизолу «ты был прав
Слова поддержки бедолаге дофамину…»
«Орфей в аду» (ролевой Бродмана)
«Что о невиданном пространстве, скажешь ты?»
— Страж Света с Архивариусом в шоке.
Но Царь Иллюзий: «Допишу его черты,
Картограф, подскажи, его пороги!»
Картограф наш молчит: «Прости, но верх и низ,
Их нету в этом мире… Толкователь,
Ты видел ли подобное? Очнись!»
Но Толкователю всё кажется некстати.
«О, Эхо Слов, ты точно бы нашла
Аллюзию!» Та прошептала: «Нету…»
И не найдя аналогов, зажгла
Сердечный колокол в безумном аллегретто.
Страж Света тень легонько подтолкнул —
Так Архивариус увидел силуэт.
А Толкователь: «Я бы не рискнул,
Искать в тенях, где человека нет».
Тогда Советник яростно в ответ:
«Как смел ты человека не узнать?!
Да тонкость рук, лица потухший свет,
Но ведь её божественная стать!»
Тут Царь Иллюзии с палитрою живою:
«Что бледность! Что её потухший глаз!
Мгновенье — и вновь сама собою
Она предстанет перед вами в сей же час».
Советник: «Подойдёшь — растает чудо».
Судья Желаний: «Но иначе же — фантом!»
Арбитр Боли: «Эй, уймитесь на минуту
Ваш диспут совершенно ни при чём!»
Все доли вдруг сошлись в безумном споре:
— «Смотри!», — «Беги, покуда хватит сил!»
«Постой!» — Арбитр Боли крикнул в хоре,
А Царь Иллюзий краски тихо отложил.
Страж Света гасит старенький софит,
А Толкователь: «Распознал увы и я картину…»
Пророк шепнул же кортизолу: «Счёт закрыт….
Слова поддержки бедолаге дофамину».
Примечания
[1] VMV (Ventral Multimodal Visual Areas 1–3) — вентральные мультимодальные зрительные области 1–3, выделенные в мультимодальной парцелляции коры Глассера
[2] DMN (Default Mode Network) — сеть пассивного режима мозга, в стадии зеркала Лакана нейрональный коррелят — т.е. минимальный набор нейронных событий для любого психического явления. И в данном случае это именно DMN
[3] 17-я зона — первичная зрительная кора, первичная обработка изображения
[4] 18-я зона — вторичная зрительная кора, объединяет объекты в контуы
[5] 19-я зона — раздел, дорисовывающий изображение
[6] 7-я зона — раздел, отвечающий за схему тела в пространстве и движений
[7] 39-я зона — раздел, отвечающий за интерпретацию, семантику
[8] 40-я зона — раздел, отвечающий за связь звука, слова и действия
[9] 24-я зона — зона обиды
[10] 9-я зона — отвечает за аналитику, логическое мышление, анализ вариантов
[11] 11-я зона — отвечает за награду, эмоции, риск
[12] 32-я зона — анализирует ошибки, болевые ощущения
[13] 10-й раздел — передняя префронтальная кора, отвечает за долгосрочное планирование, многозадачность
Автору спасибо за талантливые и столь разные стилем и темами стихи.
Стихи об убиенных немецких детях написаны в Тутлингене в 1921-ом,
«Товарняки» — в Хайфе, в 1924 -ом. Трагедийная тема мёртвой хваткой годами душила музу поэта и только УМЕСТНЫМИ некрологами перетекала горькими слезами в слова, строчки, образы.
О детском Холокосте многое известно, о загубленных немецких детях — ничего. Право автора говорить о еврейских и немецких жертвах в одном и том же поэтическом регистре. Их убийцы — близнецы-братья.
В Кзылкумской ссылке, где я с родителями был, от дистрофии и кровавой дизентерии умерли одновременно трёхлетний сынок Хаимовичей и четырёхлетняя Марта Дротт. Позже привезли к нам изгнанных нищих и голодных чеченцев. Там детская смертность была массовой
Слезинка ребёнка! Чья она?
Уважаемый Лазарь Израйлевич,
поклон Вам земной за эти слова — они не отзыв, скорее — свидетельство. Сын Хаимовичей и Марта Дротт, умершие в одни дни в одной ссылке, — это, наверное, и есть ответ на Ваш вопрос, чья слезинка. Ничья и общая.
В датах совершенно примечательная опечатка, опечатка почти говорящая: она отодвигает написанное на век назад — но в 1921-ом как и в 1941-ом Поволжье хоронит своих детей. Отодвинуть некуда.
С благодарностью и поклоном,
Михаил Учителе
Прочитал подборку, честно скажу — впал в настоящий шок. Особняком «Товарняки» — через глаза ребёнка, которого уничтожат во время Холокоста — уже замёрзжий в мерзлоте ребёнок советских немцев — бьёт наотмашь. История про Элизу Кнауф и эти детские банты, через которые Микулишна «воскрешает» просто накрывает с головой, когда понимаешь сколько семей так и не нашли своих Элиз… Михаил очень точно передает ту самую замалчиваемую боль советских немцев, о которой в слух годами боялись говорить. Мои дед с бабушкой тоже прошли через все это адское переселение и трудармию, так что история моих родных — это целая повесть на костях. И до сих пор от одной мысли о том, через что они прошли берет оторопь.
С нейроканоном надо разобраться, новая терминология, непривычный формат для восприятия. Но язык развивается и, если развивается благодаря точным наукам, то это не самый плохой выбор.
Но за эту правду и за память о нашей трагедии — низкий, молчаливый поклон Михаилу.
Дорогой Франц, мне кажется, что ответом на эти две поминальные — не может быть благодарность автора. У Рильке есть замечательное entgegenschweigen — взаимомолчание и, возможно, это самый верный ответ. Указ о депортации миллиона поволжских немцев вышел ведь как раз в эти дни — 30-го августа, но только 1941-го года, чтобы в 1964-ом признали его полную несостоятельность и тянули до 1991 с полной реабилитацией.
Одна признательность Вам, что Вы не прошли мимо этих строк.
С уважением,
Михаил Учителев
читаю «Памяти советских немецких детей»,а слезы сами текут. Столько боли,столько жизней,изувеченной войной.Микулишна — простая женщина,которая каким-то шестым чувством поняла,как можно не унять,но хотя бы притупить боль от потери ребенка .
Нейроканон — пока только осваиваю,но нравится.
Огромная признательность за отзыв, дорогая Наталья. Микулишна имела даже свой прототип, но связан он был с другой трагедией, произошедшей в 1915гг в отношении армян. Одна — дёнме сохранила и уже в эпоху Ататюрка бежала в Германию — у неё были несколько платков с инициалами детей. Но искать эти платки было некому уже.
Почему к Францу Верфелю.
Подборка сильная, но приравнивание еврейских детей, которых целенаправленно убивали за то, что они евреи и детей советских немцев которые умирали по недосмотру НКВД-шников — спорно.
Белла, при всём уважении, для ребёнка в промёрзшем вагоне абсолютно всё равно, по какой именно инструкции его уничтожают. В этот момент нет разницы между параграфами — есть только замерзающий ребёнк и та самая карамазовская слеза.
Потому в одной строчке и сходятся Нелли Закс и Шаламов: «зола на трубах, в трупах мерзлота». Это встреча Освенцима и Колымы в одном стихе.
О полутора миллионах погибших еврейских детей мы хотя бы знаем — их посчитали. А детей советских немцев никто не удосужился учесть: их просто предпочли не заметить и стереть из памяти (по оценкам, там от 30 до 70 тыс.). Поэтому Микулишна в «возвращает» эти имена. Поэзия не спорит, чья беда тяжелее, а просто вытаскивает из тьмы тех, кого вычеркнули.
Дорогой Михаил,
Спасибо за очень сильный сборник, честно говоря… такое не просто читаешь, а потом еще долго ходишь с этим внутри. Особенно зацепила тема детей советских немцев, которых забирали у родителей, отправленных в трудлагеря — вот об этом у нас почему-то до сих пор почти не говорят. История Элизы вообще пробирает до мурашек, когда по бантику пытаются вернуть ребенку имя и память… Для нас, русских немцев, это всё очень больная память — 50 лет нас считали врагами и предателями, и только в 1991-м году нас полностью реабилитировали (частичные реабилтации начались в 1955-ом, потом 1964-ом). А еще мне интересен этот эксперимент с нейроканоном, особенно «Орфей в аду»: ролевой вариант мне почему-то понятнее и ближе, хотя цифровой, конечно, гораздо амбициознее. Но я бы воспринимала их именно как разные ракурсы одного жанра, как эксперимент, который еще развивается — скорее незавершенность Родена, чем отполированная завершенность Энгра. И в этом как раз есть своя прелесть, не всё же должно сразу быть окончательно и идеально, правда?