После танцев мы пошли гулять вдоль моря. Ночь была теплой. Черная вода, лунная дорожка, огни на другом берегу бухты. И то чувство, которое бывает в юности, когда кажется, что жизнь наконец готовится сделать новый поворот. Тогда-то и появились они. Двое мужчин. С ножами.
[Дебют] Аркадий Шуфрин
ВОСПОМИНАНИЯ ДЕВСТВА
— На днях мы с тобой слушали песню «Поворот» группы «Машина времени», и знаешь, странным образом она вернула меня в середину семидесятых.
Мне тогда было восемнадцать. Страны, в которой это происходило, давно уже нет. Называлась она Советский Союз.
Про Советский Союз сейчас рассказывают много странного. Например, что там не было секса. Это, конечно, неправда. Секс был, но некоторые обстоятельства его существования действительно отличались от нынешних.
Во всяком случае, мне в восемнадцать лет оказалось чрезвычайно трудно расстаться с девством.
Я не имею в виду какую-то особую чистоту нравов с моей стороны. Совсем наоборот: мне очень хотелось перестать быть девственником.
Ты можешь спросить, почему это вообще было проблемой в атеистической стране.
Много позже мне пришло на ум объяснение.
Дмитрий Быков как-то заметил, что наша Библия — русская классическая литература. Он имел в виду нас, советских интеллигентов.
Юрий Лотман писал, что, когда эта литература создавалась, в России существовали два разных женских этических кодекса. Один (дворянский) требовал строгого целомудрия до брака и смотрел сквозь пальцы на многое после него; другой (крестьянский) относился к добрачным отношениям спокойнее, зато гораздо строже требовал супружеской верности.
Русскую литературу создавали, конечно же, дворяне.
Не знаю, насколько эта схема верна как историческое обобщение. Но когда я об этом прочитал много лет спустя, мне показалось, что разрешилась одна из загадок моей юности.
В самом деле, девушки, которых я тогда знал, были готовы часами гулять, разговаривать о книгах, музыке и смысле жизни, могли быть без памяти влюблены — со «вздохами на скамейке», объятиями, поцелуями и много чем ещё, — но при этом оставалась черта, которую они не могли переступить с человеком, не собиравшимся в обозримом будущем на них жениться.
А жениться в восемнадцать лет я совсем не собирался.
Одна девушка, с которой у нас было всё, кроме секса, решила проявить ко мне сострадание. Она познакомила меня со своей подругой.
— Только не влюбляйся в нее, пожалуйста, — сказала она. — Она может дать тебе то, чего я дать не могу.
Так я впервые оказался в постели с женщиной.
Мне этого очень хотелось — и не только ради физиологии. Тогда мне казалось, что мужчина становится мужчиной лишь после такого опыта. В русском языке это даже странным образом отражено: есть слово «девственность», но о мужчине обычно так не говорят. Словно до первого сексуального опыта ты еще мальчик.
Глупость, конечно.
Но многие важные вещи в молодости кажутся очевидными именно потому, что они глупы.
После этого события я испытал двойственное чувство. С одной стороны, цель была достигнута. С другой — ничего особенно не произошло. Я ожидал какого-то преображения, а получил физиологическую функцию. Душа в этом мероприятии не участвовала.
А потом наступило лето, и мне неожиданно повезло: я получил путевку в студенческий лагерь на Черном море.
Я люблю Черное море. Американцам это трудно объяснить. Они живут возле океанов и часто не понимают разницы. Океан огромен, он вызывает уважение, иногда даже тревогу. Море другое — оно как будто ближе к человеку, мягче, ласковее, особенно вечером.
Поэтому известие о путевке привело меня в восторг.
Путевок было мало, желающих много. Помню толпу студентов, штурмовавших комнату профкома, и какого-то парня, который меня знал и почему-то хорошо ко мне относился. Он буквально вытащил меня из толпы и сунул мне в руку заветную бумажку.
Так я оказался в поезде, идущем к Черному морю.
В том же вагоне ехала девушка. Мы разговорились, и разговор неожиданно растянулся почти на двое суток. Как выяснилось, у нее была путевка в тот же лагерь. У меня было ощущение, что она ищет приключений, но не со мной — с кем-то более значительным, более красивым, более уверенным в себе или вообще более подходящим для приключений.
Не спрашивай, почему я так решил. Иногда подобные вещи просто чувствуешь.
Когда мы приехали, я предложил помочь ей донести вещи, но поставил условие: как только покажется лагерь, она забирает свой чемодан обратно.
Это ее удивило.
Меня бы тоже удивило.
Но я настоял. Почему-то мне не хотелось появляться перед новыми знакомыми в роли носильщика. Сейчас это кажется смешным. Тогда казалось важным.
В лагере мы жили в палатках. А прямо напротив моей палатки поселилась рок-группа, которая каждый вечер играла на танцплощадке.
В первый же день я увидел знакомые ноги, торчавшие из палатки музыкантов. Только ноги, но этого было достаточно.
«Да, — подумал я. — Все правильно. Именно этого я и ожидал».
Никакого разочарования я не испытал. Скорее удовлетворение от правильности собственного прогноза.
Однако меня интересовала другая танцплощадка, примерно в километре от лагеря, на соседней турбазе.
Именно там произошло нечто совершенно невероятное.
Начать с того, что там играла «Машина времени».
Сегодня это трудно объяснить. Представь себе, что где-нибудь на пустынном пляже мы случайно обнаружили «Битлз». Без рекламы. Без очередей. Без толпы. Два-три человека танцуют, а группа, на которую в обычной жизни невозможно попасть, спокойно играет перед ними.
Это было настолько неправдоподобно, что казалось какой-то ошибкой. Теперь бы сказали: «сбой в Матрице».
Там я познакомился с девушкой. Мы танцевали, потом еще танцевали, а потом обнаружили, что учимся в одном институте, на одном факультете. Но главное было не это. Нам сразу стало легко друг с другом.
После танцев мы пошли гулять вдоль моря. Ночь была теплой. Черная вода, лунная дорожка, огни на другом берегу бухты. И то чувство, которое бывает в юности, когда кажется, что жизнь наконец готовится сделать новый поворот.
Тогда-то и появились они.
Двое мужчин.
С ножами.
По крайней мере, мне показалось, что с ножами.
Они говорили с сильным акцентом. Я попытался завязать беседу и применить на практике то, что запомнил из Карнеги.
— Грузины? Армяне?
Не помогло.
Назвали какую-то неизвестную мне народность и добавили, словно ставя точку:
— Живем в горах.
Потом сказали:
— Ты уходишь. Она остается.
Сначала я подумал о море. Я прекрасно плавал, но ведь я был не один. И между нами и водой торчали острые камни. Не получилось бы.
Тогда произошло нечто странное.
Я вдруг совершенно успокоился.
Не набрался храбрости.
Не пришел в ярость.
Не преодолел страх.
Если он и был, то исчез сам.
Главное — исчезло метание ума в поисках выхода.
Море было спокойным.
И я был спокойным.
Я посмотрел на огни за бухтой и подумал:
«Ну что ж. Значит, конец».
А следом пришла другая мысль.
Очень ясная.
Очень простая.
«Какая хорошая была жизнь».
До сих пор помню удивление от этой мысли. Я вспомнил родителей, почувствовал благодарность и только пожалел, что им будет больно.
Себя мне почему-то жалко не было.
Оставить девушку я не мог. Не потому, что был особенно благородным. Просто знал, что после этого мне было бы трудно жить дальше.
Мы держались за руки. Я начал сжимать кулак — не потому, что рвался в бой (опыта в таких делах у меня не было никакого), а чтобы произвести впечатление на девушку: я видел такое в кино.
Она почувствовала напряжение и слегка сжала мою ладонь, словно удерживая меня.
Кажется, и правда решила, что я готов броситься на этих двоих.
Мне было приятно думать, что я произвёл такое впечатление.
Тем двоим я сказал:
— Нет. Я остаюсь.
Один из них предложил:
— Хорошо. Другой вариант. Она уходит. Ты остаёшься. И мы с тобой сделаем всё, что захотим.
К своему удивлению, я ответил не задумываясь:
— Идёт.
На самом деле этот вариант меня даже устроил. По крайней мере, тогда мне пришлось бы стоять только за себя.
Они посмотрели друг на друга.
Потом расхохотались.
Бросили свои ножи на землю.
Ножи оказались деревянными. И даже не ножами, а кусками веток.
— Это была проверка, — сказали они. — Первое испытание ты выдержал хорошо. Второе — плохо.
— Почему?
— Потому что согласился, чтобы тебя опустили. Для мужчины это позор.
После чего ушли.
Исчезли так же внезапно, как появились.
И оставили нас снова вдвоём. Но что-то изменилось.
Она лежала рядом со мной на деревянном лежаке.
Я чувствовал её необыкновенную открытость.
Казалось, что между нами исчезла последняя дистанция.
Внутренний голос шепнул:
«Вот оно. То, чего ты хотел».
Но почти сразу пришла другая мысль:
«Если воспользоваться этой ситуацией, получится, что я получаю награду».
А мне почему-то не хотелось получать за произошедшее награду.
Не хотелось извлекать из этого выгоду.
Трудно объяснить почему.
Может быть, потому, что сам момент казался слишком чистым: не хотелось ничего в него добавлять, ничего из него извлекать — ничего сверх того, что уже было в нём.
И я не двинулся с места.
***
Прошло несколько лет.
Я ехал в метро. Рядом сел парень с нашего факультета. Мы почти не были знакомы.
Он назвал имя той девушки.
— Знаешь ее?
— Конечно. А что тебя интересует?
— Она много говорила о тебе.
— И…?
— Я собираюсь на ней жениться.
— Поздравляю.
Он помолчал.
Потом спросил:
— Слушай… Только честно. У тебя с ней что-нибудь было?
— Нет.
Он выдохнул с таким облегчением, словно только что избежал большой беды. Потом поблагодарил меня и ушел.
А я остался сидеть, подумав, что некоторые истории заканчиваются совсем не там, где, казалось бы, должны.
Princeton, NJ
June 17, 2026
