СЕМЬ ИСКУССТВ

Двое парнишек слушали с интересом, а тётка больше смотрела на него, чем слушала, и вдруг спросила: — А ты не еврей? Сева растерялся. То есть, конечно, он знал, что он еврей, но вот обсуждать эту тему, так сказать, публично он, сам не понимая почему, был не готов, а потому с ответом несколько замялся. Тётка, по-видимому, решила, что он или придурковат или сам толком не знает, кто он такой, и решила, в целях выяснения истины, зайти с другого бока.

Владимир Торчилин

ПРО ШТАНЫ

Из цикла «Из жизни Севы»

Про штаны… Про штаны… Как-то само собой вспоминается возмущение Остапа Бендера по поводу бумажки со словами «Штанов нет» на двери магазина мужского, дамского и детского платья в городе Лучанске, дескать, фу, как грубо и провинциально, лучше бы написали, как пишут в Москве — «Брюк нет». А ведь не прав был Остап Ибрагимович, даже совсем не прав. Понятие «штаны» куда как шире понятия «брюки». Брюки они и есть брюки — так и представляешь себе режущую стрелку и волнами ниспадающую на обувку ткань. А скажешь «штаны» — так чего только перед глазами ни появится — тут и эти же самые брюки, и шаровары, и джинсы, и треники, и шорты, и бриджи, и даже какие-нибудь там генеральские галифе (может и пропустил чего по забывчивости). Так что надпись «брюк нет» оставляла бы (скорее всего, вполне беспочвенные) надежды, что и без брюк в одёжном магазине что-нибудь из моего списка может найтись срам прикрыть, а вот надпись «штанов нет» разбивала все возможности совершенно неотвратимо и оставляла срам или исподнее выставленным на всеобщее обозрение вплоть до завоза новой партии порточного товара (если таковой завоз в обозримом будущем состоится). Так что напиши я «Про брюки», только брюками и пришлось бы ограничиться, а так — какой простор для писания!

Конечно, кто-то может сказать, что «Про Штаны», что «Про Брюки» — одинаково какая-то не слишком солидная тема и уж тем более совсем не выигрышная, но тут готов поспорить! Какой только предмет ни таит под собой тему — взять хоть чеховскую пепельницу! И не только для прозы, но даже и для поэзии. Вот как раз кстати помню, как когда-то давным-давно в собравшейся для небольшой дневной пульки компании один из игроков сильно переживал, что вот ему после карт ещё в гости надо идти на новоселье и он даже подарок приготовил — купил дефицитную на тот момент быстротекущего времени мясорубку (в то время и в той стране чего только самого неожиданного ни оказывалось порой в дефиците) — что может быть уместнее в новую, ещё необжитую кухню, но вот украсить такой, скажем прямо, несколько приземленный подарок букетиком цветов он уже никак не успевает. И тогда хозяин дома, в котором мы регулярно собирались, человек не только мастерски игравший в преферанс, но и обладатель массы других достоинств и талантов, когда ему нытьё партнера совершенно надоело, посоветовал вместо цветов приложить к подарочной мясорубке какое-нибудь стихотворное послание — уж точно долженствующее произвести больший эффект, чем традиционный букетик. А на вполне естественный вопрос, откуда же такое послание взять, хозяин, сидевший в тот момент на прикупе, прикрыл глаза и стал что-то бормотать себе под нос, а когда розыгрыш закончили, на что потребовалось довольно много времени, поскольку заявивший шестерную игрок наткнулся на сложный расклад, и пришлось немало поразмышлять, спасая заявленную игру, перед следующей сдачей он небрежно сказал нытику с мясорубкой: «Записывай, я тут для тебя целый сонет сочинил»! И что бы вы думали — действительно надиктовал целый взаправдашний сонет, который я и запомнил на долгие годы. Вот такой:

Суровый Дант не презирал сонета,
Но мог ли он подумать, что сейчас
И мясорубка повод для поэта,
И мясорубке служит трубный глас!

А дело в том, что в нынешнем хозяйстве
Механизация сменяет женский труд,
И разве только нищие китайцы
Без техники зубами мясо трут.

Поэтому не думай о подарке,
Когда весь день мотаешься в запарке,
И ничего на голову нейдёт.

Купи тогда в хозяйственном отделе
Хотя бы мясорубку — в самом деле,
Пусть крутит мясо и котлеты жрёт!

Насчёт «нищих китайцев», конечно, по нашим временам звучит странновато, но надо учесть, что писался сонет до эпохи Дэн Сяо Пина, когда Китай ещё и вправду был безусловно нищим и его нынешнего взлёта никто и предвидеть не мог (как, впрочем, и такого же быстрого падения якобы нерушимого Союза до такого уровня, что выпускаемая народным хозяйством мясорубка и впрямь может остаться высшим достижением российской техники).

Но мы не об этом. А о том, что уж если мясорубке можно стихи посвящать, то штаны (тем более, даже не мои, а чужие, то есть Севины) для прозы в самый раз подходят, пусть даже и не по размеру, а в качестве предмета описания, извините за невольный и весьма корявый каламбур — я по ним не мастер. Тем более, что рассказ пойдёт не про какие-то одни произвольно выбранные штаны, а про целых трёх представителей штанинового (или штанного?) семейства, пусть совершенно разных, но оставивших заметный след в Севиной теперь уже сильно постаревшей памяти, поскольку, по странной прихоти судьбы, каждые из этих штанов были первыми представителями своего подкласса, доставшимся ему в ношение, и с каждыми случалось что-то необратимо трагическое, хотя приобретаемые им потом экземпляры каждого из тех же самых подклассов носились долго, исправно и без проблем. Вот поди ж ты как оно бывает!

ПЕРВЫЕ БРЮКИ

Первые брюки появились у Севы в обстоятельствах весьма печальных. В тот год, когда ему исполнилось десять лет, внезапно умер его совсем ещё не старый отец, и вконец растерявшаяся поначалу мать, на которую, бывшую за отцом как за каменной стеной, внезапно обрушились все совершенно непредвиденные проблемы — от похорон и установки памятника на могиле до необходимости быстро найти приличную работу, чтобы содержать оставшуюся семью, то есть себя и Севу, решила полностью посвятить наступающее лето решению этих самых проблем, а Севу, чтобы не путался пока под ногами, на все школьные каникулы отправить к родне в Ленинград, где у этой самой родни — семьи маминой старшей сестры — был небольшой летний домик на карельском перешейке, так что здоровое времяпрепровождение было для Севы обеспечено, как и почти родительская забота. Так и было сделано. И, чтобы сын выглядел достойно и солидно, мама купила ему в дорогу его первые настоящие брюки: не отправлять же его к родне в шароварах или в серых штанах от школьной формы, которые он поочерёдно носил в зависимости от того, куда направлялся — играть во двор или набираться знаний — в класс. Брюки были настоящие, первый сорт — темно-коричневые, с глубокими карманами и на красивых помочах. Чуть только примерив их, Сева пришёл в полный восторг, увидев себя настоящим мужчиной, так что снимать их в магазине отказался и так и пошёл домой. Естественно, в них в Ленинград и поехал. Мама привезла его на вокзал и сдала под присмотр пожилой проводнице, которая приглядывала за ним всю дорогу, поскольку попутчиками в купе оказались три мужика, которым, естественно, позаботиться о ребенке (хотя какой он ребёнок — в таких-то брюках!) поручить было нельзя. А утром в Ленинграде его встретила тётя и, покапав на голову сиротинушки слезами, повезла его к себе, не преминув заметить, как взросло он в своих брюках выглядит, что и в самом деле было верно, поскольку ему теперь и надо быть взрослым и самому заботиться о матери.

Ну что сказать, у родни хорошо было. Тем более, что свои двое у тёти с дядей уже выросли, так что они ему от души радовались, как снова помолодели. И домик у них загородный был чудный — в посёлке ребят хороших полно, а вокруг лес — грибы, да ягоды, и до речки недалеко. Так что прижился там Сева совершенно и даже уже на местный манер назвал свой (то есть тётин с дядей) посёлок Райволой, а не Рощином, а Зеленогорск, куда они с ребятами ездили электричкой на пляж, Териоками (оно и понятно — времени-то с войны, после которой эти места были у финнов отняты, не так уж и много прошло, так что старые имена ещё не забылись). Но дело известное — всему приходит конец. Пришёл конец и его лету. Вернулись с дачи в Ленинград, где оставшиеся до отъезда пару дней его всячески баловали, а дядя, узнавший о его собирательском интересе к маркам и, особенно, к модным тогда английским колониям с портретом молодой и красивой Елизаветы, даже подарил ему конвертик, набитый дубликатами из собственной коллекции, и среди этих дубликатов была  фиолетовая марка Соломоновых Островов с лодкой, которую мальчишки в Москве считали особенно ценной. Он был так рад, что наблагодарив дядю от души, конвертик этот даже не в чемодан убрал, а засунул в глубокий карман своих первых брюк, в которые его перед отъездом перенарядили из привычных летних шаровар.

На вокзал к «Красной Стреле» его отвезла тётя и, как и мать в Москве, поговорила с проводницей, поручив сдать его с рук на руки матери, которая встретит его по прибытии. Да ещё и в купе соседи оказались не какие-то безответственные мужики, а крупная напудренная тётка в кудельках и с двумя сыновьями близкого ему возраста, так что могла и за ним присмотреть — где двое, там и трое. В общем, всё славно образовалось. Поехали. Когда поезд тронулся, проводница принесла чай с сахаром, и за чаем севшая напротив него тётка стала Севу расспрашивать о его житье-бытье. И Сева послушно рассказал и о своих семейных обстоятельствах, и о дяде с тётей, и об отдыхе, и о грибах с ягодами, и даже о замечательных марках, которые подарил ему дядя. Тут он свой рассказ подкрепил показом, достав из брючного кармана заветный пакетик и разложив самые интересные марки на скудном пространстве купейного столика после того, как на него поставили четыре стакана в подстаканниках. Показывая марки, Сева вовсю распустил хвост, сильно преувеличивая (а может ему и самому впрямь так верилось) и редкость, и цену своих приобретений, включая фиолетовую марку с лодкой. Двое парнишек слушали с интересом, а тётка больше смотрела на него, чем слушала, и вдруг спросила:

— А ты не еврей?

Сева растерялся. То есть, конечно, он знал, что он еврей, но вот обсуждать эту тему, так сказать, публично он, сам не понимая почему, был не готов, а потому с ответом несколько замялся. Тётка, по-видимому, решила, что он или придурковат или сам толком не знает, кто он такой, и решила, в целях выяснения истины, зайти с другого бока.

— А маму твою как зовут? — спросила она, не дожидаясь его ответа на первый вопрос.

— Маму? — пробормотал Сева — Ирина Вениаминовна. А что?

— Похоже, еврей, — вынесла приговор тётка, приплюсовав его чернявую внешность к явно чрезмерно интеллигентному маминому имени, — ладно, собирай свои марки. Пора спать укладываться.

Все быстро улеглись, и Сева, осторожно убрав марки в конвертик, засунул конвертик поглубже в брючный карман, аккуратно сложил снятые брюки, положил их в ноги на своей верхней полке, натянул до подбородка колючее вагонное одеяло и быстро заснул под мерное вагонное покачивание и убаюкивающий перестук колес.

— Просыпайся, малец! Москва скоро — разбудил его голос проводницы, пришедшей в купе с утренним чаем.

Сева открыл глаза, потянулся, сбросил одеяло и попробовал ногами подгрести к себе брюки. Однако, ноги поелозили по вагонной полке, но никаких брюк зацепить не смогли. Удивленный Сева сел и попытался взять брюки руками. Брюк не было! Удивленный, но пока ещё не слишком встревоженный Сева решил, что, ворочаясь и перебирая ногами ночью, он как-нибудь спихнул брюки вниз через щель, остававшуюся между его верхней полкой и стенкой купе, а значит они должны теперь лежать на нижней полке под ним. Он свесил голову вниз и попросил давешнюю тётку, которая в уже вполне одетом виде сидела на этой самой нижней полке, посмотреть вокруг и подать ему упавшие брюки. Тётка поёрзала, пошарила вокруг себя руками и объявила, что никаких брюк у неё на полке нет. Теперь Сева действительно обалдел — брюки исчезли. Уже со слезами в голосе он попросил нижнюю тётку ещё поискать, но ситуация не изменилась — брюк не было. Тётка, имени которой он так и не узнал, высказала предположение, что ночью какой-то вагонный вор приоткрыл дверь купе, которую она могла, по забывчивости, не закрыть на замок, ложась спать, и схватил то первое попавшееся, до чего через осторожную щель могли дотянуться его поганые воровские руки, и это первое попавшееся как раз и оказалось его брюками.

— Ничего, мама новые купит. Денег, небось, хватает, — без особого сочувствия высказалась тётка.

— А как же мне сейчас-то быть! — сквозь слёзы проговорил Сева — не могу же я вот так из вагона выйти.

— Одни беды да хлопоты с вами, — высказалась тётка, явно имея в виду нечто более общее, чем частную пропажу севиных брюк — ну подожди немного, пойду по вагону поспрошаю.

С этими словами тётка, зачем-то захватив с собой какой-то свёрток, вышла из купе. За всё время севиных поисков и последующих разговоров тёткины сыновья (так, во всяком случае, полагал Сева) не проронили ни звука и молча пялились в окно на унылый пригородный пейзаж.

Минут через пятнадцать тётка вернулась и бросила что-то чёрное на севину полку.

— На вот, надень. Никакого вора, конечно, и следов нет. Только вот это и смогла тебе найти.

Это оказалось старыми сатиновыми шароварами. Великоватыми, но, во всяком случае, на Севе державшимися. Откуда они взялись, тётка не пояснила и, поскольку поезд уже въезжал в вокзал, вытолкнула своих мальчишек в коридор и, даже не попрощавшись с Севой, всё семейство попутчиков исчезло. Сева, хлюпая от огорчения носом, спустился со своей верхней полки, ещё раз подтянул неизвестно откуда взявшиеся шаровары и, ухватив свой чемоданчик, тоже поплёлся к выходу.

Там была мама, и ему сразу стало легче. Слушая, как мама радостно комментирует его прибавления в росте и в весе и удивляется, с чего это вдруг в каких-то жутких шароварах, а не в купленных для представительства брюках — неужели тётя решила не мять их в дороге и уложила для сохранности в чемодан, он прижался к её груди и тут, наконец, заплакал по-настоящему. Испуганная мама решила, что случилась какая-то серьёзная беда, и, даже не отходя от вагона, стала его расспрашивать. Немного успокоившись, Сева, перемежая слова всхлипами, рассказал маме и про шаровары, и про исчезнувшие брюки, и про пропавшие вместе с брюками марки, включая и фиолетовую марку с лодкой с Соломоновых Островов.

— А кто с тобой в купе ехал? — спросила мама, не без труда разобравшаяся в невнятно изложенной севиной истории.

Сева описал тётку с мальчишками и даже упомянул про её — тёткин — интерес к маминому имени-отчеству. Мама невесело засмеялась:

— Да чего ж тут думать! Тётка эта твои брюки с марками и сперла. А тебе шаровары одного из своих мальчишек всучила. А ты ещё и сам её соблазнял хвастаньем своим про то, какие марки дорогие. Ну как тут богатенького еврейчика не пощипать. Вот и пощипала. Нашёл где хвастаться! Ну да ладно — это даже не беда, а так, мелкая неприятность. Марок у тебя  до этого не было, и сейчас нет — так что, строго говоря, ничего ты и не потерял. А брюки новые купим. И марку с лодкой на Кузнецком у марочных спекулянтов я тебе куплю. Обещаю. Сама с тобой пойду и самую лучшую выберем.

Как бывало и всегда, мама его успокоила. Да и вообще, рядом с ней все неприятности как-то сами собой исчезали (по крайней мере, так было до поры до времени). Вроде и огорчаться нечему. Марку они с мамой купили всё на том же Кузнецком в ближайшую субботу. И новые брюки ему, конечно, приобрели, даже красивее первых, и носил их исправно целых два года, пока из них вконец не вырос, но всё равно — это были уже вторые. А его первые — вот так и пропали.

ПЕРВЫЕ ДЖИНСЫ

Годы идут, Сева взрослеет, и вот мы уже вместе с ним врастаем в славные студенческие годы. У студентов, естественно, свои заботы и, как ни странно, помимо зачётов, девочек и пьянок (ну, еще для некоторых и преферанса) штаны среди них занимают известное место. Точнее, не штаны вообще, а их конкретная ипостась — джинсы. Те, кто постарше (ну, это я мягко сказал — надо бы сказать «те немногие пока ещё живые старики»), должны (могут) вспомнить, какое сногсшибательное впечатление произвел на советскую молодёжь (преимущественно, на её мужскую часть) вышедший на союзные экраны в 1962 году американский вестерн «Великолепная семёрка». Это было всё! Крис, Вин, Брит и компания стали наваждением. Поскольку копировать их киношное мастерство во владении конём, револьвером или даже ножом практических возможностей (за редчайшим исключением вроде конной секции в «Буревестнике» или спортивного тира для немногих) не имелось, то предметом подражания стала ковбойская походка. Особенно, как у Криса, то есть Юла Бриннера, про которого выяснили всё, включая его дальневосточное происхождение. Каждый второй юнец пытался ходить, как киношный Крис. Беда только в том, что чарующее впечатление от движения задницы, которое возникало, когда эта задница была затянута в узкие джинсы, совершенно пропадало и даже становилось каким-то почти непристойным, когда та же задница двигалась в москвошвеевских брюках или даже в брюках какого-нибудь польского швейпрома. Нужны были джинсы, причем, настоящие, штатовские, которых и так в стране было маловато, а после этого фильма они не просто стали абсолютным дефицитом, но, даже когда отдельные экземпляры и всплывали на рынке (чёрном, разумеется), за них драли столько, что и подумать было страшно.

Увы, у Севы, который тоже хотел быть хоть немного Крисом, необходимых для приобретения джинсов финансовых возможностей не было. Стипендии едва хватало на обычные студенческие развлечения, преферанс, в который он научился, как тогда говорили, шпилить очень даже прилично, заметного приварка тоже не приносил, разве что позволял периодически вместо «сучка» по два двенадцать приобретать молдавский «Белый Аист» в три звезды, который советская торговая сеть предлагала считать коньком, у мамы просить было неловко —  её зарплаты хватало только на поддержание относительно приличной жизни для их маленькой, но дружной семьи. В общем, стисни зубы и терпи. И ходи нормально, помня, что на тебе всего лишь обычные брюки из московского магазина мужской одежды.

Но бывают же в жизни чудеса! Правда бывают! И причиной, и воплощением чуда была мама, ведущий инженер-проектировщик в некоем серьезном проектном институте, который разрабатывал техническую документацию для строительства крупных предприятий околовоенной промышленности. И вот одно такое предприятие в рамках социалистического содружества решили строить в солнечной Болгарии, и мама попала в число руководителей этого замечательного проекта. И хотя вся документация должна была разрабатываться в Москве, но на самом первом этапе предполагался выезд представителей института на то место, где предприятие это собирались строить. Так сказать, для привязки к месту. А место-то в Болгарии! Вот туда их несколько человек и поехало. И естественно, на мамин вопрос, что ему привезти, Сева, пламенея от надежды, попросил американские джинсы и совсем тихим голосом добавил — если, конечно, они там есть и по деньгам будет.

Естественно, мама была готова даже голодать, но на джинсы для любимого сына раскошелиться. Тем более, оказалось, что хотя Болгария и не Греция, и про неё нельзя сказать, что там всё есть, но американские джинсы были и даже по такой цене, что не только голодать не пришлось, но даже получилось купить к джинсам замечательный широкий ремень, и ещё осталось на несколько миленьких женских вещиц для себя. Так что все были счастливы, и уже на следующие день после маминого приезда движение севиных ягодиц в американских левайсах приняло такой выдающийся характер, что его отличить со спины от Юла Бриннера было практически невозможно.

Но это была ещё не сама сказка, а только присказка (хотя может оказаться длиннее самой сказки). Сказка начинается только сейчас. На тот чудный момент Сева уже успешно перебрался на третий курс своего химического ВУЗа и даже прослушал курс органической химии, для закрепления теоретической составляющей которого надо было завершить семестр в практикуме, где каждому студенту было выдано задание провести некий достаточно сложный химический синтез и добиться при этом выхода финального продукта в определённом количестве, не меньше заданного, используя для этого все знания, полученные из теоретических лекций. Для этого каждому из них было выделено одно место под двухместной химической тягой и выданы на руки напечатанная на машинке примерная методика и требуемый выход продукта в процентах от теоретически возможного. Определить оптимальный путь синтеза, получить все требуемые стеклянные и металлические причиндалы, а также химикаты каждый должен был сам (или сама), после чего собрать под тягой аппаратуру для синтеза и двинуть вперёд свою химию так, чтобы к концу учебного дня, то есть к пяти часам вечера, представить дежурившему по лаборатории аспиранту (не самому же профессору заниматься низким делом присмотра за неумелой молодёжью) продукт своей профессиональной деятельности. А там уж сам профессор разберётся, кто какой оценки заслуживает. Разумеется, и обычай, и техника безопасности требовали, чтобы всё время пребывания в лаборатории студенты носили халаты, желательно, белые, и защитные очки.

Вот тут-то и была закавыка. Дело в том, что Сева, к тому времени щеголявший чистым Крисом в штатских джинсах, бывших предметом искренней зависти всех безджинсовых приятелей и тех, кто приятелями не являлся, уже добрых три месяца и снимавший их (с большим сожалением) только на ночь, хотя защитными очками и готов был воспользоваться, но халатов не признавал. Он уже с первого курса крутился на одной из кафедр в качестве волонтёра, провёл немалое количество разных опытов и реакций, почитал себя настоящим уже не делающим ошибок мастером и, подражая высоким профессионалам, с пренебрежением относился к индивидуальным средствам защиты вроде халата, будучи уверенным, что уж он-то никакого разлива или расплескивания опасных субстанций не допустит, и щеголял своей безхалатностью подобно тому, как какой-нибудь байкер (не уверен, что это слово тогда уже существовало в России, но смысл понятен) из банды «Ангелов Ада» не признаёт мотоциклетного шлема, будучи твёрдо уверенным, что аварии — это не про него.

Оно бы само по себе, может быть, было бы ещё ничего, но вот его соседкой на втором месте под тягой оказалась популярная на курсе Людочка К. Четвертый размер сами понимаете чего и длинные ноги сделали её предметом восхищенного причмокивания подавляющего большинства окружающих индивидов мужского пола, и это восхищение никак не уменьшалось тем фактом, что некая пустоватость её очаровательной головки была тоже достаточно хорошо известна. Впрочем, по студенческой тропе она с тройки на тройку, но продвигалась. Надо сказать, что Сева в число её поклонников не входил, хотя отношения поддерживал вполне товарищеские. Вот и тут он, понимая все риски (имеются в виду риски профессиональные) пребывания в непосредственной близости от творящей химию раздолбайки Людочки, пытался эти риски минимизировать, ненавязчиво давая ей разные полезные советы, к которым она если и прислушивалась, то следуя совершенно случайному выбору. Пока она присобачивала разные стеклянные компоненты к штативам, организуя это в единый прибор, всё выглядело более или менее нормально. Но вот когда она начала наполнять основную колбу компонентами будущей реакции, которую надо было инициировать, используя подставленный под колбу нагреватель, Сева занервничал. Заметив, что Людочка заполняет колбу компонентами на три четверти, он настоятельно посоветовал ей отлить из колбы значительную часть материалов, чтобы оставшаяся смесь занимала не более трети объема, поскольку сильный нагрев большого объёма жидкости может привести к разрушению колбы, механизм чего он ей объяснять не будет за недостатком времени, но, главное, что риск велик, и тогда содержимое разлетится, точнее, разольётся во все стороны так, что мало не покажется. К сожалению, именно эта рекомендация в сферу внимания Людочки не попала, и она продолжала делать, как делала.

Обложив (про себя) Людочку соответствующими словами, Сева старался держаться как можно дальше от неё и её прибора, расположившись у самого края тяги и только иногда придвигаясь поближе, чтобы, глядя на шкалу термометра, убедиться, что параметры его реакции остаются в пределах нормы. Но вот оно еврейское счастье или, как несколько туманно, иногда по подобным поводам выражалась мама, «бедному жениться — ночь коротка», именно в ту минуту, да что там минуту, именно в ту секунду, когда он придвинулся глянуть на термометр, людочкина колба, как он и предвидел, треснула и всё содержимое выплеснулось под тягу, на Людочку (которая была в халате) и отчасти на него (который был без халата). Как истинный джентльмен, Сева первым делом оттащил впавшую в ступор Людочку от тяги, подвёл её к раковине и направил сильную струю воды из специально смонтированного под такие ситуации крана на низ её халата и ноги, потом, быстро закончив с ней, он засыпал вылившуюся из-под тяги на пол лужу изрядным количеством соды из специально приспособленного ящика и только потом стал смывать кислоту с себя. Что там было с Людочкой, он в тот момент не особенно и глядел (как потом оказалось ей сожгло низ халата и слегка повредило одну из её бесчисленных юбок — не знать и не заметишь), а вот что происходило с его драгоценными джинсами он лицезрел воочию. Окатило его с середины бедер до самого низа, и он с тоской наблюдал, как под струёй воды прямо на глазах исчезают все продольные нити ткани и остаётся только редкая сетка основы. На кожу, правда, попало мало, так что серьёзных последствий ожидать не приходилось. Отмывшись и окончательно растворив джинсы, он все-таки не удержался и, глядя на так и стоявшую около тяги Людочку, зло сказал:

«Корова!»,

хотя это определение к ней подходило не слишком (за исключением, естественно, четвертого номера), скорее уж газель, но газели коллег кислотой не обливают, а вот коровы могут.

Свой синтез он, несмотря на все перипетии, закончил, и, сдав продукт уже успокоившемуся аспиранту, побрёл в учебную часть, откуда по телефону позвонил маме на работу и попросил её привезти ему какие-нибудь штаны прямо на факультет, чтобы не тащиться по морозу домой в жалком подобии ободранных шортов и с мокрыми ногами. Поняв, что собственно с ним самим ничего плохого не случилось, мама посмеялась и велела ждать. Он и сидел внутри здания на лавочке перед выходом, даже не вызвав особенного внимания вахтёра, который с этими химиками чего только ни навидался. Мама приехала часа через полтора с его обычными брюками, он в туалете переоделся, с глубокой печалью бросил останки джинсов в мусорный ящик, и они поехали домой, взяв ради такого случая такси. Вот так ушли в небытие его первые джинсы. Кстати, именно тогда он особенно оценил услышанный от кого-то анекдот о том, как некий муж, узнав от доктора, что его жена беременна, нервно восклицает: «Да этого не может быть! Я всегда был так осторожен». На что мудрый доктор отвечает: «Ну это как авария на дороге — вы можете быть осторожны — другие нет».

Через годик, правда, мама опять оказалась в Болгарии и привезла новые левайсы, но мода на ковбоев уже поутихла и прежнего восторга как не бывало. Джинсовые штаны они и есть штаны. И носил он их теперь как штаны, а не как знак принадлежности к мускулистым красавцам с красиво двигающейся задницей.

ПЕРВЫЕ СПОРТИВНЫЕ АДИДАСЫ

Если первые два случая гибели первенцев, какими бы огорчительными они ни были, имеют под собой вполне рациональные объяснения — брюки спёрли, а джинсы сожгли, то третий случай, хотя по существу в ряд этих гибельных событий полностью вписывается, но вот сколь-нибудь вменяемого и рационально объяснения он так и не получил. Объясняю. По прошествии ряда лет, Сева не только успешно завершил университетское обучение, но и прошёл курс аспирантуры, защитил кандидатскую, женился, обзавёлся маленькой дочкой и самозабвенно трудился в качестве остепенённого младшего научного сотрудника всё на той же кафедре, куда пришёл ещё первокурсником. Кстати, лабораторного халата он так носить и не стал — два раза в одну воронку бомба попадать не должна, а в своём персональном мастерстве он был уверен ещё больше, чем в те давние годы.

Так бы оно и шло заведённым порядком, но в те годы ещё существовала традиция городской помощи спивающемуся селу, и в качестве этой помощи в начале осени студенческие бригады посылались в окрестные деревни помогать выкапывать урожай картошки, свеклы, турнепса и прочих корнеплодов. Поскольку студентов одних было посылать не положено — от них всего можно было ожидать, во главе каждой бригады ставился штатный сотрудник, естественно, из тех что помладше и побезответнее, хотя бывало, что и профессора копали — чудны дела твои, Господи! Сотрудникам оформлялась командировка с сохранением заработной платы, и на срок от двух недель до месяца их отправляли на вахту, чтобы хоть в какой-то мере держать студенческую вольницу в узде и обеспечивать какую-никакую выработку.

Вот так попал под раздачу и Сева. Отмазываться он не умел, а раз уж так получилось, стал собираться в дорогу. Хлеб и пара банок тушенки (хоть на первое время), соль, анальгин (предвиделось несомненное похмелье — деревня она и есть деревня, без самогона не живёт) и две бутылки строго запрещенной водки были уложены в рюкзак сразу. Из одёжи в ход пошли пара старых ковбоек, драный свитер, осенняя куртка, в которой он ходил по грибы, кепарик, заношенные джинсы и — для вящей славы господней — шикарный спортивный адидасовский костюм, включавший чудные штаны с лампасами, только начинавшие входить в моду, и недавно подаренный тестем на пятилетний юбилей их свадьбы. В городе носить его было некуда, лето уже прошло, в спортивный зал он, вопреки всем надеждам атлетического тестя, так ни разу и не выбрался, а тут такая возможность покрасоваться в нём среди пейзан и пейзанок по случаю каких-нибудь деревенских праздников или хотя бы клубных танцев. С таким багажом не пропадёшь. Поцеловал жену, пощекотал пузико счастливо засмеявшейся дочке — и в путь!

Университетский автобус довёз их — Севу и двадцать двух (не очень хороший знак — перебор!) вверенных его попечению студентов (в дороге перезнакомились и оказалось, что все они второкурсники и все из одной группы, пятнадцать девочек и семь мальчиков-первокурсников с их факультета заслали на московские стройки, чтобы не отрывать ещё неоперившихся юнцов надолго от семьи, хотя, по Севиным сведениям, в других институтах на картошку слали как раз свежезачисленных) — до поворота на деревню Сенькино в трёх часах и ста двадцати километрах от Москвы, и, протрясясь еще с четверть часа по жутко раздолбанному просёлку, остановился у какого-то гнилого сарая. У сарая стояло два мужика и одна женщина. Велено было выходить. Вышли. Группа встречающих представилась. Женщина была заместителем председателя сельсовета, мужик повыше — начальником отделения, а мужик пониже и пошире — тем самым бригадиром, от которого им предстояло получать задания. Гнилой сарай оказался заброшенным хлевом, который был слегка почищен и превращён в нечто вроде большой залы в доме колхозника, где были явно наспех сколоченные нары, разделительная занавеска между тем, что должно было стать женской территорией, и тем, что предполагалось как территория мужская. В одном углу стояла шестиконфорочная газовая плита, подсоединенная к привязанному к поддерживающему кровлю столбу баллоном. Всё! Было объяснено, что сено набросать на лежаки для мягкого спанья сейчас подвезут (и правда — подвезли), что питаться они смогут или с бригадной кухни, которая будет располагаться около поля, где им предстояло работать, там же им выдадут миски и ложки (о ножах и вилках речи не шло), или они могут готовить сами на вот этой плите, а газ, при необходимости, привезут новый. С туалетами дело обстоит по-первобытному — кусты по левую сторону хлева — для девочек, а по правую — для мальчиков. Хотя шокированные таким примитивизмом студенты и возмутились, и Сева даже умудрился, как только смог, сообщить об этом с телефона в правлении колхоза факультетскому начальству, которое, в свою очередь, сделало представление начальству колхозному, до конца их смены так ничего и не изменилось. А вот с умывальниками — полный порядок: за задней стеной стояк с длинной раковиной и пятком рукомойников, к которым вода подводится из здоровенной бочки, закрепленной на самом прочном участке крыши хлева, и наполнять её будут через день, так что с водой — хоть для мытья, хоть для чая — проблем быть не должно. Наволочки, простыни и солдатские одеяла им выделят, но набить наволочки соломой надо уж им самим. Вопросы есть? Вопросов не было. Были только обалдевшие студенты (и отчасти даже повидавший виды Сева), подавляющее большинство которых были горожанами и только сейчас увидели, как живёт советская деревня конца 1960-х. А раз вопросов нет, то сегодня располагайтесь, кому не лень — пройдитесь до кухни, и завтра утром готовьтесь к подъёму в шесть, чтобы к семи утра быть уже в поле, где бригадир Толик укажет, что надо делать, и он же будет регистрировать выработку и последующие возможные выплаты за труд, желательно, ударный.

Молодежь приспосабливается легко — поудивлялись, поудивлялись и начали со смехом делить лежаки и устраивать уют с подвезённой ко времени соломой. Весело и с шуткой. А что прикажете? Поддался общему энтузиазму и Сева, который оставил за собой самое крайнее место на нарах, чтобы поменьше толкаться с соседями, если по ночи понадобиться выйти в кустики. Кстати, по чьему-то разумному предложению с помощью найденных в сарае пары старых лопат в кустиках вырыли некое подобие канавок, над которыми поза орла смотрелась более-менее естественно. Так вот примерно быт и организуется. К вечеру на свободной от обитателей стороне нар появилась нехитрая снедь из захваченного в дорогу — все запасы объединили и даже выбрали смотрящего — симпатичную деваху с круглым деревенским лицом и мощными руками. Потом, после нескольких внимательных взглядов в сторону Севы, который разумно ничего не замечал, там же появилась и пара бутылок запрещёнки. В общем, приезд отметили, как положено, и водку честно поделили между всеми, включая Севу и девочек. Свои две бутылки Сева пока решил не выставлять и сохранить для возможных будущих надобностей.

Без лампочки Ильича и телевизора уснули все рано, так что подъём в шесть утра ни у кого проблем не вызвал и к семи все студенты, ведомые Севой, были в указанном месте — метров пятьсот от хлева, где их уже ждали Толик и кухня с мисками, ложками, кашей и чаем. Перекусили в момент, и Толик объяснил задачу: что-то типа — копать отсюда и до обеда. Вывернув лопатой картофельный куст, показал, как выбирать клубни, велел разбиться на группы по четыре-пять человек, раздал на каждую группу мешки и лопаты, сказал, что минимальная ожидаемая дневная добыча — это по пять мешков — полных! — на группу, пообещал попозже заглянуть проверить, как идут дела, и отправился куда-то по своим надобностям. Принялись за работу. Сева, работы не чуравшийся, влился в одну из групп, и дело пошло — ребята поздоровее (и сам Сева) выворачивали кусты, девочки выбирали клубни, кое-как очищали их от земли и складывали в мешок, который тянули за собой. Когда мешок наполнялся, его завязывали, оставляли и начинали наполнять следующий. В общем, дело нехитрое. Работали честно, можно даже сказать, с огоньком — ну, понятно, первый день — так что к середине дня глаз уже радовался виду нескольких стоящих на грядках полных мешков. Как обещано, подошёл Толик, одобрительно покивал наполненным мешкам и отозвал Севу.

— Слушай, старшой, поговорить надо. Оставь кого-то вместо себя командовать и пойдём погуторим.

Ну, поговорить так поговорить. Народ Сева за день ещё толком не узнал, поэтому с выбором заместителя затруднился. Потом сообразил и спросил, есть ли среди них староста группы. Оказалось, есть — симпатичный парень явно после армии, поскольку выглядел постарше остальных. Вот его и назначил. Отказа не последовало, да и группа, кажется, была довольна и назначение одобрила. А сам пошёл с Толиком. Шли почти не разговаривая и не так далеко, с километр, до первых изб деревни. В одну из них Толик его и привел. Оказалось что-то вроде официального дома приёмов на сенькинском уровне. Там уже сидел виденный вчера командир отделения, тот самый мужик повыше. То ли Демьян, то ли Дормидонт — Сева так и не запомнил. Сели за стол.

— Слышь, старшой, — продолжил Толик с того, что начал около поля — два вопроса обговорить надо. Для начала, как будем учёт вести, чтобы потом расчёт делать — на каждого отдельно или на всю бригаду?

Поскольку этот вопрос Сева вчерашним вечером догадался обсудить со студентами, да и предыдущий опыт подобных работ тоже сказался, его позиция была понятной:

— Конечно, на всю бригаду. А мы потом поровну поделим. Так студенты сами решили. А уж как считать — это вам виднее. У нас опыта вообще нет, а мы у вас, конечно, не первые. Как скажете, так и будем. Вы же нас обманывать не станете.

Такое доверие мужиков несколько смутило.

— Оно, конечно, так, но ведь и нам заработать надо. Давай как мы с другими делали — мы за вами строго не следим, много ли вы картошки в земле оставляете и хорошо ли клубни очищаете перед мешком, а за это каждый десятый мешок на себя пишем или просто забираем. Так всегда делали и никто не обижался.

Сева понял, что если этого предложения не принять, то жизнь его отряда может сильно осложниться — всегда ведь в земле какие-то оставшиеся клубни можно найти, а значит и придираться станут по-чёрному.

— Будь по-вашему, раз всегда так работает. Ещё что?

— А ещё вот что, — сказал то ли Демьян, то ли Дормидонт — ты-то там пупок не рви. Не дело это. Пусть молодежь работает. Ты ведь начальник. Отдельно должен быть. Всегда скажешь, что с нами дела обговариваешь. А нам тоже хочется с городским человеком побалакать. Разузнать, что там к чему. А то до нас новости плохо доходят. И вообще со свежим человеком поговорить хорошо. Так что ты давай — их в поле, а сам в эту избу. Мы тут прямо с утра и кантуемся. Да и выпить- закусить найдется. Ты ведь гранёный-то протащишь? По глазам вижу, что да.

В общем, так оно и пошло. И каждое утро, оставив ребят на поле под наблюдением старосты, Сева удалялся с Толиком «по служебным надобностям» и проводил день в той самой деловой избе. Конечно, Толик с то ли Демьяном, то ли Дормидонтом насчет своего интереса к городским делам сильно привирали — нет, какие-то вполне бессмысленные вопросы они периодически задавали, но главное, что им надо было, так это посидеть и выпить с новым человеком, поскольку рожи друг друга им уже надоели до чрезвычайности. А квасили они от души. По большей части, гнавшийся кем-то в деревне самогон. На вкус вполне приемлемый, хотя и покрепче привычной водки. Хорошо хоть натренированный лабораторным спиртом Сева мог более-менее соответствовать. И закуска была — кислая капуста и хлеб с солью. Тоже неплохо. Пару раз присоединилась к ним и зампред Галина, которая глотком высаживала стакан самогона, забрасывала в рот жменю кислой капусты и отправлялась дальше по своим государственным делам. В хлев Сева приходил вечером и не то, что на бровях, но, во всяком случае, в серьезном подпитии. Молодежь всё понимала и особо не зубоскалила. К тому же, ребята попались серьезные и работали от души, так что к вечеру выматывались как следует и, вроде, даже и не пили, разве что пара бывших армейцев, да и то слегка.

День отъезда после трудов праведных был назначен на 22 сентября. Так что сбор начальства всё в той же избе был назначен на 21-е — подвести итоги, поделить бабки и, в придачу, отметить Рождество Пресвятой Богородицы, которое, как узнал нерелигиозный Сева, как раз на 21-е и приходилось. Это привело его в некоторое смятение, поскольку в религиозные праздники пьянка, по меньшей мере, утраивалась, и он с ужасом вспоминал 11-е сентября, когда в честь усекновения головы Иоанна Предтечи они нажрались так, что Толику с то ли Демьяном, то ли Дормидонтом пришлось на руках затаскивать его на нары, а на следующий день он пришёл в себя только к обеду. Что будет в честь Богородицы, он представлял себе с ужасом. Но участвовать было надо в любом раскладе — другого пути получить заработанные деньги для студентов у него не было (хотя все понимали, что о серьёзных деньгах и речи не идёт, так, мальчишкам на пиво, а девчонкам — на помаду). Ради такого случая и был вытащен до сих пор не находивший применения голубой адидасовский костюм (ни клубом, ни танцами в деревне — именно что в деревне, а не в селе, поскольку церкви в Сенькино не было, — и не пахло) и извлечены те самые две засундученные бутылки «Московской», которыми он на этот раз проставлялся. Начали, правда, с деловой части. Вроде бы, мужики под бдительным взглядом зашедшей по такому случаю Галины поделили всё честно, и переданная Севе для распределения среди студентов сумма — от своей доли он гордо отказался в пользу молодежи, что было встречено с неподдельным удивлением — оказавшаяся если и не большой, то и не слишком малой, была засунута в карман куртки и затянута на прочную молнию. Затем началась часть неформальная. Это было нечто. Основная бутыль с самогоном была похожа на ту, которую Сева увидел через пару лет в кино на столе у таможенника Верещагина, так что его водочная доля выглядела бедным родственником, хотя и потребилась исправно. Гранёные стаканы мелькали с такой частотой, что блики от их граней создавали впечатление зеркального шара в каком-нибудь приличном ночном клубе. Впрочем, долго наблюдать эти блики Севе не пришлось или, вернее, они уже перестали отмечаться в его сознании, хотя рука, по-видимому, ещё тянулась — то за стаканом, то за капустой. Потом — темнота.

Очнулся Сева  в стогу и под легким дождиком. Очнулся ранним утром, когда даже жаворонки ещё не пели (а, может уже просто отлетели — ему было точно не до орнитологических изысканий), от чудовищной головной боли и с ощущением как подступающей смерти, так и немедленной малой нужды. Попытался приподняться — смерть подождёт, а вот мочевой пузырь нет — и всё вокруг заходило ходуном. Во рту — как кошки насрали. Выждал с минуту и осторожно встал на колени. Протянул руку, чтобы спустить штаны… и офонарел: штанов не было! Да, да, именно так. Чудных спортивных адидасов на нём не было. Мужские причиндалы были, трусы, сквозь которые нещадно колола солома тоже были, а вот именно штанов не было. От ужаса даже струя пошла не сразу, но все-таки пошла, чтобы, по крайней мере, избавить его от одной проблемы и позволить сосредоточиться на другой. Избавился и сосредоточился. Ощупал себя ещё раз. Куртка была на нём. С ужасом схватился за карман — тот был застёгнут и деньги прощупывались. Пересчитать он всё равно сейчас бы не смог. Но штанов как не было, так и не было. Если появление в стогу было понятно — Толик с то ли Демьяном, то ли Дормидонтом и сами нажрались до такого состояния, что довести и, тем более, донести его до хлева не смогли и, в соответствии с доброй деревенской традицией просто положили его в ближайший стог проспаться на свежем воздухе, но вот что случилось со штанами? Что случилось со штанами? Грабёж не проходил, поскольку тогда забрали бы и куртку и деньги. Возможное участие особ женского пола тоже не катило, поскольку за все дни в их пьянках ни одна женщина, достойная промыслового интереса, не участвовала, а Галина, пусть и за пределами такого интереса, но, все-таки, тоже женщина, ушла практически сразу после денежных расчётов. Если бы, не дай Б-г, по пьяному делу обгадился — такое порой случается — и испорченные штаны выбросил, то тогда бы и трусов на нём не было, а так — вот они, и точно его, тут он ошибиться не может. Так что и это отпадает. Всё — голова больше думать не могла, и он побрёл в свой хлев готовиться к отъезду. Народ встретил его сдержанными смешками, но достаточно сочувственно. Даже дали для поправки чуть-чуть оставшейся со вчерашнего вечера водки — они тоже отмечали, хотя и не Богородицу, а всего лишь окончание картофельной практики — и подарили чьи-то старые штаны. Оказались — шаровары! Вот где круг замкнулся! Шаровары вместо первых брюк, шаровары вместо первых адидасов… Думай, что хочешь.

Уже разделил радостно встреченные деньги, уже подошёл автобус грузиться, уже пришёл тоже похмельный Толик прощаться. Тут Сева сделал последнюю попытку и, посвятив Толика в случившееся, на всякий случай спросил:

— Толян, ты точно штанов не брал?

— Да ты шо! — обиделся Толян — Да на хрен они мне сдались! Только в нашей глине изгваздать. У меня во! — и он похлопал по брезентовым штанинам, заправленным в кирзовые прохоря — Хучь в поле, хучь на рыбалку, а в твоих шо? Девкам глаза баловать? Так они мне и так дают — только кликни…

Так тайна пропажи голубых спортивных адидасовских штанов и осталась неразгаданной. Увы, не всё вокруг поддаётся рациональным объяснениям. Хорошо хоть жена его правдивому рассказу поверила, тем более, что когда добрались в тот день до дома, он всё ещё был совершенно не в себе — то ли опять растрясло с похмелья, то ли всё ещё на самом деле пьян, а что его в таком состоянии на женщин не тянет, жена была в курсе. Так что ревности не было, а смех был. А штаны адидасовские — ну что штаны. Исчезли так исчезли. Не первые…

Ну, и скажите мне теперь, что штаны не повод для рассказа. Ещё какой!

Бостон, 2026

(окончание следует)