СЕМЬ ИСКУССТВ

На лекарства нет денег, впрочем, их нет уже ни на что.
Не пойми, как душа еще держится — какова безрассудная доблесть!
Пора утепляться — есть ещё старый плед и худое пальто,
но для этого надо подняться, а на это — уже не сподоблюсь.

Алексей Мошков

«ЕЩЁ ОДНА ОСЕНЬ…»

СТИХИ

Утро Фауста

Пыль лучше тряпки позаботится о мебели и вещах.
Будущее выглядит так, что невозможно гаже.
Новый Фауст крепко затягивается натощак.
Тишину комнаты рвет кашель.

Предрассветные сумерки свиваются, как петля:
остаётся лишь всунуть голову и оттолкнуть табуретку,
чтобы после того, как приемлет его земля,
увидеть радость детоубийцы Гретхен.

ххх

Достаточно пустяка, чтоб уже не отделаться от ненужных вопросов,
мне хватило своей жизни, в которую уткнулся, как в тот тупик, что в самом конце дороги.
И я пошел за ответами, выскочка, почемучка, кухонный философ,
но не знал куда, поэтому целиком положился на ноги.

Ноги вынесли меня в парк, где я пил дешевую водку с бомжами.
Они вталкивали, что в жизни нет ничего важней, чем свобода,
но, чтоб ее достичь, надо бросить все и забыть про жалость
к себе и не вспоминать, какое бы ни стояло время года.

Надо наконец-то решиться и вытащить голову из-под одеяла.
Зачем тебе комната, когда весь мир может стать твоим домом?
Но даже сквозь всенаплевательство белой свобода нестерпимо воняла,
а я был домашний мальчик с золотой медалью и красным дипломом.

По объявлению в газете я нашел просветленного гуру
и пил водку с ним, двигаясь, как он учил, к просветленью.
Он наставлял, что надо себя намертво прикрутить к столу и стулу
и стаканом расширять сознание до полного преображенья.

Он учил, что только так и можно выбраться из колеса сансары,
преодолеть свою карму, уверенно, хоть и медленно, по ступеньке.
Чтобы возродиться, нужно сперва умереть, но эта смерть не дается даром,
поэтому он учил меня, только пока у меня были деньги.

И вот с пустыми карманами ноги занесли меня в церковь,
старенькую, ревматично скособоченную и на отшибе,
где усатый священник с выправкой пехотного офицера
уверенно заявил, что вся моя жизнь без Христа была ошибкой.

Но теперь я обрету истину, это как по уставу и без разговоров.
Надо лишь молиться! молиться! поскольку я червь и падаль.
И прямо под распятием — за спасение! — мы хлопнули по стакану кагора,
а насчет вопросов, то он сказал, что их задавать не надо.

Вопросы — это все от лукавого, а в Христе — жизнь и свобода.
Надо лишь усиленней молиться, и рай будет мне обеспечен.
И я молился до отупения, начиная с зари и до девятого пота,
а по вечерам мы с ним пили, пока у меня не сдала печень.

И вот меня привезли домой, больного, спившегося под корень.
Я прошел длинный путь: стакан намозолил мне руки не хуже, чем посох.
И здесь я понял, что искать ответы, это как пытаться вылакать море,
поскольку жизнь — это и есть ответ. В форме вопроса.

ххх

Представляй, что ты уже труп, когда покидаешь кровать,
и не стремись ни к чему, если уж занесло сюда,
но помни, что скоро наступит тотальная благодать,
поскольку кровь уже отхлестала, откуда раньше текла вода.

Улицы отвыкли от цоканья каблучков и топотни подошв.
Но если засечешь мамашу, шаркающую с малышом,
то загляни ей в глаза и по телу проскрябает дрожь,
будто заглянул самой смерти под капюшон:

такие у мамаши глаза, затянутые пустотой.
Присмотрись к малышу: и с ним что-то не так,
точно он спутал и вылез на этот свет не с той
стороны, но вернулся с того, как вурдалак.

В ночное время вообще лучше не выходить.
Для спокойствия поставь ставни и на дверь — засов.
Смотри по ящику, как мойры плетут свою виртуальную нить,
ибо пряжа вся вышла, хоть на нее и ушло все, вплоть до трусов.

На работу ходи с гаечным ключом в руке.
Всем уже наплевать, но грабителей отпугнёт.
В общем, смирись: жизнь выдавливает тебя, как прыщ на щеке,
и ты сгустком гноя выстреливаешь вперёд.

ххх

В.А.

Помнишь, как на выходные срывал тебя в Питер, где
мы бродили по Невскому, отражаясь в огоголевшейся воде,
петляли по узким улочкам в поисках своих двойников,
но находили лишь друг друга, как правило, уже без трусов
на огромной кровати, в пентхаусе, на семнадцатом этаже,
и мир за окном был не отличим от папье-маше.

Помнишь, наши путешествия в Пномпень и Бангкок
с их шокирующей экзотикой, на которую так горазд восток,
даже если смотреть со стороны, не говоря уже — изнутри,
что и очутившись в кварталах, где горят красные фонари,
азиатские шлюхи, точно чувствуя, обходили меня стороной,
что мне ничего не нужно, кроме тебя одной.

Помнишь, как, заблудившись, встречали рождество на берегу
Сены и ты, точно в детстве, радовалась каждому пустяку,
как блуждали по Монпарнасу, как, следя за черным котом,
плутали в его «неврозах», пока, продрогнув, не оказывались в том
заведенье, где даже официантки расхаживали без белья,
но я этого не заметил, поскольку смотрел на одну тебя.

Помнишь, вояжи по Восточной Европе, как будто бы без
цели и смысла, но собой являющие известный «процесс»
с неизбежным оправдательным приговором в его конце,
выраженном в добродушной улыбке на прокопченном лице
того самого графа, что лично встречал нас у ворот
каждой гостиницы, чтоб не вышло как-то наоборот.

Помнишь, наши почти паломничества на Алтай и Тибет,
где в разряженном воздухе мы приобщались к тому, чего нет
в реальности, но, тем не менее, реально, как ты, как я,
как та, чей приход оглашается криками воронья,
в чьих глазах мне открылись картины загробных мест,
где я бы тебя отыскал и среди тьмы невест.

Но что толку терзать связки, зная, что получишь в ответ,
когда живешь тихо, истово экономя воду и электрический свет,
не позволяя ничего лишнего, чуть ли не на хлебе с водой,
что, впрочем, не отменяет, что все это было в другой
жизни — в параллельной вселенной, точнее, в одной из них, —
о которой ты все забыла, но я помню — за нас двоих.

ххх

Осень выкручивает суставы — что аж крошка скрепит на зубах,
и с этим не свыкнуться, как с собой, — давя в корне упрямство и робость, —
что скрючился под гнилым одеяльцем, в варежках и шерстяных носках,
но тепла ни на гран, точно тело к нему потеряло способность.

На лекарства нет денег, впрочем, их нет уже ни на что.
Не пойми, как душа еще держится — какова безрассудная доблесть!
Пора утепляться — есть ещё старый плед и худое пальто,
но для этого надо подняться, а на это — уже не сподоблюсь,

Лютое время, когда жизнь прокатывается по тебе паровым катком,
а раньше — без устали! — толкал ее в гору, точно Сизиф свой камень.
Впрочем, любая дорога заканчивается глухим тупиком,
так что все равно по какой из них шевелить ногами.

И только собачья грызня в крошащихся, как печенье, костях,
вдавливающая тебя в себя самого, как неподъемно-свинцовое небо,
и не дает забыть, что этот в варежках и шерстяных носках —
все еще жив. Хотя и без разницы, если б уже и не был.

ххх

Ибо мы стары — стары со школьной парты.
В этом нет нашей вины — так сошлись звезды, легли карты.
Это — воля богов, против которой — себе дороже,
поскольку в этой схватке никто тебе не поможет,
кроме себя самого, но надежда хлипка, как руки
готического Христа, плетущегося на муки:
старость — не лучшее подспорье для затяжного сраженья,
которое закончится неизбежным твоим пораженьем.
Поэтому лучше жить тихо, не привлекая
лишнего внимания к своей персоне, которая уже никакая:
проснувшись,с трудом отдираешь себя от кровати,
не понимая зачем, но, видимо, ради
того, чтоб жизнь длилась как ни в чем не бывало:
только ради того, чтоб воротиться под одеяло
и провалиться в тревожный сон, надеясь, что утро
оседающее на волосах, как пепел или же пудра,
уже не наступит — только это и держит,
как металлический корпус и под стать ему стержень,
не давая расплыться, растечься, как жижа,
что от нас и осталось, если взглянуть поближе.
Но еще скрипим, как дверь под напором ветра
того дома, чье существование беспредметно.
И что дальше — как дважды два, что хуже
во сто крат, чем надежда на поздний ужин.
И вообще, кто — мы? задаешься, исходя из соображенья,
что вокруг никого, упершись взглядом в собственное отраженье
в зеркале, в глазах которого все, что можно узнать о жизни,
которую еще предстоит прожить, что представляется лишним,
по своей сути, как пятое колесо, как мертвецу — припарка,
что обесценивает радость от любого подарка,
счастливой случайности, если бы ее выплела Парка:
чтоб уж либо холодно, либо — жарко.
И только один вопрос, бьет крыльями как заводная птица —
бессмысленно и бесплодно: когда же это все прекратится?
И превращаешься в ожиданье, неумолимое как клинок из стали,
когда ждать уже нечего, ибо мы стары.

ххх

Еще одна осень с ее пронизывающим холодом и ледяным дождем,
столь схожая с предыдущей, что кажется ее двойником.
Только идти все трудней, точно сила тяжести увеличилась в пару раз,
чтоб я мог отличить то, что было, от того, что длится сейчас.
Ноги дрожат и подкашиваются, в легких — не замолкает свист.
Мысль о будущем кружится в воздухе, точно осенний лист.
Я слежу за его полетом, хотя знаю, что вне зависимости от того,
куда он приземлится, от него в будущем не останется ничего.
Это, скорее, успокаивает, чем пугает, поскольку исход
неизменен и чем он ближе, тем чище ход
времени. Вот она — проза жизни: быстрее свести на нет
то, из чего бы, по крайней мере, вышел блестящий сонет
или даже поэма. И я обрываю линии повествования, ломаю сюжет,
старательно приближая ту точку, после которой погаснет свет.
А лист все кружится в воздухе, как о будущем мысль,
но будущее у нее отсутствует и в этом, по-видимому, и заключается смысл
ее существования: демонстрация того, что есть и что будет потом,
когда мое путешествие закончится классическим тупиком
и я растворюсь во тьме, как будто и не было ничего —
абсолютное время, чистое вещество.

ххх

Еще один день, долгий как бескрайний пустырь,
когда взгляду не на чем задержаться, как ни вглядывайся в одну из четырёх,
которых не отличить друг от друга, но от потуг пустых
ты не то чтоб не застрахован, но, скорее, обречен

на них — это, считай, судьба, с которой не совладать, как ни дави плечом
этот выпитый воздух, что камнем оседает в груди.
Еще один день, долгий как пытка, как жизнь, никакой, ни о чем,
бесплодный, точно земля, по которой продолжаешь идти,

не пойми зачем, как заводной — не апельсин, но так заведено:
и не дойти до заветной цели, хоть и в этом твоей вины
ни на гран, но знай, что какие б у тебя ни были доказательства, все равно
вся вина ляжет на тебя, тебя одного с какой стороны

не смотри: они все страшны китайских отсутствием стен,
о которые ты когда-то, помнишь, так натренировал свой лоб,
что нынче проломил бы любую, включая, кажется, даже тень
той самой, в которую уткнешься, когда тебя, как куклу, уложат в гроб.

С любой стороны — пустота: впод цвет большинства небесах, в грязи,
чавкающей под ногами, как ни вперивайся за горизонт, ни всматривайся назад:
нет ничего, только она одна, и ты движешься на пределе сил
и давно уже в ней растворился, что твой бесцельный взгляд,

и ещё один, и ещё, ect — как стрела и как — в решето,
ибо пустота и есть суть пространства, само его существо.
И что с того, что еще один день, такой же, как после, как до?
Уже ничего. Уже — ничего.

ххх

Странное пробирает чувство, когда понимаешь, что не осталось
ничего, за чтобы держаться, — только воздух, но последний не та опора, ежели ты — не птица:
грандиозные планы юности накрылись известным тазом, в котором уже отражается старость,
и нет ничего, что могло б помешать ей, как в зеркало, в тебя вглядеться.
В теле непроходящая слабость, но ясность мысли ничего не прощает
(тут лучшебы ни о чем не думать, а ещё лучше — так вообще не просыпаться).
Что может быть важнее, чем еще при жизни, которую чем дальше, тем все менее ощущаешь,
отрепетировать свою смерть, если сам не птица (и глаза начинают слипаться),
а вокруг только воздух и не то чтобы даже дух перехватывает от того, что камнем
летишь к земле — ты давно на ней и не силах подняться:
кости вроде бы целы, но пуще их раздробленности в прах/песок/порошок память
вдавливает в грунт (и глаза продолжают слипаться):
и не то чтоб сожаления даже, но упрямее факта: не то, не так и не это
(в членах стремительно нарастает немощь, как высшее благо).
И сон накатывает как генеральная репетиция смерти, на премьеру которой все билеты
распроданы загодя, и фурор неотвратим, как Итака
в конце пути, коли не птица, а вокруг — только воздух и сам — камнем
лежишь на земле, совмещая в себе процесс и результат паденья.
И глаз уже не разлепить: вокруг одна темнота, та самая, в которую все мы канем.
Как синоним освобожденья.