Итак, крайности надо отбросить — любые; и, уж конечно, в том числе наигнуснейшие наветы, которые мы видели в иных гротескных фрагментах. Подобное и само по себе немыслимо, и совершенно не согласовывалось бы с тем, чему поверить можно и нужно. А именно — с тем, что степень «благочестия», во всяком случае ритуального, была в России действительно очень высока.
МОСКОВИЯ В ЕВРОПЕЙСКОМ ЗЕРКАЛЕ
Авторское предисловие для читателей Портала
В № 167 журнала «Семь искусств (июнь 2024) был напечатан очерк под названием «Московия как территория нетрадиционных ценностей, или Привет от Матфея». Автор — Наталья Рубанова. В упомянутой публикации речь идёт о книге Д.В. Соловьёва «Литературная матрица. Россия глазами иностранцев», СПб 2023. Прочтение этого труда побудило меня написать настоящее исследование, — поскольку материалы, из которых по большей части состоит книга Соловьёва (записки иностранцев о Московии и Российской империи), мне очень хорошо знакомы.
Очерк Н. Рубановой сам по себе мне не понравился, но благодаря ему я узнал о книге, — за что не могу не выразить признательность.
В публикации даются примеры из монографии, о которой Н. Рубанова рассказывает, — примеры тягостно, до крайности негативных отзывов иностранных дипломатов и путешественников о русских и России. Выдержки эти вполне отражают характер основной части того, что приводит Д.В. Соловьёв.
На вышеназванный очерк поступила череда читательских откликов. В некоторых звучат боль, обида и недоумение, в иных же говорится, что представшая перед читателями картина закономерна; что именно этот ярко выраженный негатив изображает страну и народ подлинно и правдиво.
Для пользы дела цитирую один из комментариев (не указывая, кто и кому пишет):
«Можно охарактеризовать коллекцию этих высказываний как набор пасквилей на Россию, а не как ее картину, полезную для ее понимания, только, если есть или возможна коллекция иных, противоположных впечатлений о России. Вы знаете такую коллекцию?»
Вопрос естественный и адекватный, но он вполне мог бы повиснуть в воздухе, ибо для того, чтобы дать на него квалифицированный ответ, надо разбираться в теме на профессиональном уровне. Получилось, однако, что я — прочитавший очерк и отзывы на него, — разбираюсь; и, коль скоро так, — решил представить достаточно развёрнутый анализ имеющихся материалов. Анализ, в результате которого получится картина совершенно иная, нежели у Д. Соловьёва.
* * * * * * *
«…беседа продолжалась уже довольно вяло, как всегда бывает, когда о ближнем говорят только хорошее…»
— «…пошлая шутка имела успех, выпадающий обычно на долю всего, что отдаёт клеветой»
Шодерло де Лакло, «Опасные связи», письмо № 70
Никто, думается мне, не станет оспаривать мысли, выраженные в моём двойном эпиграфе. Огромное множество людей получает удовольствие, узнавая, а коли случай представится, то и рассказывая о ком-либо нечто порочащее. И не обязательно об отдельных людях, — иной раз тотальному очернению подвергаются целые общности. Самый броский пример подобного — антисемитизм; но он — не единственная из «(анти)национальных фобий», и речь у нас здесь пойдёт не о нём. Пойдёт она о предвзятом отношении к другому народу; а именно, — сколь бы ни казалось это сейчас, в силу текущих событий, неполиткорректным, — к русскому.
Не люблю термин «русофобия», поскольку он занял почётное место в лексиконе антисемитов. Но обозначаемое им явление — не выдумка. Действительно, о России и русских накопилось за века — а также высказывается и пишется ныне, — столько мерзкого, злобно-бесстыжего (то в шутовском стиле, то на псевдосерьёзный лад), что впору говорить о целой, очень масштабной и для некоторых, должно быть, прибыльной, индустрии охаивания. Ещё же точнее — самоохаивания; ибо продукция — в основном не на чужих языках, а на своём, на русском.
Это не ново: тут иные помянут Чаадаева, Печерина, ещё многих, в чьём письменном наследии встречаются крайне негативные строки о собственной стране. Если же ближе к современности, то русское (и русскоязычное) «самообличение» настолько размножилось, что мне даже и не решить, которое из сочинений такого плана — всех этих «Антискреп», «Антимиров», «Моих Карфагенов» и т. д. — считать самым… репрезентативным, что ли… И которое из них заслуживало бы отповеди, — если вообще стоит на подобное реагировать.
К тому же чёрные мифы создаются и о других странах, и о других народах; и это даже закономерно — см. эпиграф.
Но, ознакомившись с одной книгой — на русскую тему, — я всё-таки решил откликнуться. Основана эта монография на подлинном, аутентичном историческом материале, в ней автор говорит как бы не от своего лица, в ней приводятся тексты, написанные людьми, жившими очень давно.
Итак — Дамир Соловьёв, «Литературная матрица. Россия глазами иностранцев», СПб 2023.
В вышеназванной книге читателю преподносится очень тенденциозная (как будет показано) подборка принадлежащих иноземцам — в основном европейцам, — цитат с описанием России и русских.
Подборка эта, однако, не сопровождается каким-либо анализом — самих материалов, исторического контекста, мотивов и жанров написанного теми или иными людьми. Не удостаивается проверки и то, насколько независимым можно считать тот или иной цитируемый текст, — иными словами, не восходит ли целый ряд записок и публикаций к некоему единому источнику, частично повторяя и дублируя уже высказанное ранее. То есть получается нечто отражающее не живую реальность, а некие заданные контуры. Именно «матрица», а не картина. И, надо сказать, в связи с этой монографией в моей памяти высветилась сцена из незабвенных гайдаевских «Двенадцати стульев»: когда Остап Бендер рисует транспарант, уложив Ипполита Матвеевича на холст и обводя творческой кистью контуры воробьяниновской фигуры. Тоже «матрица» (да ещё и в шляпе, которую почему-то снять не велел…)
Соловьёв пишет в преамбуле «От составителя»:
«Настоящий сборник представляет собой опыт собирания возможно большего числа свидетельств и суждений. При этом не производилось никакого отбора по достоверности, поскольку, с одной стороны, невозможно установить критерий для такого отбора, а с другой — даже явная ложь по-своему отражает какую-то часть общественного мнения и в значительной степени влияет на отношения между странами и народами. Особенное внимание было обращено на поиск благоприятных свидетельств о России и русских, однако такие свидетельства оказались в подавляющем меньшинстве».
На самом деле — во-первых, не в столь уж безусловно «подавляющем» (если придерживаться стилистики автора): то ли плохо он искал, то ли не хотел найти больше, чем «отыскалось». Во-вторых же, критерии того, насколько тот или иной источник заслуживает доверия, установить можно, — и мы в настоящем эссе это сделаем. Внимательное прочтение каждого из текстов вполне надёжно подскажет, что именно перед нами — пасквиль, наивно-восторженные дифирамбы (их мы тоже отбросим) или результат взвешенного и дельного наблюдения.
И, если не «Кису Воробьянинова обводить», а создавать реалистичную картину, следует не просто выдёргивать (да ещё и очень тенденциозно) те или иные цитаты, а учитывать перспективу, светотени и всё множество премудростей живописного мастерства.
Вот именно к созданию картины мы сейчас и приступим. Будем писать «с натуры», но «натуру» эту самую воспринимая во всей её объёмности и во всём её оттеночном многообразии.
———-
Но прежде всего — «снимем с Кисы шляпу». Дело в том, что у Д. Соловьёва к «России глазами иностранцев» припутывается, во-первых, то, что к ней, к России, никогда не имело и не могло иметь отношения, а во-вторых то, что, — некоторое двоюродное отношение имея, — её, Россию, никоим образом не характеризует.
Ибо начинается эта подборка с цитаты из «Войны с готами» Прокопия Кесарийского (6-й век) о т. н. «славянах» (точнее «склавинах») и антах (идущих в бой голыми до пояса, всегда покрытых грязью грубых варварах): (1).
«Живут они в жалких хижинах… Вступая в битву, большинство из них идет на врагов со щитами и дротиками в руках, панцирей же они никогда не надевают; иные не носят ни рубашек (хитонов), ни плащей, а одни только штаны, подтянутые широким поясом на бедрах, и в таком виде идут на сражение с врагами. У тех и других один и тот же язык, достаточно варварский. И по внешнему виду они не отличаются друг от друга. Они очень высокого роста и огромной силы. Цвет кожи и волос у них очень белый или золотистый и не совсем черный, но все они темно-красные. Образ жизни у них, как у массагетов, грубый, без всяких удобств, вечно они покрыты грязью, но по существу они не плохие и совсем не злобные (и на том спасибо — А.М.), но во всей чистоте сохраняют гуннские нравы»
Далее — ещё два известия, относящихся к тому же 6-му веку: жуткое описание «склавинских» жестокостей в захваченных землях: («… иных сажали на кол; других за руки и за ноги привязывали к четырем воткнутым в землю деревянным снастям и били их до смерти дубиною по голове, или, заперши в стойла вместе со скотом, которого им не можно было увести с собою, сожигали…») (2) А затем — чтобы смягчить впечатление, — цитата из «Стратегикона» византийского императора Маврикия о гостеприимстве «славян», т. е. тех же склавинов и антов. (3) Это, кстати, тот самый отрывок, по мотивам которого мы в школе учили когда-то о свободолюбивых «славянах», умевших вести «партизанскую войну», затаиваясь под водой и дыша через камышовую трубочку.
(В скобках; мы ещё увидим в обсуждаемой «Литературной матрице» отдельные выдержки, вроде бы позитивные по характеру, — вроде упомянутого «гостеприимства»: автор, видимо, хотел создать видимость непредвзятого подбора. Но именно видимость, поскольку эти положительные отзывы либо идеалистичны — что указывает на неправдоподобие, — либо третьестепенны по оценочной важности.)
Но, если вернуться к процитированному выше, — ничто из этих материалов, независимо от степени достоверности, не имеет ни малейшего отношения ни к «России» (что, я думаю, доказывать излишне: 6-й-7-й века), ни даже к предыстории её «национально-образующего» — позволю себе так выразиться, — этноса. Пресловутые склавины и анты не только не оставили ни единого следа в народной памяти позднейших «восточных славян», но и не должны были оставить, поскольку не были их предками. Эти народности жили на Дунае, поблизости от Балканского полуострова. Когда в 6-м веке случилось нашествие тюркоязычных конно-латных аварских дружин и аварский хан (хакан=каган) Баян (Байан=Байкан) потребовал от склавинов дани, склавинский князь Даврит (или Лавритас, а для очень желающих чего-либо «славянского» — «Добрита») надменно ответил, что привык сам покорять и делать данниками других. (4) Ему и его народу эта заносчивость, правда, не помогла, — как, впрочем, и смежным антам, чей посол Мезамир тоже держал вызывающие речи (и был убит, что авар, конечно, не украшает). (5). И тех, и других авары разбили и подчинили. Дело, однако, в том, что эти две родственные народности, скорее всего, совершенно не были «славянскими». Их потомки живут на Северном Кавказе, и именно там — конкретно у кабардинцев, — имеется сказание о князе Лавристане, гордо отказавшемся уплатить дань хану Байкану. (6)
Вообще этногенез народов, которые мы называем «славянскими», по сей день не уяснён, так же, как вопрос об их этнической и антропологической близости. В те же времена «склавинами» или «славянами» могли именовать любую малокультурную народность, живущую к северу от Средиземноморья (так же, как, допустим, и в те, и в более ранние времена кого только ни называли «скифами»). Эти самые «склавины» и «анты», надо сказать, в 6-м веке, — ещё до конфуза перед аварами, — захватили изрядную часть Балканского полуострова, т. е. весьма успешно воевали с византийцами. При этом ни один из народов, которые именуются «славянскими», не сохранил в своём национальном предании ни единого отголоска этих событий, — ни в реалистичном, ни в полумифическом обличии. Подобные деяния, — очень и очень престижные для этноса, — неминуемо запечатлелись бы в коллективной памяти народов, хоть сколько-нибудь преемственных данным общностям. Но мы не найдём ни единого осколочка преданий о чём-либо подобном даже у южных славяноязычных народов, населяющих Балканы; а «восточные славяне» даже и географически никоим образом не соприкасаются с землями, имевшими отношения к народностям, о которых писал Прокопий.
Россия же — это не этнографическая, а историческая данность, сформированная — из самых разных этнокомпонентов, — восточно-христианской культурной почвой и средневековой геополитической динамикой.
[В скобках: что касается пресловутых «склавинов и антов» — я в принципе терпеть не могу несправедливость, и меня тянет (мимоходом, отвлекаясь от основной темы) всё же отчасти заступиться за этих малоцивилизованных людей. Ибо на общем фоне эпохи они не настолько выделяются, чтобы их так уж избирательно клеймить. Почитаем, например, того же самого Прокопия о германской народности герулов:
«… У них не полагалось стараться продлить жизнь, стариков или болящих; но всякий раз, как кого-нибудь из них поражала болезнь или старость, он обязательно должен был просить своих родственников возможно скорее устранить его из числа (живых) людей. Тогда его родные, навалив большую и высокую кучу дров и положив этого человека на самый ее верх, посылают к нему кого-либо из эрулов, но только не родственника, вооруженного ножом… Они вступали в безбожные (половые) сношения, между прочим, с мужчинами и с ослами; из всех людей они были самыми негодными и преступными и потому им суждено было позорно погибнуть…» (7)
А вот что пишет Прокопий о франках — уже «христианах»:
«… Захватив мост, франки принесли в жертву детей и жен тех готов, которых тут нашли, и их тела бросили в реку, как початки войны…» (8)
Заметим, что «антам и склавинам» человеческие жертвоприношения всё-таки не приписываются. А на тему жестокости можно глянуть, что проделывали сами культурнейшие византийцы. Об этом честно пишут сами ромейские историки. Иоанн Эфесский: «Ромеи так распалялись без страха Божия, что брали младенцев, одного-двух лет, хватали один за одну, другой за другую ногу и кидали их вверх, как могли, а когда они падали, принимали на копья и мечи, пронзали их и бросали собакам. Они также оскорбляли, убивали и грабили монахов, выводили затворников, мужей древних и почтенных, из затвора, в котором они были много лет. Они вешали их, мучили, мечом отрезали им срамные члены, говоря: “Дайте золото и серебро”. Они мучили также монахинь и доводили их до горькой смерти». (9) Или — Агафий Миринейский: «… Было захвачено много блуждающих детей, ищущих своих матерей. Из них одних (византийцы — А.М.) умерщвляли, жестоко разбивая о камни. Другие же, как бы для забавы подбрасываемые высоко и затем падающие вниз, принимались на подставленные копья и пронзались ими в воздухе…» (sic!) (10) Так что пресловутые склавины и анты в своей дикости не одиноки, а находятся в большой и тёплой компании]
Возвращаясь же к «Литературной матрице» Дамира Соловьёва и несколько продвинувшись по временной оси, прибываем уже в 9-й и 10-й века и видим руссов (они же русы или росы), совершающих бесчеловечно жестокие набеги — приводится рассказ о походе на Амастриду, (11) под 941-м же годом описывается первый из двух (по итогам неудачных) походов на Царьград дружины Игоря «Старого» (мужа Ольги, отца Святослава). (12) Примерно та же самая жуть: о свирепых убиениях без различия пола и возраста, о диких истязаниях… Но и дилетант должен всё-таки знать, что оные русы, чьё имя в те века гремело, — бесстрашные и свирепые воины, творившие опустошения от Дербента до Севильи, — никаким боком не «русские». Это викинги, они же норманны, они же, если речь о российской предыстории, «варяги» — те, из чьей среды были первые исторически достоверные правители Киева: Игорь (Ингвар), Ольга (Хельга), Святослав, Владимир «Святой». То, что «русы», упоминаемые в летописях, в византийских источниках, а также у мусульманских авторов, не были «восточными славянами», — общеизвестно и фактически доказано. Материалов об этом, к услугам интересующихся, бездна; ни одна из альтернативных моделей происхождения «руси» ничем позитивно не подтверждается и не основана ни на чём, кроме фантазмов. И столь же очевидно то, что само имя «Россия» (или «Русь») происходит от этих «иноземцев», — так же, впрочем, как романской Франции дали именование германцы-франки, Андалусии — вандалы, а Ломбардии — лангобарды. Прообраз российской государственности создали варяжские дружины, но и все претензии за описываемые здесь зверства — соответственно к ним же.
И опять — мимоходом, ради той же справедливости, — отсылаю читателя к упомянутым Иоанну Эфесскому и Агафию Миринейскому. Эти викинги ничуть не лютее приснопамятных ромеев.
Минуя несколько веков, оказываемся уже в начале 15-го столетия и читаем отрывок из записок бургундского рыцаря Гильбера (или Жильбера) де Ланноа о путешествии в Восточную Европу. Ланноа побывал в том числе в Новгороде и Пскове. Новгородцы, по его словам, на городском рынке «продают и покупают своих женщин, поступая по их закону, мы же, истинные христиане, не посмели бы этого делать никогда в жизни». (13) Что тут сказать? Не стану ломать голову над тем, откуда взялась эта байка. Наверное, оттуда же, откуда строчки Дюма (роман «Сильвандир», гл. 19) о том, как главный герой, находясь в Англии, «…встретил двух англичан, не нашедших счастья в супружеской жизни: они вели своих жён на рынок с верёвкой на шее. Один продал супругу за десять гиней, другой — за семь…» Sic! Действие романа, заметим, происходит в начале 18-го (!) столетия, лет через триста после рыцарского путешествия. К чести рыцаря, он, в отличие от героя Дюма, заметил не только эту ярмарку жён, но и то, что в Новгороде «…живет много больших сеньоров, которых они называют боярами (Bayares), и там есть такие горожане, которые владеют землей в 200 лье длины, богаты и могущественны удивительно». (14)
Впрочем, Новгород и Псков во времена Ланноа в Великое княжество Московское ещё не входили. Но, начиная с конца 15-го столетия, Соловьёв цитирует документы, относящиеся уже действительно к России в целом, к Московии.
———-
Сама по себе тема «Россия глазами иностранцев» очень интересна и заслуживает вдумчивого разбора, так же, как, впрочем, более широко взятая тема тенденций и закономерностей отношения людей к иным обществам и культурам, значительно отличающимся от их собственных. В нашем случае, надо сказать, имеющиеся материалы очень хорошо систематизированы. Практически всё написанное зарубежными дипломатами, купцами, военными и штатскими наёмниками и т. д. о Московии 15-го-17-го столетий и Российской империи 18-го (разумеется, то, что удалось найти) изучено, профессионально прокомментировано и доступно массовому прочтению. Почти все эти тексты (за исключением нескольких ещё не опубликованных, — но они второстепенны по значению) мои уважаемые читатели могут найти на замечательном сайте www.vostlit.info. Он называется (может быть, по инерции первоначального замысла) «Восточная литература», но на самом деле содержит великолепную, широчайшую подборку летописных, исторических, мемуарных и философских текстов, в основном (хотя и не только) европейских — от начала нашей эры и до начала 19-го столетия. Так вот, на этом сайте надо открыть раздел «Документы», в предлагаемом списке-столбце найти по алфавиту «Россия», а затем, войдя, щёлкнуть слово «Россика». «Она и откроется». И мы увидим огромную коллекцию источников, да ещё и с подробнейшими предисловиями и комментариями.
И, соответственно, ссылки в моей работе даются в основном (можно сказать — почти все) на этот сайт. Либо на тот или иной материал в упомянутой «Россике», либо — в нескольких отдельных случаях, — на имя или фамилию в списке авторов. Поэтому, если не указывается что-либо иное, искать надо, по умолчанию, именно в www.vostlit.info, в разделе «Россика», в своде текстов под именованием цитируемого мною автора. Материалы располагаются не по алфавиту, но зато по векам — с 15-го (записки Жильбера Ланноа там тоже можно найти) по 18-й включительно, — и достаточно аккуратно по десятилетиям. Далее, поскольку не все тексты делятся на небольшие озаглавленные разделы, быстро прохватываемые взглядом (как бумажные пронумерованные страницы), я в своих примечаниях часто ориентирую читателя не принятым сколько-нибудь широко способом. А именно, — если ссылаюсь на массивную сплошную главу, — указываю, где искать нужный фрагмент: в начале, конце, той или иной половине раздела и т. п. Без академического снобизма, зато, надеюсь, удобно…
Тексты, которые мы увидим, — либо служебные, либо мемуарно-описательные. Разумеется, рассматривать их мы будем выборочно, ибо материалов столько, что коснуться всего, — даже вскользь, — не было бы под силу ни Соловьёву, ни мне. Но в них очень многое по основным параметрам совпадает, так что достаточно процитировать и разобрать лишь самое яркое и характерное. При этом, — памятуя об интеллектуальной честности, — наиболее «негативное» по содержанию и тону я предъявлю и проанализирую.
Далее, здесь мы будем говорить только о допетровской России; написанное о Российской империи 18-го-19-го столетий я оставил (во всяком случае на сей раз) за рамками рассмотрения. Ибо сколько-нибудь вдумчивый анализ даже отдельно взятых материалов о Московии потребовал, — что явствует из объёма этой моей работы, — текста, соответствующего размеру небольшой монографии.
Сочинений, написанных европейцами о Московском государстве и его народе, насчитывается, как было уже сказано, множество. Даже более или менее подробных — несколько десятков. Но почти ни одно из них (почти, поскольку имеются отдельные исключения) не создано праздным путешественником: таких в Россию очень старались не пускать. Въезд в страну уже тогда строго контролировался, ещё же в большей степени — выезд из неё. В связи с этим служивший в России при Годунове и Лжедимитрии 1-м французский наёмник, капитан Жак Маржерет, пишет: «…Все пути из страны закрыты таким образом, что невозможно покинуть ее без позволения императора… эта нация самая недоверчивая и подозрительная в мире». (15) И действительно, ни в одной европейской стране подобного сверхнадзора над всем и всеми не было, а о японских порядках Маржерет едва ли имел представление.
Людей, чьи записки мы читаем, можно подразделить на четыре категории: представители посольств или политические агенты-посредники; купцы или представители купеческих компаний, приезжавшие в страну или ехавшие через неё с торгово-деловыми поручениями; наёмники, состоявшие на военной или гражданской службе, и, наконец, католические миссионеры — в основном иезуиты. Едва ли нуждается в обосновании то, что все эти люди, ехавшие в чужую и чуждую им страну, должны были быть решительными, практичными, наблюдательными и — кроме, может быть, военных, — хорошо для своей эпохи образованными. То есть способными активно добывать информацию, тщательно анализировать её и — если уж брались за перо, — обстоятельно излагать. Поэтому вполне закономерно, что мы встречаем немало очень качественных описаний географических характеристик страны, её природных богатств, экономики, промыслов, административно-управленческой структуры; очень выразительно изображаются города, одежда, утварь и снаряжение русских, свадебные и праздничные обряды. Тексты по большей части интересные и читаются с удовольствием.
———-
Но читать с удовольствием ещё не означает — принимать на веру всё написанное. И, поскольку я собираюсь серьёзно разобраться в вопросе, — развёрнуто выскажусь о том, чему и насколько стоит верить.
Прежде всего — то, что большинству читателей, думаю, очевидно. Очень много «нелицеприятного», что пишут европейцы о Московии, соответствует действительности. Страна была, по западным меркам, малокультурна, в ней царил косный, освящаемый церковью консерватизм, что бросалось в глаза иноземцам, — зачастую недоуменно и полупрезрительно отмечавшим отсутствие сколько-нибудь систематизированного обучения.
(В скобках: эта малокультурность в значительной степени была «расплатой» за принятие восточной, а не западной христианской традиции. На Западе для любых церковных или исторических записей, а также для документации, длительное время необходима была латынь; поэтому её учили, знавшие же её имели возможность приобщаться и к слогу, и к объему познаний классического Рима. В «латинскую школу» христианский Запад ходил долго — и с несомненной пользой. Позднее, пройдя эту школу, не только общности «развитого Запада», но и народы, до той эпохи очень мало связанные с античным миром — поляки, чехи, венгры, скандинавы, — оказались к концу средних веков значительно образованнее русских, освоив и навыки светской литературы, и академическую науку. Кириллица и византийская церковь не сослужили в этом смысле доброй службы. Язык, на котором поначалу вершилась религиозно-культурная жизнь России, — церковнославянский, — был понятен и удобен; но из-за этого почти никто из русских средневековых авторов не прикоснулся к античной классической литературе и не получил ни огромных знаний, которые она дала бы ему, ни образцов академического анализа и индивидуального творческого самовыражения.
И ещё расплачивалась Россия за конфессиональное отличие от Запада своим культурно-психологическим «одиночеством». Она в 16-м-17-м веках была единственной по-настоящему самостоятельной и политически значимой страной на «христианском востоке». Это, конечно, льстило национальной гордости, — в частности, давало основание для того, чтобы считать себя «Третьим Римом», — но, с другой стороны, изолировало от «европейской семьи». От той состоявшей из разных народов динамичной и мощной общности, в чьём коллективном «зеркале» мы и увидим здесь отражение России и русских. А ведь именно тогда, в те самые века, и формировалось у народов, в эту общность входивших, — несмотря на Реформацию и лютые религиозные войны, — общеевропейское сознание. Укреплялось восприятие друг друга как «своих», которым, в силу самой принадлежности к коллективу, «прощается» то, за что пребывающих за его пределами, не обинуясь, клеймят. О Московии писали в основном люди из самых культурных и просвещённых стран — англичане, немцы, голландцы. При этом, конечно, далеко не все «европейски воспитанные» народы Европы, — особенно Восточной, — отличались тогда высоким уровнем образованности и намного превосходили в этом плане русских; но их западное сознание воспринимало иначе, — как «всё же своих»; и отношение к ним, коли так, было заведомо, в силу психологического настроя, куда более позитивным. Попадая же в Московию, западные люди сталкивались с народом, сильно отличавшимся от них по общекультурным «кодам» и менталитету).
Но, так или иначе, достаточно многое критикуется европейцами справедливо. Уже отмеченное упрямо-недоверчивое, основанное на церковных страхах перед «расшатыванием веры», отношение к наукам, к светскому образованию. Рабски бесправный — и принимаемый ими как должное, — статус подданных по отношению к властям предержащим. А отсюда — недостаточно развитое уважение к личности, к её достоинству и (это одно из неизбежных следствий) налёт грубости и цинизма в обращении друг с другом и в самой лексике (об этом нам ещё будет причина довольно подробно поговорить). Деспотичный надзор над женщинами (особенно в среде знати), без малейшей искорки привычной западному человеку, восходящей к рыцарству, галантной учтивости в обращении с ними. Склонность к показной роскоши (в одеждах, в посуде и т. д.), иногда чрезмерной на европейский вкус. Если не у всех, то у хорошо образованных путешественников из Европы вызывало раздражение и иронию (у некоторых — злую) отсутствие разработанного этикета поведения за столом. Также осуждается циничное отношение русских к понятию чести и честности: не было купеческой этики, основанной на ценности доверия, — этики, необходимой для зарождавшегося банковского дела.
Всё это, повторяю, раздражало приезжавших в страну. Более того, если честно, не будь я знаком с теми источниками, которые мы обсуждаем, мне тоже было бы трудно предположить навскидку — что хорошего, «лестного» могло быть сказано в те времена людьми из Западной Европы о стране, чуждой им по менталитету и укладу, малопросвещённой и при этом притязавшей на величие.
С тем большим удовольствием скажу заранее: позитивные — в том числе очень и очень благоприятные, — свидетельства найдутся, и их будет не так уж мало.
———-
Но почему к целому ряду описаний правильнее всего будет отнестись скептически?
Во-первых, — тенденция, упомянутая уже в эпиграфе: очень многие люди любят порочить и охаивать. И среди повествуемого иностранцами о Московии попадаются в том числе тексты, в которых явно просматривается эта тенденция, — и в предстающих перед нами описаниях, соответственно, преобладает пасквильность. Мы увидим примеры.
Надо учитывать ещё и то, что в Европе в те времена, особенно в аристократической среде, сложилась некая — назову её так, — «(анти)культура высмеивания». Она была свойственна далеко не всем, но язвительное злословие о ком-либо находило усердных слушателей, часто считалось признаком остроумия и помогало некоторым людям эффективно самоутверждаться.
Добавим, что крайние оценки вообще лучше всего отбрасывать. И это относится не исключительно к «негативу». Среди написанного иноземцами (не только европейцами) о Московии имеются и очень хвалебные — до восторженности, — отзывы, и иные из них Д. Соловьёв, демонстрируя «непредвзятость» цитирует. Мы до них дойдём в своём анализе, — и тоже (так же, как чрезмерно негативное) не примем на веру.
Во-вторых, всё то неприглядное, что действительно имело место в русской жизни, вызывало у многих западноевропейских авторов тем большее отторжение, что они приезжали не для удовольствия и не были — в отличие от любознательных путешественников и романтических писателей более позднего периода, — настроены на ожидание «экзотики», на образы неких Роб Роев, Карменсит и Чингачгуков. Им не нужен был «местный колорит»; он, к чему бы ни сводился, им, приезжавшим по делу, только осложнял жизнь. И они, находясь в России, зависели от московских властей, порядков и обычаев, что приводило к довольно ощутимым неудобствам и, разумеется, симпатии к стране и народу добавить не могло.
В третьих… этот момент мы обсудим сейчас очень подробно. Надо учесть, что в восприятии России иноземцами имеется достаточно ощутимый временной «водораздел». Мы не увидим ничего отталкивающего и чрезмерно мрачного у тех, кто писал вплоть до последней трети 16-го столетия. В том числе в фундаментальнейшем труде барона Сигизмунда Герберштейна, дипломата и учёного, ездившего ещё к великому князю Василию 3-му с двумя посольствами императора Священной Римской империи Максимилиана 1-го. Монография Герберштейна — «Записки о Московии», — носит поистине энциклопедический характер: в ней пересказывается — по летописям и позднейшим сказаниям, — история Русского государства, даётся подробное описание физико-географических особенностей страны, её крупных городов. Также в этой книге содержится дельная и детальная информация о церковном обиходе русских и о различных сторонах их быта. Эти «Записки» стали настольной книгой для большинства образованных людей более позднего периода, интересовавшихся Московией, а тем более — собиравшихся посетить её; Герберштейн для них — как бы назвали это на современный лад, — «наше всё».
Так вот, в его изображении России совершенно не видно сколько-нибудь выраженной негативной акцентуации. Всё изображается очень взвешенно, деловито, в основном без «оценочных» ноток. В тех отдельных случаях, когда они, эти нотки, всё же звучат, самое неодобрительное мы видим в описании двух моментов русской жизни. «Этот народ, — пишет Герберштейн, — находит больше удовольствия в рабстве, чем в свободе…» (16). В рассказе же о семейном укладе отмечается: «[Положение женщин весьма плачевно.] Они (московиты) не верят в честь женщины, если она не живет взаперти дома и не находится под такой охраной, что никуда не выходит. Они отказывают женщине в целомудрии, если она позволяет смотреть на себя посторонним или иностранцам». (17) С другой стороны, Сигизмунд Герберштейн, католик, с похвалой отзывается о миссионерской деятельности русских православных священников в краях, находившихся под властью или политическим влиянием Московии:
«Главная забота их духовенства состоит в том, чтобы приводить всех людей в свою веру. Монахи-отшельники давно уже привлекли в веру Христову значительную часть идолопоклонников, долго и усиленно сея у них слово божье. И по сей день отправляются они в разные страны, расположенные к северу и востоку, куда добраться возможно не иначе, как с величайшими трудами и, вследствие голода, опасностью для жизни, не надеясь получить от того никакой выгоды, которой и не ищут; подкрепляя иногда Христово учение и (своей) смертью, они ищут только свершить богоугодное дело, призвать на путь истины души многих, совращенных с него заблуждением, и приобрести их Христу». (18)
И ещё хвалит Герберштейн хорошую организацию ямского дела:
«…Когда я спешно ехал из Великого Новгорода в Москву, то почтовый служитель, который на их языке называется ямщиком, доставлял мне ранним утром когда тридцать, а когда и сорок или пятьдесят лошадей, хотя мне было нужно не более двенадцати. Поэтому каждый из нас выбирал такого коня, который казался ему подходящим. Потом, когда эти лошади уставали и мы подъезжали к другой гостинице, которые у них называются ямами, то немедленно меняли лошадей, оставляя прежние седло и уздечку. Каждый (едущий по приказу государя) может ехать сколь угодно быстро…» (19)
И такие же взвешенно-спокойные, а у некоторых даже в основном позитивные рассказы (которые мы тоже увидим) звучат из уст агентов католической церкви (которые тогда активизировались, поскольку римская курия была очень обеспокоена набиравшей силу Реформацией) и английских мореплавателей, искавших северные торговые пути и посещавших Россию.
Так было почти до 1570-х годов 16-го столетия, лишь начиная с которых — и далее, — в изображении иностранцами Московии появился ощутимо негативный «мэйнстрим». С чем это связано? Значительную роль сыграл характер правления Ивана Грозного; опричные ужасы начались с 1565 г., и посещавших страну европейцев поражали масштабы массовых побоищ и изуверских казней. Конечно, в Англии живьём варили в кипятке фальшивомонетчиков, во Франции была Варфоломеевская ночь, но даже на далеко не безгрешную Европу произвели убийственное впечатление масштаб, произвольность и неизбирательность московских расправ. И едва ли народом какой-либо западной страны в уста короля были бы вложены слова, аналогичные тем, которые произносит в цитируемой Алексеем Толстым («Князь Серебряный», гл. 14) народной песне Иоанн Васильевич: «Я всех вас, бояре, в котле сварю». Так или иначе, в записках иностранцев о событиях, происходивших в Московии в те годы, чувствуется неподдельный ужас.
И, пожалуй, ещё более сильно повлияла на отношение западных людей к России Ливонская война. Её историю я излагать не стану, подробный рассказ о ней содержит, например, «История России с древнейших времён», написанная однофамильцем моего заочного оппонента, С.М. Соловьёвым. (20) В конечном счёте война эта была русскими проиграна, но поначалу была для них успешной; в ходе её московские рати, вторгнувшись в Прибалтику, разгромили Ливонскую конфедерацию и немецкий Ливонский орден, и война в Курляндии и Лифляндии велась ещё в 70-ые годы. Взятие городов сопровождалось, разумеется, казнями, грабежами и убийствами.
«…он (московский царь — А.М.) покорил многие крепости, города и деревни… Ужасны были вопли гибнувших в жестокой резне, пожарах и опустошениях; женщин и девушек, раздетых донага, несмотря на мороз, без жалости избивали, привязывали по три и по четыре к хвостам лошадей и тащили, полумертвых-полуживых, заливая кровью дороги и улицы, полные мертвых тел стариков, женщин, младенцев; среди них были и знатные люди… Таким образом, царь и его жестокие, немилосердные татары, обшарив и ограбив эту богатую страну и ее несчастных людей, подошли наконец к столице, главному городу, именуемому Ревель…» (21)
Так писал, например, англичанин Джером Горсей, — лично, правда, этих ужасов не видевший, так что неизвестно, всё ли здесь соответствует действительности.
(В скобках: взять Ревель русским не удалось, в фильме Иван Васильевич прихвастнул…)
Конечно, желающие найдут очень похожие строки о грянувшей в 17-м веке Тридцатилетней войне (совершенно «европейской», без татар и даже без московитов) и не только о ней. А в 16-м были и религиозные войны во Франции, и осада Сиены флорентийцами (1555 г.), когда сиенцы, решив защищаться до конца и предвидя голод, выставили за ворота лишних «едоков» — двести пятьдесят человек детей; часть из них, — и находившихся с ними женщин, — перебили испанские солдаты, воевавшие на стороне Флоренции; оставшиеся же медленно умирали под стенами города, в который их всё-таки не впустили. (22)
Никто тогда, разумеется, не воевал «в белых перчатках»; но в субъективном восприятии европейцев эти военные действия московитов были нашествием «чужих» и «варваров» на «своих», культурно близких (т. е. на немецких властителей и частично немецкое же население прибалтийских земель), нашествием жестоких полуазиатов, тем более, что в войсках царя были татарские отряды. И создалось нечто вроде «чёрного мифа» о русских, — подобного современным ревизионистским вздохам об «истерзанной» и «изнасилованной» красноармейцами в 1945-м году бедняжке Германии…
Всё это отразилось на отношении к России у посещавших её и в более поздние времена, — пусть подобных зверств последующие цари уже не творили. И, словно бы нарочно, вскоре после смерти Иоанна 4-го грянуло Смутное время, и вызванные им впечатления наложились на предыдущие, формируя устойчивый образ «страны кровопролитий».
Нечто подобное, кстати, имело место в протестантских странах в отношении Испании. В «Легенде об Уленшпигеле» (гл. 22 и 25) испанский король Филипп 2-й изображается выродком и садистом, заживо сжигающим подаренную ему обезьянку и со сладострастием давившим мух. Ничего даже отдалённо подобного ни в каких биографических сведениях о нём никто не находил, но так захотелось Шарлю де Костеру.
Упомянутый же «чёрный миф», если уж создаётся, побуждает людей искать и усматривать негативное во всех аспектах жизни народа. Негативное — и желательно, коли так, антиэстетичное. Желая, — и настроясь, — усматривать в той или иной общности нечто монструозное, к жестокости, как характерной черте, добавят, стоит лишь появиться малейшему поводу или примеру, картину «неопрятности» (со всеми её неблагопристойными признаками), сексуальной развращённости, вплоть до всевозможных отклонений, и мало ли чего ещё. Мифологизирующее сознание, уж коли создаёт образ «отрицательного героя» — индивидуального или коллективного, — тяготеет к негативному «гештальту», к тому, чтобы монструозность была целостной и неоспоримой. С этими тенденциями мы ещё будем разбираться.
В-четвёртых, наши авторы читали друг друга и очень многое заимствовали. В те времена ещё не было понятия «плагиат», вставки из чужих текстов делались без зазрения совести, и в довольно многих позднейших сочинениях частично пересказываются более ранние. Так, упомянутого барона фон Герберштейна («Записки о Московии») иные повторяют почти буквально в некоторых деталях. Чтобы избежать бездоказательности, дам примеры. Скажем, описывая район Новгорода под названием «Холопий город», Герберштейн излагает легенду о том, что когда-то в древности новгородцев, ушедших на войну и вернувшихся через несколько лет, встретили с оружием в руках рабы, с которыми их жёны вступили в связь; и не одолеть им было этих рабов, пока они не догадались вооружиться не мечами, а бичами, при виде которых холопы, «осознав» свою рабскую сущность, дрогнули и убежали («удалившись в некое место, которое и поныне еще называется Хлопигород… потерпели поражение и понесли от господ заслуженную кару») (23)
(Это, собственно, перепев древней легенды о скифах у Геродота — кн. 4, «Мельпомена», 1-4, — только там скифы вернулись через двадцать восемь лет и бились с детьми ослеплённых рабов). (24)
Так вот, эту же байку частично повторяет Пётр (Петер) Петрей де Ерлезунда («История о Великом княжестве Московском»), — правда, там нет сражения, а жёны вернувшихся новгородцев просто убегают вместе со своими рабами и детьми. (25)
Далее, у Герберштейна есть пассаж о том, как ведут себя перед лицом смерти или плена бойцы трёх народов:
«московит, как только пускается в бегство, не помышляет уже ни о каком ином спасении, кроме как бегством; настигнутый и пойманный врагом, он и не защищается, и не просит пощады. Татарин же, сброшенный с лошади, лишившись всякого оружия, даже тяжело раненный, как правило, отбивается руками, ногами, зубами, вообще пока и как может до последнего вздоха. Турок, видя, что лишился всякой помощи и надежды на спасение, покорно просит пощады, бросив оружие и протягивая победителю сложенные вместе руки, чтобы тот связал их; сдачей в плен он надеется спасти себе жизнь». (26)
И это практически полностью воспроизводит английский доктор Джильс Флетчер («О государстве Русском», 1591):
«Смерть до того презирают (татары — А.М.), что охотнее соглашаются умереть, нежели уступить неприятелю и, будучи разбиты, грызут оружие, если не могут уже сражаться или помочь себе. Из этого видно, какая разница между татарином, который предается столь отчаянной храбрости, и русским или турком. Солдат русский, если он начал уже раз отступать, то все спасение свое полагает в скором бегстве, а если взят неприятелем, то не защищается и не умоляет о жизни, будучи уверен, что должен умереть. Турок же обыкновенно, как скоро потеряет надежду спастись бегством, начинает умолять о жизни, бросает оружие, протягивает обе руки и поднимает их вверх, как бы дозволяя связать себя, надеясь, что его оставят в живых, если он согласится быть рабом неприятеля». (27)
И это только два примера — заимствований огромное количество. Поэтому имеется целый ряд характеристик, каждую из которых следует считать одним («размноженным», существующим в нескольких экземплярах) описанием, а не совпадающей оценкой, данной разными людьми независимо.
Добавим к этому, что авторы, ездивших в Россию примерно в одни и те же годы, по большей части знали друг друга, поскольку, находясь в Москве, зарубежные путешественники обычно проживали либо в тех кварталах, где размещали послов, либо в Иноземной (Немецкой) слободе; и трудно им было на ограниченном пространстве не встретиться между собой, — встречаясь же, многие, наверное, делились впечатлениями…
В-пятых, и общий тон наших текстов, и степень резкости «негатива» — если он имеет место, — очень явно различаются в зависимости от национальности авторов и, — начиная примерно с середины 16-го столетия, когда более или менее обозначились рубежи между католическими и протестантскими общностями, — конфессиональной принадлежности. Вполне естественно ожидать куда больше ожесточённой неприязни к русским от представителей народов, то и дело сталкивавшихся с ними на поле боя, чем от людей из далёких земель, в конфликт с Московией никогда не вступавших. Что касается конфессионального фактора, — протестантский менталитет сильно отличался от католического. Протестантизм культивировал индивидуальную религиозную ответственность человека, не давал спасительной надежды на отпущение грехов или «соборное искупление», — и был в оценочном плане менее снисходителен к невежеству (приводящему к греховности) и ко всему, что казалось признаком чего-либо неблагопристойного, безнравственного и разнузданного. Протестантами всё подобное осуждалось куда резче, нежели католиками.
———-
Попытаемся же теперь — приблизительно, вприглядку, — разделить имеющиеся сочинения по категориям.
Когда мы приступим к рассмотрению наших материалов, то увидим, что наиболее карикатурно-пасквильные тексты о России написаны протестантами, причём в основном имевшими ту или иную связь со Швецией, которая то и дело находилась с Московией в состоянии войны. Трое из авторов были одновременно в войске шведского полководца Якоба Понтуссона Делагарди. Этот генерал сначала был союзником русского ополчения, предводительствуемого молодым князем Михаилом Скопиным-Шуйским (вскоре погибшим), но затем воевал против русских, служа шведскому королю Карлу-Филиппу и проча его на московский престол. Он сумел захватить несколько русских крепостей, включая Новгород, затем же осаждал (правда, безуспешно) Псков. Детально история этих событий изложена например, вышеупомянутым С.М. Соловьёвым в «Истории России с древнейших времён». (28) Эти трое, — уже однажды цитированный мною швед Пётр Петрей, а также немец Матвей Шаум и голландец Ян Данкарт (их записки фрагментарно приводит Дамир Соловьёв). (29) Петрей написал довольно большую, уже вкратце упомянутую мною, книгу «История о Великом княжестве Московском, происхождении великих русских князей, недавних смутах, произведённых там тремя Лжедимитриями, и о московских законах, нравах, правлении, вере и обрядах». Книга эта содержит относительное связное и дельное «событийное» описание Смуты. Что же касается «нравов» и т. д, а также собственно истории (в частности, очень много путаницы в рассказе об Иване Грозном), в этом плане она, к сожалению, гротескна. Столь же сюрреалистичен тон менее значительных по объёму записок Шаума и Данкарта в том, что касается характеристик народа. Очень существенно здесь то, что все трое, — поскольку служили у Делагарди, — были, разумеется, знакомы между собой и, так сказать, сообща выпестовали впечатления и настрой по отношению к Московии.
То, что их тексты связаны между собой, можно утверждать с уверенностью почти стопроцентной, — ибо и Петрей, и Шаум, например, повествуя о взятии генералом Делагарди Новгорода, приводят однотипные нравоучительные сентенции. Петрей:
«…А когда угодно Ему (Богу — А.М.) даровать победу, тогда она не зависит от человеческих сил, от войска и военных снарядов, потому что хотя конь и всадник и будут снаряжены на бой, но победа приходит от Господа. То же совершили Давид, Маккавеи и другие богобоязненные воины, делавшие успехи во имя Господа и не полагавшиеся на собственную силу, подобно Голиафу, Ксерксу и многим другим. В бою, говорит Соломон, не помогает быть сильным, потому что сила, помощь и падение в Боге». (30)
И — Шаум:
«…Когда Он хочет даровать победу, то сиe не зависит от силы и крепости человеческой. Prov. 21: „Кони и колесницы приготовляются для сражения, но победу дарует Господь.» Eccles. 9: «В сражении сила не помощь.» Psal. 118: «Десница Божья одерживает победу.» Paralip. 25: «Бог силен пособить и погубить.» (31)
Сходство бросается в глаза, и совпадение крайне маловероятно.
Почему я усматриваю в этих трёх сочинениях пасквильный тон? Отвечу уже сейчас. Читаем упомянутого шведа Петрея (это цитирует, в частности, Дамир Соловьёв):
«…Москвитяне по природе чрезвычайно грубы, распущенны и невежливы в своих нравах, ухватках и разговорах: они совсем не считают грешным и срамным делом вести разговоры об ужасных вещах, не стыдятся также кашлять, харкать, икать и выпускать кое-что задницей за обедом в гостях, в церквах или в другом месте, на улице или на рынке, да еще смеются и очень потешаются тем». (32)
А почему я уверенно считаю это гротескным преувеличением? Потому что у того же самого Петрея можно увидеть например (и это только например) вот такие отрывки: (33)
«Их жестокость, гнусная жизнь, варварская и немилосердная природа достаточно известны многим, бывавшим в земле их, а особливо тем, которые приведены туда пленниками из чужих краев и должны были выдержать муки и истязания плена. Потому что русские днем и ночью думают и ломают голову, какими бы новыми способами мучить людей: вешать, или варить, или же жарить их? (Вот прямо только об этом и думали русские, не о чем больше им было поразмыслить!.. — А.М.). Или «Когда великий князь строил с башнями и раскатами город Орел, лежавший на литовской границе (Орёл строился для защиты от татар, но не в этом суть — А.М.), он до того изморил голодом рабочих и крестьян, что они принуждены были убить самого жирного между ними и так спаслись от голода. Другие же, которые не могли есть человечьего мяса, принуждены были с голода заколоть теленка. Узнав о том, великий князь велел евших телятину сжечь живьем и пепел бросить в реку, а евшие человечье мясо были прощены и избавлены от наказания. Это потому, что москвитяне питают отвращение к телятине и есть ее для них гораздо грешнее, нежели человечье мясо (sic! — А.М.)»
Наконец, повествуя о казни одного из приближённых (когда опричники по очереди отрубали ту или иную часть тела истязаемого), Петрей пишет:
«Наконец подбежал к нему один писарь и отрезал у него причинное место, от чего он сей час же и умер. Великий князь обратился к этому писарю и сказал: “Ты тоже знал о заговоре против меня, потому что сделал великую милость изменнику, чтобы ему поранее отделаться от мук и поскорее умереть: за это ты или съешь, что отрезал, или так же умри, как он!” Видя перед глазами смерть и не находя другого средства, писарь перепугался, съел детородные части канцлера и таким образом спас себе жизнь…»
Ну, и можно ли после такого принимать тот или иной из остальных «охаивающих» фрагментов, — даже тех, что отражают подлинные неприятные впечатления, — буквально, а не как злую карикатуру?.. Впрочем, мы ещё сверимся с очень многими текстами, повествующими о поведении московитов «в обществе» (в том числе с текстами критическими) и более или менее уясним себе истинную картину.
Ещё одно крайне недружелюбное сочинение о Московии написано — почти на сорок лет раньше Петрея, — датским послом к Ивану Грозному в 1578 г. Якобом Ульфельдтом («Путешествие в Россию»). Датчане не были в состоянии войны с Россией, но косвенно имели отношение к территориальным спорам, обострившимся тогда, во время Ливонской войны, и хотели урегулировать некоторые вопросы путём переговоров. Самоуверенный царь ни на какие уступки не шёл, — не зная, что военная удача откажет ему в скором времени и Ливонская война будет им проиграна. Как бы то ни было, посольство завершилось крайне неудачно, что ожесточило Ульфельдта, — вдобавок к довольно неприветливому приёму и к тому, что ему — убеждённому протестанту, — очень сильно претило русское иконопочитание, которое он считал идолопоклонством. У него имеются крайне неприятные строки. Например, русские, сопровождавшие посольство, получив угощение,
«…съели из этого сколько могли, а то, что осталось в мисках, взяли и спрятали себе в кушаки; суп же они ели, вызывая у нас отвращение, слизывая его с пальцев, так что нас чуть не рвало, как мальчишки или нищие, принимающие пищу у порога». (34)
Далее, рассказывая о пире у царя, датский посол пишет:
«Как тошнотворно и с какой неучтивостью поведения они ели, знают все, кто присутствовал на его пиру, и никогда в жизни я не видел никого, кто занимал бы такое высокое положение и должность и кто принимал бы пищу более неопрятно, чем этот могущественный государь». (35)
Вполне возможно, что конкретные сопровождающие действительно вели себя отталкивающе и что Иван Грозный в 1578 году (уже не особенно молодой и если не полностью, то наполовину выживший из ума) ел очень неопрятно. Но у Ульфельдта всё же ощущается предвзятость, поскольку слишком уж огульно-безапелляционны даваемые им характеристики
«…они хитры и изворотливы, упрямы, своевольны, враждебны, недружелюбны, порочны… чтобы не сказать бесстыдны, склонны ко всяким мерзостям. Они [предпочитают] использовать насилие, а не разум. Поверь мне, они отказались ото всех добродетелей». (36)
Сама, можно сказать, «всеохватность» его сентенций вызывает даже интуитивное недоверие: ладно бы он клеймил тех, с кем имел негативный опыт общения, но ведь это о целом народе, который он слишком мало знал, чтобы выносить столь категоричные суждения…
Далее, в начале 17-го столетия о русских очень презрительно отзывался Георг Тектандер — участник австрийского посольства в Персию, ехавшего через Московию. Сам Тектандер — посланник католического монарха, — был протестантом «…родом из Саксонии, внук известного ученика Лютера и Меланхтона, Мартина Тектандера, выступившего, одним из первых, горячих поборников и проповедников нового учения». (37) Он отзывается о манерах московитов очень похоже на Петрея по тону. (38) У нас нет доказательных данных об их знакомстве между собой, но они оба находились в Москве в конце 1602 года: Тектандер приехал туда с посольством 6-го ноября, (39) Петрей же в России жил почти четыре года, начиная с 1601-го. (40) Поэтому далеко не исключено, что они делились впечатлениями и что «Путешествие» Тектандера — так же, как записки Шаума и Данкарта, — не совсем независимый источник.
Наконец, уже во второй половине 17-го столетия были написаны два труда, содержащих, наряду с серьёзной описательной информацией, явный налёт пасквильности. Это, во-первых, «Путешествие в Московию» барона Августина Майерберга (или Майерна), который был в России в составе посольства австрийского императора Леопольда 1-го. Он, для разнообразия, был католиком. Во-вторых — «Нынешнее состояние России» англичанина Самуэля Коллинса, служившего около восьми лет врачом Алексея Михайловича.
Частично, пунктиром, воспроизвожу отрывок из Майерберга: опять же, о застольных неэстетичностях: (41)
«Тут уж наверное нет ничего поварского, никаких изделий кухмистерского искусства, которое изгнано из всей Московии. Со всем тем на эти кушанья они напускаются с такою жадностью, что скорее пожирают, нежели едят. Оглодавши все мясо кругом какой-нибудь кости, они бросают ее оглоданную опять в то же блюдо, из которого взяли ее с мясом; туда же, потрясывая рукой, отряхают и Приставшую к пальцам слюну, которая отделилась во рту от глоданья и смешалась с подливой… О сладких закусках (десерте) после обеда Москвитянам и заботы нет, потому что пока еще придет пора подавать их, они больше уж не находят для них места у себя в желудках, раздувшихся от начинки пищею… Предел питью полагает одно опьянение, и никто не выходит из столовой, если его не вынесут. В продолжение стола вдруг разражаются самою звонкою рыготней, с отвратительным запахом непереваренной смеси чеснока, лука, редьки и водки, и эта рыготня, с позволения стоиков, предоставляющих полную свободу ей и чревобесию, сливаясь с громозвучными испарениями их желудков, обдает окружающих самым вредным серным смрадом. Носовой платок держат не в кармане, а в шапке, но за столом сидят с открытыми головами, так что, когда нужно бывает высморкаться, за отсутствием платка его должность исправляют пальцы, которые, вместе с ноздрями, вытираются потом скатертью…», и т. д.
Вряд ли надо «доказывать», что эта картина сюрреалистична. Может быть, кто-то и рыгал, и испускал неприятное амбре, и слюной размахивал, и мало ли что ещё, но нигде — ни в цивилизованном обществе, ни у варваров, — подобное поведение не бывает «массовым». Если же внимание, да ещё и со смаком, фиксируется на отдельных придурках, то впору ставить вопрос — а не дурной ли вкус у самого пишущего?
У Коллинса же читаем, например:
«Военная музыка состоит у них из барабанов (глухие звуки которых очень соответствуют мрачному характеру Русских) и из труб, которые, вероятно, недавно вошли в употребление, потому что Русские играют на них хуже, нежели наши пастухи свиных стад на своих рогах. На охоте употребляют они медные рога, из которых исходят звуки очень громкие и неприятные. Одним словом, если хотите угостить Русского музыкой, то возьмите пару Биллингс Гетских соловьев (Billings-gate, Биллингс-Гетом называется один небольшой квартал в Лондоне; там множество женщин разносят для продажи рыбу, и кричат самыми отвратительными голосами. Они-то здесь названы Биллингс-гетскими соловьями. Прим. Пер.), несколько сов, несколько скворцов, пару голодных волков, семь свиней, столько же кошек с супругами и заставьте всех их петь…»
Вот так. Многословное злопыхательство с претензией на остроумие, вместо того, чтобы просто написать — если уж так тебе кажется, — «музыка у русских безвкусна и немелодична». (42) И ещё он пишет:
«Русские почти во всех своих действиях отличны от других народов. Они носят рубашку сверх подштанников… не свистят губами (считая это неприличным), а свистят сквозь зубы, что очень странно… Даже их речи и ударения не сходны с другими народами… стоят во время молитвы, считая коленопреклонение телодвижением неблагородным и варварским, потому что последователи Латинской Церкви становятся на колени… считают за грех брить бороду, потому что Поляки бреются… считают мили свои не сотнями, а девяностами. Новый год начинается у них с первого Сентября. От сотворения мира считают они с лишком 7060 лет. В небылицах их уверить легко, но трудно убедить в истинном и вероятном… Красотою женщины считают они толстоту, juxta illud Italicum (Как и итальянцы (лат.)) (и на том спасибо — А.М.)… Маленькие ножки и стройный стан почитаются безобразием», (43) и т. д.
Спрашивается — что это, если не злобный пасквиль? И спросить бы автора: да зачем же, если так, вы, мистер Коллинс, приехали туда на службу, жили лет восемь среди этих столь презираемых вами людей? Да потому, наверное, что платили хорошо. А потом он, Коллинс, «…28 Июня 1666 по собственной просьбе получил увольнение от службы, вместе со многими подарками и похвальным аттестатом». (44) И за что же было так злобно охаивать, что плохого этот народ, — пусть не рафинированно культурный, — сделал тебе лично?..
И ведь не только о русских можно таким образом высказаться. Пожелает кто-нибудь, допустим, пройтись по имиджу современных англичан, — возьмёт и напишет:
«Все ездят по правой стороне, а эти по левой. Все проточной водой моются, а они в раковину нальют и плещутся… У всех местоимение «я» с маленькой буквы, а у них с большой, — от чванства, знать… Все метрами длину считают, а они футами», ну, и тому подобное.
А на «музыкальную» тему — не удержусь и приведу цитату из «Писем об Испании» литературного критика В.П. Боткина, брата знаменитого терапевта. Вот что читаем в письме № 5, из Гибралтара, — который был тогда под английской властью, — о музыке культурно близких Коллинсу шотландцев:
«В 8 часов вечера раздается с горы выстрел, после которого тотчас же запирают ворота, ведущие в гавань. Шотландский полковой оркестр выходит на площадь и начинает играть свою варварскую (sic! — А.М.) музыку. Он состоит весь из их национальных инструментов — волынок и дудочек, с присовокуплением кларнетов и барабанов; ничего не слыхал я отвратительнее этого писка и стука». (45)
Видно, не только о русских можно было высказываться в таком тоне; впрочем, то ли ещё будет, — мы увидим, как честили некоторых других…
Пока подытожим на той ноте, что к сочинениям с таким вот пасквильным оттенком относиться надо крайне осторожно и обязательно соотносить их с тем, что пишут о том же другие люди — более сдержанные по настрою и тону излагаемого.
И у нас найдётся — с чем соотносить. Ибо очень многие авторы пишут иначе: даже если во многих аспектах критично, не без снобизма, с иронией, которая то и дело перемежается с изрядным раздражением, то всё же — без подчёркнутой неприязни, без изощрённого стремления охаять и принизить описываемую ими страну.
————
Начнём же наш разбор с «негативных крайностей», и прежде всего с моментов наиболее тяжёлых для восприятия. Итак, поехали… Претит писать о таком, но приходится, ибо «разобраться» надо. Смотрим, что пишет швед Петрей:
«Часто к ребенку (видимо, «мальчику» — А.М.) или к молодому человеку они привязываются сильнее, нежели к своим женам. Но это гнусное и ужасное дело, идущее наперекор Богу и его законам, даже наперекор природе и всему человечеству. Всего ужаснее, однако ж, дела их с разными неразумными тварями и скотами: они без всякого различия имеют с ними нечестивое соитие. Да еще и не совестятся хвастать, что делают это часто, потому что их не наказывают (насколько «не наказывают», мы увидим — А.М.)» (46)
Этот абзац Дамир Соловьёв, кстати, не процитировал, — кто знает, почему… Но он приводит схожий отрывок из Шаума:
«…Русские всех на свете грешнее, по причин своего закоснелого суеверия и безбожия, несмотря на то, что они только себя называют святым народом, а всех прочих скверными басурманами. Ибо хотя они заняли нечто у Греков от истинной христианской веры, но, под видом и под именем христиан, остаются прямыми варварскими язычниками. Сверх того они погрязли в содомском грехе, и никак не могут быть вразумлены, сколь велик гpеx сей в священном писании, а потому и не наказывают как должно за оный. Некоторые оскверняют себя кровосмешением, а что всего отвратительнее, скотским соитием, т.е., не только сквернятся между собою, но и с бессмысленными животными. И cиe не есть уже случайность, но сделалось обыкновением, баснею за столом, препровождением времени и достославным рыцарством. Я не говорю уже об их обжорстве и пьянстве, о вероломстве, злоковарстве, клятвопреступничестве, воровстве, обманах в покупке и продаже, измене, плотоугодии между ближайшими друзьями…» (47)
Не стану выкладывать ещё и аналогичный пассаж Яна Данкарта: незачем, поскольку сочинения этих троих взаимосвязаны, и это, по сути, один «источник». Добавлю только, что подобное, хотя и вскользь, мы видим и у Адама Олеария, участника двух посольств княжества Шлезвиг-Гольштейн (книга «Описание путешествия в Московию»):
«Они так преданы плотским удовольствиям и разврату, что некоторые (спасибо и за это осторожное «некоторые» — А.М.) оскверняются гнусным пороком, именуемым у нас содомиею; при этом употребляют не только pueros muliebria pati assuetor (как говорит Курций), но и мужчин, и лошадей. Это обстоятельство доставляет им потом тему для разговоров на пиршествах». (48)
Книга Олеария не пасквильна в целом, в ней, при всей критичности, имеется и «позитив», — о чём позже… Но в этой конкретной главе он явно повторяет Петрея, которого читал, ибо упоминает его, например, в 34-ой главе в рассказе о вызванных иноземными нашествиями московских пожарах и в связи с описанием Архангельска. (49) Олеарий, отметим это, в отличие от большинства других авторов имеет похвальное обыкновение если не систематически ссылаться на тех, у кого что-то заимствует, то хотя бы от случая к случаю упоминать людей, чьи книги и записки читал. Так или иначе, сей абзац восходит к тому же вышеупомянутому «источнику», что и остальные три фрагмента, где мы видим эту жуть о «скотах».
Но, так или иначе, эта жуть откуда-то всё же взялась. Выдохнем и будем разбираться — откуда.
Но сначала сбросим со своих душ тяжкий груз впечатления, созданного этим омерзительным — заранее скажу, — наветом. Здесь нам (в первый, но не единственный раз) поможет дневник молодого голландца Клааса (Николааса) Витсена, будущего бургомистра Амстердама. Этот человек известен, в частности, тем, что несколько десятилетий спустя он принимал в своём доме Петра 1-го и сопровождал московского царя в поездках по Голландии. Витсен в 1664-м году защитил университетскую диссертацию по юриспруденции, но ещё одним академическим требованием было совершить путешествие, и Николаас в том же году был зачислен в нидерландское посольство к Алексею Михайловичу. (50) Записки Витсена очень ценны тем, что этот умный, бойкий, очень любознательный и наделённый чувством юмора юноша не пересказывает ранее написанное кем-то, а фиксирует собственные живые наблюдения и впечатления. В его текстах, надо сказать, преобладает довольно неприязненный снобизм образованного западного человека по отношению к стране, которую он заведомо настроился считать малокультурной. Мы видим у него много раздражения, ему претят московские порядки, его коробит от запрета свободно осматривать окружающее, изучать язык, от вымогательства царским приставом подарков. Раздражение перемежается иронией над невежеством, узостью кругозора тех, с кем приходится вести беседы, над наивно-неумеренным церемониальным возвеличиванием царского могущества, над выставлением напоказ роскоши одежд, золотой посуды и т. д. Правда, постепенно его отношение к стране меняется, он начинает замечать и хорошее, но общий тон его остаётся, надо признать, скептически-снобистским.
Но именно в путевых записках Витсена полностью, доказательно опровергается сколь омерзительный, столь и идиотский навет о распространённости в Московии наигнуснейшей разновидности содомского греха и о том, что подобными вещами «хвастались». Читаем — под 17-ым марта 1665, — про день казней, очевидцем которых довелось стать Клаасу. Страшные зрелища: сожжение заживо, отрубление рук и ног… «Наказания преступников здесь очень жестокие и неправомерные…», пишет Витсен, и вот, помимо прочего… «…кто имел дело с коровой, того привязывают к ее рогам за мужской член и так кнутом гонят по улицам…» (51)
По-моему, кстати, ненужный садизм, — в конце концов, сам этот извращенец не мучил никого. Достаточно было просто убить, как предписывается в библейских законах…
Но, как бы то ни было, если за это так казнили, то — кто бы стал, хоть бы и сделав нечто подобное (иногда такое случалось — в Московии, как в любой другой стране), «делиться» этим с кем-то?
А объясняется этот абсурдный навет, — если подумать (на что не все способны), — просто до элементарности. В России очень циничный сленг. И что вообразил бы поверхностно знающий язык иностранец, услышав, как говорит, скажем, приятелю студент, ездивший в колхоз: «я там нескольких тёлок отымел…»? Или выхватив чью-то фразу (точь-в-точь из любительского спектакля, на котором я недавно был): «Он всю ночь драл эту козу…» (о гулящей девице, разумеется)? Легко представить себе, как бы встали у иноземца, уловившего такое высказывание, волосы дыбом («чем он хвалится!!!»). И, услышав такую «пикантность», — кто удержался бы и не рассказал бы всем своим (соответственно, тоже иноземным) знакомым о том, «что эти московиты делают…»
Кстати, то же самое, может быть, касается «содомии» в её менее крайних разновидностях («мальчиков» и т. д.) Достаточно было тем или иным иностранцам услышать чьё-то хорошо нам знакомое «я их всех…» и далее глагол в прошедшем времени.
Конечно, — повторяю, — в России, как всюду и везде, бывало всякое. Но из этих превратно понятых фраз чужеземцы могли заключить о распространённости тех или иных пороков и о бесстыже-лёгком отношении к подобному. И создался стереотип, — не более оправданный, чем любое иное предубеждение. Чем тот, например, факт, что «менее тяжкую» форму «содомии» в Европе иной раз именовали «любовью по-итальянски» (см., например, первую книгу «Анжелики»: — ч. 1, «Маркиза ангелов», гл. 6 и ч. 3., «В галереях Лувра», гл. 26)
Надо сказать, наговоры, касающиеся «извращений» и «нечистоплотности» и тогда бытовали, и сейчас бытуют в отношении очень многих народов — особенно тех, чей уклад относительно долго остаётся по преимуществу аграрным и консервативно-архаичным. В том числе — европейских. Достаточно полистать «сицилийские» главы «Крёстного отца», чтобы встретить и словцо «козолюбы» (на которое даже и не обижаются), и фразу об «отвратительном обычае сицилийских крестьян сморкаться на землю». Но, наверное, хватит о мерзостях…
Кстати, превратному пониманию услышанного, очень возможно, обязана своим существованием и фантазия о русских женщинах, считающих, что, если муж «не бьёт», то «не любит». Некий иностранец мог услышать разговор между двумя подружками, одна из которых жаловалась, что супруг её почти не… (догадайтесь сами, согласные те же, и звучит очень похоже). Или использовала эвфемизм, аналогичный современному «трахать», прямой смысл которого тоже связан с «ударами». И пошёл гулять этот анекдот о московитках, любящих побои…
Наконец, с удовольствием вернувшись к «нормативной» тематике, отмечу: у иностранцев имеется немало высказываний о «нецеломудренности» русских, — в том числе женщин. Мне думается, что подобные вещи воспринимаются людьми очень индивидуально. Тот же самый Петрей, например, пишет о русских женщинах (которые ему, в виде исключения, нравились), что они «… чрезвычайно красивы и белы лицом, очень стройны, имеют небольшие груди, большие черные глаза, нежные руки и тонкие пальцы (хотя и безвкусно красятся — А.М.)…» и при этом …наглы, сладострастны и не опускают ни малейшего к тому случая, только бы он представился, даже часто раздражают мужей к Венериной потехе с ними, а особливо иностранцев, к которым очень неравнодушны». (52) И вполне вероятно, что его заключение о «неравнодушии к иностранцам» сделано на собственном опыте: Петрей (см. предисловие к его тексту) в юности любил «разгульную жизнь», в России же он провёл несколько лет и времени, наверное, не терял… «Наглыми» же он их называет, быть может, потому, что те или иные «неравнодушные» вымогали у него подарки и деньги…
Примечательно, что очень похоже высказывается за девяносто лет до Петрея итальянский епископ и историк Павел Иовий (Паоло Джовио), написавший трактат «Посольство от Василия Иоанновича, Великого князя Московского, к папе Клименту 7-му» (1525). Иовий пишет, что «люди высшего круга» очень строго и неотступно контролируют своих жён, но «…простонародных женщин всякому иностранцу весьма удобно склонить к тайному свиданию небольшими подарками; из сего должно заключить, что знатные люди мало дорожат их любовию». (53) Т. е., по его логике, поскольку своя знать ими мало интереуется, они обращают взоры на иноземцев… Сам Иовий в Московии не бывал, он писал многое со слов московского посла Димитрия Герасимова; но этого посла сопровождал из Москвы некий ездивший к Василию 3-му тёзка епископа, «генуэзский капитан Павел» (Паоло Чентурионе) — посланник папы, — который уже и ранее посещал Россию (ещё в молодости); (54) вот он-то, может быть, когда-то и имел подобные приключения…
———-
Далее, чтобы уже здесь и уже сейчас отчасти развеять в воображении читателя гротескную картину «застолий», начертанную Майербергом и Ульфельдтом, вновь призовём на помощь молодого голландца Клааса Витсена («Путешествие в Московию 1664-1665»).
Обращаясь с этой целью (развеять тягостное впечатление) сначала именно к его записям, я поступаю очень и очень «честно» Ибо Витсен далеко не замирал от восторга перед московскими порядками, обычаями и нравами, и я уже отмечал, что у него преобладают «негативные» оценки. Так, например, в записях за февраль 1665 читаем: «Здесь сейчас масленая неделя. Русские теперь напиваются, как свиньи. Многие валяются на улице». (55) Или:
«Когда я нанял учителя русского языка, мне запретили приводить его в наш двор, следовательно, запретили учиться; вот какие это тупые скоты: сами невежественные и другим не позволяют чем-то заняться для развития ума…» (56)
Запретил дьяк Посольского приказа Алмаз Иванов, в силу косной шпиономании.
Более того, Клаас и его товарищи по посольству в те же самые недели общались с персидскими купцами, один из которых «весьма презрительно отзывался о людях этой страны (России — А.М.), а сам «был вежлив, разумен и учтив, а по галантности далеко превосходил французских любезников». (57) А потом голландцы обедали в гостях у персидской купеческой миссии, и почти восторженный рассказ Витсена о хозяевах, их манерах и угощении сильно — и обидно, — контрастирует с высказываниями о московитах. Правда, это несколько смягчается тем, что он, мы видим, и по французам прошёлся, и вдобавок пишет потом «Я повторяю еще раз, что у этих людей больше поучительных бесед, учтивости и добрых нравов, чем у многих легкомысленных придворных юнкеров в Европе». (58) Заметим к тому же, что в самой Персии он не был, в зарубежные же миссии посылали людей, умеющих держать себя. Это относится и к русским. Например, почти за полтора века до Витсена вышеупомянутому Павлу Иовию, итальянскому епископу, очень понравился московский посол Димитрий Герасимов. Иовий называет этого человека, «опытным в делах государственных и особенно сведущим в Св. Писании», а также «весёлым и остроумным». (59)
Отношение же к России Николааса Витсена, как было уже отмечено, позже несколько изменилось. Но поначалу, мы видим, у него преобладало презрительное раздражение. И именно его отзывы о «застольях», — отзывы человека, от которого едва ли можно ожидать приукрашивания, — я приведу, чтобы показать, насколько всё же далеки от действительности карикатуры Ульфельдта и Майерберга.
Читаем у Витсена, например, про обед вместе с московскими людьми, встречавшими посольство при въезде в страну (декабрь 1664):
«За столом случилось, что бычье ребро прикоснулось к голове щуки, стоящей перед русскими и приготовленной для них. Все сразу закричали, что рыба была осквернена и должна быть убрана, что и было сделано (у русских был пост, когда нельзя ни мясного, ни скоромного, т. е. жирного — А.М.). Когда пили за здоровье их царя, каждый, прежде чем пить, произнес его малый титул, очень благочестиво наклоняя голову к столу, что нам было непривычно и смешно. Тост за царя выпили одним глотком, за короля Швеции — в три глотка и не допили до дна, за Их Высокомогуществ (нидердландское правительство — А.М.) — в два и до дна. Микита (Микитой Степановичем звали царского человека, встречавшего послов — А.М.) сказал, что молит Бога, чтобы мы в добром здравии увидели светлые очи царские, а затем чтобы он смог снова проводить нас до этого места [в обратный путь]. За столом их манеры известны: не употребляют салфеток, не провозглашают друг за друга тосты и за провозглашенный тост не благодарят; по поведению они похожи на наших крестьян, называют друг друга просто по имени. Однако беседа Микиты Степановича была безупречна…» (60)
И дальше, уже январь 1665, Торжок:
«Любопытство привело меня в дом купца, куда я был приглашен на обед (не ясно, в который именно день — А.М.). Хозяйка приветствовала меня кубком пива, зачерпнув его из большого ковша, причем остатки из кубков выливались обратно в ковш, что было весьма неаппетитно. Стол накрыли грязноватой скатертью сами хозяин и его сын, хотя это важные люди, у которых в изобилии были холопы и слуги. Для каждого из нас была положена груда толстых ломтей хлеба всех сортов и деревянная ложка. Первым блюдом были засахаренные сливы и огурцы, на второе подали курицу в бачке, на третье — кусок свинины с уксусным соусом, который они ели ложками. Четвертое — какая-то странная жидкость, которую тоже едят ложками. Пятое — паштет из мяса, с луком, чесноком и т.д. Как мы сели, так нас и оставили сидеть. Очень просты были они со своими слугами. Кроме нас было еще двое русских гостей; ох, как же некрасиво они едят! Не молятся, а только крестятся; сидят хуже, чем самый неотесанный наш крестьянин. Во время обеда пришел сынок хозяина и приветствовал нас рукопожатием и поклоном; чем крепче ударяют по рукам, тем, значит, серьезнее. Этот поднес каждому из нас по чарке водки и продолжал стоять, склонясь до земли, пока они не опорожнились. Затем хозяин вызвал жену, которая также поклонилась каждому из нас и поднесла по кубку водки, после чего сразу, не говоря ни слова, опять ушла. При первом выходе хозяйка сказала: «Приглашаю вас на хлеб-соль». Одета она была богато: шапка вышита золотом и жемчугом». (61)
Не правда ли — совершенно о том же самом (Витсен — современник Майерберга), и совершенно иначе? И пусть читатель решит, которое из описаний правдивее. Тем более, что это не «царский пир». Да, «некрасиво едят», «грязноватая скатерть», нет салфеток, «сидят хуже наших крестьян», но нет отталкивающей карикатурности. Застольного этикета, которому обучали нашего голландца, тогда в Московии не было, но Витсен отмечает и наличие вполне эстетичных норм учтивости, и — в первом фрагменте, — «безупречную беседу» царского человека.
Добавим к этому, что «красиво есть» (по меркам представителя европейской элиты) — это целая наука. Надо уметь управляться с громоздкой, жирной или крошащейся пищей так, чтобы не сыпалось, не ронялось, не выплёскивалось на скатерть, чтобы не пачкать щёки и подбородок… Далеко не все владели этим искусством, которому обучали с малых лет, и мы в одной из дальнейших глав увидим, что люди вполне европейские, но менее образованные ничего особенно варварского за русским столом не усматривали.
Но, — пусть и не слишком рафинированными были московские застолья: так или иначе, разница между тем, что я цитировал ранее, и описанием Витсена, — примерно такая же, как, допустим, между сюрреалистической карикатурой и фотографией.
Пока — ещё примеры не слишком одобрительных отзывов. Вот о приставах, проводивших на въезде в Москву досмотр привезённых подарков и вещей, включая «дегустацию» съестного: «эти, хотя и большие господа, не стесняясь, громко рыгали, при этом всякий раз крестились, будто желая сказать: «На здоровье мне»». (62) Да, не очень комильфо, но на самом-то деле Витсен не был прав, называя этих людей «большими господами», — приставы были обычными солдафонами при исполнении обязанностей… И потом, в конце концов, например, и во Франции в том же 17-м веке (привет Витсену от «французских любезников») прокурор «обглодал баранью кость», Портос «завяз зубами в клейком тесте», а король Людовик 14-ый ел «быстро и довольно жадно» («Три мушкетёра», часть 2, гл. 2, «Обед у прокурора», и «Виконт де Бражелон», часть 4, гл. 21, «Королевский ужин»). Это, правда, в изображении Дюма, но факт, что могло же ему такое вообразиться… А от прокуроров, мушкетёров (все они были дворянами) и уж тем более королей можно было бы ожидать несколько большего «политеса», чем от таможенных служилых людей…
И ещё из записок Витсена. Месяцем позже, уже в Москве, после рассказа о русских свадьбах:
«Русские во время обедов и праздников ведут за столом очень неподходящие беседы, как мужчины, так и женщины, без всякого стеснения перед другими. Мне сообщили достоверные свидетели, что самые знатные господа, т.е. самые знатные после царя, о которых я умалчиваю ради их чести, говорят за столом со своими супругами о таких вещах, о которых обычно умалчивают; немцы, присутствовавшие при этом, были поражены». (63)
Всё это, конечно, не «позитив», но пишет Витсен, мы видим, всё же без злобной пасквильности. Причём, повторяю, это человек, преисполненный снобизма и критичности. Но его описаниям, — поскольку он не передёргивает, — можно верить если не во всём (некоторых деталей русской жизни он не знал), то во многом.
Что касается непристойных речей за столом, то нечто подобное пишет литвин — по воспитанию поляк, — Самуил Маскевич, участник польского похода времён русской Смуты. Он, разумеется, был в польских «хоругвях», но, находясь в Москве, поддерживал знакомство, вплоть до приятельства, с некоторыми русскими — и пишет (под 1611-м годом):
«Случалось мне бывать на свадьбах Московских, у многих людей знатных. Обычаи там такие: в одной комнате сидят мужчины, в другой, особой, женщины. Тут угощают их множеством яств, приготовленных в виде похлебки, подавая их в блюдах, с обеих сторон выбеленных и поставленных на сковороды, для удобнейшего подогревания на углях. Кушанья ставят на стол не все вместе, а сперва едят одно, потом другое, третье; до последнего; между тем принесенные блюда держат в руках. Никакой музыки на вечеринках не бывает; над танцами нашими смеются, считая неприличным плясать честному человеку. Зато есть у них так называемые шуты, которые тешат их Русскими плясками, кривляясь как скоморохи на канате, и песнями, большею частью весьма бесстыдными. (это, видимо, скоморохи и были — А.М.) Иногда же, в подражание нашим обычаям, приказывают играть на лирах: этот инструмента похож на скрипку; только вместо смычка, употребляют колесцо, приправленное посредине: одною рукою кружат колесцо и трогают струны, снизу; другою прижимают клавиши, коих на шейке инструмента находится около десяти; каждый придавленный клавиш сообщает струне звук тонее. Впрочем играют и припевают на одну только ноту.
За этою забавою следует другая: из дальней комнаты, где сидят женщины (строение идет рядом в три и четыре комнаты), является несколько так называемых дворянок, хорошо одетых: это жены слуг. Они становятся у дверей, из которых вышли, при конце стола, где сидят гости, и забавляют их разными шутками: сперва рассказывают сказки с прибаутками, благопристойные; а потом поют песни, такие срамные и бесстыдные, что уши вянут…» (64)
Да, у русских набожность уживалась со скоморошеством, с циничной разнузданностью в застольных речах и вообще в лексике. То же самое отмечали почти через три века Горький в своих автобиографических вещах, Бунин (в основном повесть «Деревня) и ещё некоторые хорошо знавшие народный быт русские писатели… Но, как бы то ни было, тут тоже не видно ничего гротескного. Маскевич, впрочем, и не мог бы, наверное, впадать в «снобизм», поскольку поляки, во-первых, хорошо знали Россию, во-вторых же особой культурностью тогда сами не отличались.
———-
Я упоминаю, конечно, далеко не всё, что писали иностранные авторы о России (в частности о Московии 15-го-17-го столетий). Дамир Соловьёв в своей «Матрице» тоже цитирует не все имеющиеся материалы. Ему это отчасти простительно, — их очень много, — мне же ещё простительнее, поскольку я не просто даю выдержки, но и тщательно анализирую их. И ещё потому, что одни и те же мотивы повторяются разными людьми, — часто (как, впрочем, уже отмечалось) друг у друга заимствующими, — особенно же «негатив», поскольку это для большинства самое лакомое.
И всё же коснусь ещё двух книг, которые и Соловьёв приводит, — они хорошо известны интересующимся нашей темой. Во-первых, изданная в 1591 году монография «О государстве Русском» английского дипломата Джильса Флетчера, посетившего Россию в 1588-м, при Феодоре Иоанновиче. Она считается очень негативной, и её даже, вскоре после издания, запретили по иницитиве лондонской «Московской компании», очень заинтересованной в хороших торговых отношениях с Россией и опасавшейся, что они будут подорваны, если русские ознакомятся с этим трудом. Но я лично усматриваю в ней куда меньше злого охаивания, чем в тех «пасквилях», которые уже успел привести раньше. Джильс Флетчер окончил Кембриджский университет, был доктором гражданского права, и его книга очень серьёзна, даже фундаментальна по описанию самых разных аспектов государственного устройства; о жизненном укладе народа пишется в ней, впрочем, более поверхностно. Флетчер предельно резко отзывается о деспотическом характере власти. Читаем у него: «Это безнадежное состояние вещей внутри государства заставляет народ, большею частью, желать вторжения какой-нибудь внешней державы, которое (по мнению его) одно только может его избавить от тяжкого ига такого тиранского правления». (65) Откуда было автору знать, чего желал народ, — вопрос отдельный; но в своём мнении о рабском состоянии подданных Флетчер не одинок, это отмечают многие, начиная с Сигизмунда Герберштейна, которого он отчасти и повторяет (66). Ещё примечательно то, что Флетчер пишет о распущенности в монастырях: «О жизни монахов и монахинь нечего рассказывать тем, коим известно лицемерие и испорченность нравов этого сословия. Сами русские (хотя, впрочем, преданные всякому суеверию) так дурно отзываются о них, что всякий скромный человек поневоле должен замолчать». (67) Я не думаю, впрочем, что в католических странах монахи и монашки были целомудреннее. Боккаччо писал в 14-м веке, но люди-то и в его эпоху были такие же… Надо учесть, что Флетчер — протестант, он часто неодобрительно отзывается о «папистах», а православный религиозный уклад имел много общего с католическим, и русским, соответственно, тоже «влетало»… Вообще у него замечаем склонность соотносить увиденное в Московии с тем, что бытовало в других знакомых ему странах (причём европейских). Например, «Каждый дом имеет лестницу, ведущую в комнаты со двора или с улицы, как в Шотландии». (68) «Число блюд, подаваемых за обыкновенным столом у царя, бывает около семидесяти, но приготовляют их довольно грубо, с большим количеством чеснока и соли, подобно тому, как в Голландии» (69) (интересно, читал ли это Николаас Витсен…) «Всю зиму и большую часть лета топят они свои печи, устроенные подобно банным печам в Германии». (70) Примечательно. что не понравились ему русские женщины. Они,
«…стараясь скрыть дурной цвет лица, белятся и румянятся так много, что каждый может заметить. Однако там никто не обращает на это внимания, потому что таков у них обычай, который не только вполне нравится мужьям, но даже сами они позволяют своим женам и дочерям покупать белила и румяна для крашения лица и радуются, что из страшных женщин они превращаются в красивые куклы. От краски морщится кожа, и они становятся еще безобразнее, когда ее смоют». (71)
О-кей, они, я думаю, были в состоянии пережить, что не глянулись доктору Флетчеру…
Наконец, вкратце рассмотрим самое одиозное из всех сочинений о России. И, пожалуй, не менее самого содержания этой книги курьёзно то, что, по мнению большинства исследователей, она написана «доброжелателем». Речь идёт о книге «Политика» Юрия Крижанича. Этот Крижанич, хорват по национальности, был довольно хорошо образованным католическим миссионером и незадолго до конца жизни даже вступил в орден иезуитов. В России он побывал в первый раз ещё при Михаиле Романове, а затем длительное время провёл там при Алексее Михайловиче, — причём в основном в ссылке, в Тобольске, ибо идеи и настроения, которые он пытался пропагандировать, внушили властям подозрения (обоснованные, на мой взгляд) в неблагонадёжности. Потом он всё-таки получил разрешение покинуть страну, уехал в Польшу и погиб в 1683 году в бою с турками под Веной, будучи в войске польского короля Яна Собеского. Человек был, видимо, храбрый. (72) Но то, с чем он обращался к русским, на мой взгляд, лишь по недоразумению можно считать «дружественным». Напористо критикуя русский уклад и высказываясь о том, «как нам обустроить Россию», он — сейчас читатель увидит, — стремится опустить до плинтуса и ниже самолюбие русских, подорвать национальное «эго». Думаю, достаточно будет выборочно процитировать то, что находим у Дамира Соловьёва. Ну вот, например:
«Люди наши косны разумом и ничего сам не выдумают, если им этого не покажут»; «По красоте и телосложению мы не можем сравниться сиными, более красивыми народами»;
«Язык наш скрипуч, нуден, убог и, действительно, беднее всех знаменитых европейских языков»; «Все великие народы превосходят нас хитростью, а главная вина тому — несовершенство языка, ибо чего мы не можем назвать словами, того мы не можем и придумать как следует»; «Я считаю наш народ средним между цивилизованными и отсталыми народами… человечные народы… превосходят нас человечностью и всеми врождёнными (sic! — А.М.) свойствами ума и тела: обличьем, речью, умом, здоровьем, одушевлением, трудолюбием и способностями». (73)
Думаю, достаточно. Заметим, ни один западноевропеец подобным образом о русских не отзывался: «нелицеприятное» писали о поведении, о нравах и т. д., но не о «врождённом». Никто даже из авторов «пасквилей» не пишет пренебрежительно о природных способностях русских. Что же касается наружности, о ней высказывались далеко не все (поскольку она в целом не отличалась от общеевропейской), но уж если что-то писали, то в основном положительно, и д-р Флетчер тут в явном меньшинстве. Итальянец Амброджо Контарини, побывавший в Москве ещё при Иване 3-м, пишет («Путешествие в Персию», 1474-1477): «Русские очень красивы, как мужчины, так и женщины, — добавляя, правда, — но вообще это народ грубый». (74) Ему вторит через восемьдесят лет его соотечественник, купец из Анконы Рафаэль Барберини («Путешествие в Московию», 1565): «Вообще чрезвычайно как ревнуют своих жен и мало дозволяют им отлучаться со двора; да и не без причины так ревнивы они: мужчины и женщины у них чрезвычайно как хороши собою и здоровы…», хотя и порицает обычай женщин чрезмерно румяниться и белиться. (75) А итальянский вкус, наверное, уж не хуже хорватского… Крижанич же разносит в прах самооценку народа: если «мы такие», нам о природы «не повезло», так нам прямая дорога, как баранам, под чужое руководство. Это Крижаничу — католическому миссионеру, — и надо. И его «мы» крайне лицемерно, это ложная, показная идентификация под маркой «панславизма» (идеологии, которая и сама по себе достаточно бесплодна). Кстати, о «ложной идентификации»: в Москве его называли «Юрием Сербином», (76) — не с его ли собственной подачи, не назвался ли он сербом, чтобы вызвать больше доверия (сербы — православные, хорваты — католики).
Притом же у него (цитируемая и Соловьёвым), впридачу ко всему, пишется и клевета. Вот, например, такое. «Датский король сказал о наших (к чему навязчивое «наших»… ты же не московит — А.М.) послах: «Если эти люди несколько раз ко мне придут, то придётся построить для них свинарник, ибо там, где они побудут полгода, никто не сможет жить из-за смрада». (77) Клевета столь очевидная, что и уши торчат! «Король» — последний, кто публично заявил бы подобное, поскольку грянул бы дипломатический скандал; так что же, он (кстати, какой именно король и о каких послах?..) на ушко, доверительно это сказал Крижаничу, — ни разу в Дании не бывавшему и с коронованными особами не общавшемуся?.. Уяснив себе «фейковость» (выражаясь по-современному) этой байки, не станем рассматривать ещё две аналогичные. Это такая же чушь, как русские выпады насчёт «немытой Европы», мывшихся два раза в жизни королев и т. д. И как запущенный кем-то столь же идиотский анекдот, что в русском отчёте о посольстве к Людовику 14-му якобы пишется «Его королевское величество смердит, как дикий зверь». Я ссылок не даю, поскольку не знаю, кто «автор» этой гуляющей по псевдопатриотическим сайтам чернухи, но она — для легковерных дилетантов: статейные списки посольства стольника П.И. Потёмкина (1667-1668) во Францию и Испанию сохранились целиком, и там нет (и не могло быть) ничего даже отдалённо подобного. (78)
Но, — возвращаясь к Крижаничу, — меня искренне удивляет, что многие считают его «другом России». «Плюнь в глаза — Божья роса…» Ибо, если, избавившись от «славянофильских» штампов, элементарно вдуматься, перед нами чистейшая идеологическая диверсия.
————
А теперь (ещё раз виртуально «выдохнув», поскольку всё самое неприятное позади), чтобы «сбалансировать» довольно тяжёлое впечатление, которое, наверное, создалось у читающих эти строки, — так вот, теперь глянем-ка: а что подчас писали в нашем мире, — и иной раз довольно систематически, — о некоторых других народах? Причём в том числе европейских… Это будет очень полезно для нашего исследования, ибо подтвердит мои тезисы о том, насколько общераспространена тенденция опорочивать «чужих» и насколько не одиноки русские (включая московитов 16-го — 17-го столетий) в печальной роли «охаиваемых».
Вот что писали очень цивилизованные, просвещённые англичане в 19-ом (да, уже в 19-ом) веке об ирландцах. Цитирую из статьи «Стереотипы восприятия Ирландии и ирландцев в британской прессе 19 века».
Историк и романист Чарльз Кинсли — из письма жене в 1860 году, из Ирландии:
«Меня преследовали люди-шимпанзе, которых я видел повсюду на сотни миль в этой ужасной стране. Белые шимпанзе кошмарны. Если бы они были чёрными, это хотя бы не так бросалось (бы) в глаза». (79)
1862 год, английский юмористический журнал Punch:
«Между гориллой и негром, безусловно, целая пропасть. В африканских лесах нет такого животного, которое можно было бы считать промежуточным между ними. Но в этом случае, как и во многих других, учёные напрасно ищут за границей то, что легко можно найти у себя на родине, если поискать. Животное, стоящее между горилой и негром, можно найти в самых отвратительных кварталах Лондона и Ливерпуля. Оно прибыло из Ирландии, откуда было вынуждено мигрировать; оно принадлежит к семье ирландских дикарей. Когда оно общается с подобными ему существами, оно издаёт странные звуки. Иногда оно пачкает всё вокруг в состоянии возбуждения, а также способно нападать на цивилизованных людей, которые вызывают его гнев». (80)
Цитата из газеты «The Manchester Courier» за 1881 год:
«Проблема в том, что ни одно правительство не сможет по-хорошему наладить отношения с ирландцами, не осознающими, что они лишь начинают выходить из состояния абсолютного варварства, что их цивилизованность поверхностна. Лишь сто лет назад жители Керри и Конемары, а также юга и запада Ирландии, представляли собой полуголых дикарей (впрочем, это ещё «мягко» — не «шимпанзе» всё-таки — А.М.). И, похоже, они сохранили большую часть своей первобытной дикости и по сей день». (81)
1848 год, газета «The Bristol Mirror»:
«Жить в чистоте, быть трудолюбивым, независимым, не воевать — похоже, для ирландцев это звучит как проклятие, потому что всего этого они избегают. Сидеть в своих грязных хижинах, делить их со скотом и свиньями, питаться одним картофелем, хранить окружающую их грязь, как золото, — вот привычная и вполне удовлетворяющая ирландца картина». (82)
Но и это ещё ладно бы; а вот анонимный автор книги «Что наука говорит об Ирландии» заявлял, что, если африканские народы находятся на ранней стадии эволюции, то ирландские кельты — народ мутировавший, имеющий больше сходств с животным, чем с человеком. (sic!) (83)
Не стану подробно излагать историю отношений между англичанами и ирландцами — читайте сами, — но, так или иначе, речь здесь не о неконтактных племенах Андаманских островов, а об этносе, который в массе своей принял христианство раньше, чем горделивые англы и саксы. И высказывалось всё это в «высоконаучном» 19-ом веке, образованными людьми, пребывавшими во всеоружии зрелого критического мышления.
Дальше ничего столь шокирующего уже не будет, но что бы сказали, например, голландцы, узнав, что в одном английском памфлете 17-го столетия они именуются… нет, впрочем, не «шимпанзе» и не «гориллами», а всего лишь «толстыми похотливыми двуногими пожирателями сыра»?.. (84) А это, любопытно было бы узнать, Витсен читал? Мог бы, — времена те же самые…
А вот — несколько цитат из 18-го столетия:
«Наша карета находилась в постоянной и неотвратимой опасности быть потерянной со всем багажом; а дважды нам приходилось нанимать дюжину быков и столько же людей, чтобы вытащить ее из тех дыр, в которые она попадала».
«Обман и жульничество, спутники нищеты, свирепствуют здесь; даже если вы договорились с кем-то о цене, вас все равно заставят заплатить больше».
«Единственная гостиница в этом городе была отвратительной, страшной, черной, вонючей и грязной… гостиница была такой грязной и жалкой, что опозорила бы любой придорожный кабак в Англии».
«На ужин они принесли нам престарелого петуха, с застывшими черными ногами, который, казалось, умер от подагры месяц назад». (85)
По одной из цитат ясно, что это тоже английские отзывы и что пишут это путешественники. И опять же, нет тут, конечно, ни «шимпанзе», ни «полуголых дикарей», но всё-таки… отвратительная грязь, вонь, нищета, обман… и о ком бы это, о какой стране, о каком народе? Понятно (коль скоро мы «о других»), что это не Московия (которой тогда уже и не было) и вообще не Россия. Ну, так, может, Курляндия (Латвия), Литва, Польша?.. А как бы не так! Берите куда западнее и южнее. Это — Италия! Страна Леонардо да Винчи и Микеланджело Буонаротти!
Вот так об этой стране высказывались — и не только о ней. И тем более простительно мне, что, анализируя тексты о Московии, я не придаю значения некоторым то и дело встречающимся штампам. Можно, например, прочесть о том, что русские любят есть «вонючую рыбу» (терпеть не могу это прилагательное), — солёную, наверное… Но аналогично высказываются довольно многие о французских сырах, — да и в самом деле камамбер чем аппетитнее на вкус, тем ощутимее источает весьма специфическое амбре. Далее, довольно многие писали о склонности московитов к обману; но разве в наше время не предостерегают туристов, едущих в ту же самую Италию — обязательно нательный пояс для денег и документов, а то обчистят… Ни меня, ни тех, кто мне рассказывал о поездках туда, никто там ни разу не обокрал, но стереотип есть стереотип…
Что касается итальянцев, они и сами бессловесными, разумеется, не были, — ни в упомянутом 18-м веке, ни двумя столетиями ранее, — а очень даже высказывались на чужой счёт. Вот — «Жизнь Бенвенуто Челлини, сына маэстро Джованни Челлини, флорентинца, написанная им самим во Флоренции». Кн. 1, гл. 12:
«…каждый день он (скульптор Пьеро Торриджани, приехавший из Англии, где долго жил и работал — А.М.) повествовал о своих подвигах у этих скотов англичан». Вот так, скоты они, англичане, и всё тут… Когда же Челлини работал у французского короля Франциска 1-го, то вот что он пишет под 1540-м годом (Кн. 2, гл. 39) о французских ваятелях: «…Геркулес (сделанный ими — А.М.), по признанию короля, был самой безобразной работой, которую он когда-либо видывал, и когда он её таковой и назвал этим парижским искусникам, каковые считали себя первыми на свете искусниками в этом художестве, то они заявили королю, что это всё, что можно сделать из серебра, и, тем не менее, пожелали две тысячи дукатов за эту свою свинячью работу…»
Замечу, что приведённое мною я не собирал кропотливо; только об ирландцах посмотрел специально, потому что аукнулись в памяти крайне оскорбительные высказывания на их счёт. Остальное — просто из ранее прочитанного. А если бы поискать, подобралась бы, уверен, целая «коллекция», — и довольно внушительная, — самых разнообразных перлов о любом народе.
———-
После этого интермеццо «о других» вернёмся к нашей теме. Помнится, мы говорили о том, что в наших материалах можно найти и «неумеренные восхваления» русских некоторыми иностранцами. Посмотрим и их.
Сначала — самое экзотическое (тем более, что восточное), и даже в стихах. Стихи эти написаны неким сирийским митрополитом Исой, который сопровождал антиохийского православного патриарха Иоакима в визите (во второй половине 16-го столетия) в Московию. Иса, очарованный великим царством северных единоверцев, написал целую касыду (арабская разновидность поэмы). Дам несколько цитат:
«О церковь царя русского, по высоте
Не сравнится с ней ни один храм на земле.
За два дня пути видны высокие купола ее,
Сверкают они, как солнце в рассветный час.
Двадцать пять золотых куполов и величайший,
Возвышающийся над ними, устремленные в небо
Подобно звездам…» и т.д.
«О, сколько у них святых мощей
В серебряных ларцах!
Две тысячи сундуков, полных мощами мучеников
И праведников со всего света!..» и т.д.
«Диаконы их подобны ангелам из света,
Монахи их на престолах как святые.
О, сколько у них бояр благочестивых…» и т. д. (86)
Понятно, что тут сказалось впечатление и от могущества, и от роскоши приёма. Да и восточная склонность к гиперболам налицо. Теперь посмотрим, что пишется о России почти веком позже, — тоже, соответственно, по-арабски, — когда её посетил (в 1656-1657 годах — через Украину) ещё один антиохийский патриарх, Макарий. Описание составил его сын, архидиакон Павел Алеппский. Здесь тоже совершенно немыслимые восторги. И, поскольку этот материал приводит Дамир Соловьёв (иллюстрируя тем самым, что и «положительные» отзывы не скрывает), процитирую то, что он нашёл нужным включить в свою подборку:
«Московиты известны своими знаниями, мудростью, проницательностью ловкостью, сметливостью и глубокомысленными вопросами, которые ставят в тупик учёных и заставляют их краснеть… (87) … знай, что воеводы в этой стране люди учёные, законоведы, философы, любят тонкие вопросы, глубокомысленные споры… мы видели у каждого из них тысячи больших книг, которые они много и охотно читают днём и ночью…» (88)
Обойдусь без многословных выдержек и дополнительных ссылок, но, руководствуясь этой одной, можно легко найти и остальные славословия. Совершенно сногсшибательные описания города, царского пира: везде велико— и благолепие. Воспринимая же эти восхваления, будем учитывать склонность восточных людей к гиперболичности и пылкость их фантазии, — тем более, если глянем заключительную часть его описания. Там рассказывается о самоедах, очень, видимо, не понравившихся автору своей наружностью (поскольку он называет их «собачелицыми»), и Павел пишет следующее:
«…»Правда ли, спросил он (московский патриарх Никон — А.М.), что вы едите человечье мясо?»— Они засмеялись и сказали: «Мы едим своих покойников и собак, так почему же нам не есть людей?”-“Как вы едите человека?» спросил он. Они отвечали: «Захватив человека, мы отрезаем ему только нос, затем режем его на куски и съедаем». Он сказал им: «У меня здесь есть человек, достойный смерти; я пошлю привести его к вам, чтобы вы его съели». (sic! — А.М.) Они начали усиленно просить его, говоря: «Владыка наш! сколько ни есть у тебя людей, достойных смерти, не беспокойся наказывать их сам за преступление и убивать, но отдай нам их съесть; этим ты окажешь нам большое благодеяние».
Когда приехал сюда митрополит Миры (Ликийской? — А.М.), то за многие гнусные поступки его и его служителей и спутников-оказалось, что его архимандрит, а также его мнимые родственники и дьякон курили табак — немедленно всех их сослали в заточение. Только один митрополит избавился, по ходатайству патриарха Пантелярия, а дьякон был впоследствии переведен в монастырь близ столицы. Патриарх до сих пор был в гневе на него, ибо никакое преступление у него не прощается. Теперь он послал привести его к собачелицым, чтобы они его съели, но его не нашли, ибо он скрылся» (89)
Комментарии излишни: может быть, и вправду «вымысел не есть обман», но у восточного гостя явно разыгралось воображение. И, соответственно, верить его запискам можно не более, чем злобным карикатурам Ульфельдта, Петрея или Майерберга.
Не прельстимся и на хвалебные пассажи некоторых западных авторов, — в том числе цитируемых Дамиром Соловьёвым (надо полагать, для видимости беспристрастия). В первой половине 16-го столетия появилось несколько довольно приязненных описаний России агентами католической церкви. Тогда начинала наступать широким фронтом Реформация, и Риму приходилось лихорадочно изыскивать способы противостоять новой силе. И что было в этих обстоятельствах заманчивее и перспективнее, чем приобщить к католицизму огромную христианскую, но схизматическую страну, обильную населением, богатую и могущественную? Такой успех не только даровал бы мощного союзника, но и укрепил бы престиж, возвысил бы авторитет престола св. Петра. И мы видим сочинения, в основном итальянские, главная тема которых — религиозный уклад московитов, их церковные законы, — но в которых уделяется внимание также образу жизни народа и его менталитету. В свете всех этих данных оцениваются перспективы миссионерства.
В некоторых из этих трактатов проступает очевидная идеализация, сразу внушающая недоверие. Читаем послание к римскому папе Клименту 7-му (1523 или 1524), написанное Альберто Кампензе, — писавшим по-итальянски нидерландцем по происхождению, в Россию ни разу не ездившим и представление о ней составившим главным образом по рассказам отца и брата, длительное время живших там. И вот что у него, например, говорится:
«… (Русские и большая часть подвластных им народов — А.М.) веруют в единого Бога, признают Христа Спасителя и отличаются от нас только тем, что отвергают единство церкви. Существенная же разница между их вероисповеданием и нашим состоит в немногих догматах, которые впрочем сами по себе не слишком важны для душевного спасения и могут, по собственным словам Апостола, скорее быть терпимы, чем искореняемы жестокостью или поставляемы в грех людям, не совсем еще утвердившимся в вере. Во всем прочем они, кажется, лучше нас следуют учению Евангельскому. Обмануть друг друга почитается у них ужасным, гнусным преступлением; прелюбодеяние, насилие и публичное распутство также весьма редки; противоестественные пороки совершенно неизвестны, а о клятвопреступлении и богохульстве вовсе не слышно. (sic! Очевидная идеализация — А.М.) Вообще они глубоко почитают Бога и Святых Его, и везде, где только встретят образ Распятого, немедленно падают ниц с сердечным благоговением…» (90)
Прямая противоположность тому, что пишут авторы «карикатурных пасквилей»; но едва ли надо убеждать читателя, насколько и этому нельзя верить. Мало ли сквозь какие «розовые очки» смотрели на русских отец и брат Кампензе!..
Подобным же образом приходится отнестись и к датированному 1525-м годом письму Иоганна Фабри (настоящая фамилия — Хайгерлин), учёного немецкого каноника, впоследствии ставшего доминиканцем, герцогу Фердинанду, брату императора Священной Римской империи Карла 5-го (через три с лишним, впрочем, этот герцог сам стал императором — Фердинандом 1-м). В России Фабри, подобно Кампензе, ни разу не был и черпал информацию из уст московских послов. Цитирую несколько фрагментов из его текста:
«…священнику, состоящему в браке, никоим образом не дозволяется спать с женой в ночь перед богослужением, в особенности перед совершением литургии; ибо они видят опасность в том, что она будет совершена со грехом. По этой же причине ради пущего благоговения и следующую ночь они воздерживаются от своих жен. Таково в них благоговение по отношению к таинству Тела и Крови [Христовой] и почитание оного, таково настроение духа. Пусть это будет теперь примером для наших [священников], имеющих обыкновение совершать сие пресвятое таинство, залог всего искупления нашего, руками, запятнанными грехом (здесь не совсем ясно: ведь католические священники даже низшего разряда давали обет безбрачия — А.М.) (91)
«Они гнушаются прелюбодейства, пожалуй, в большей степени, нежели мы. Ибо они его жестоко ненавидят и преследуют… превозносят они терпеливость, надежду на лучшее, заботу о добром имени, стремление к добродетели, усердие в работе и другое подобного рода, что родители стремятся привить своим детям». (92)
Ознакомившись с этими отзывами, отодвинем и их в сторону: не могло быть на свете столь добродетельного народа. Но привести эти выдержки я счёл нужным, чтобы уравновесить «пасквили». Видя такие сусальности, ещё твёрже убеждаешься, насколько не заслуживают доверия вообще крайние оценки, — независимо от их «вектора».
———-
Итак, крайности надо отбросить — любые; и, уж конечно, в том числе наигнуснейшие наветы, которые мы видели в иных гротескных фрагментах. Подобное и само по себе немыслимо, и совершенно не согласовывалось бы с тем, чему поверить можно и нужно. А именно — с тем, что степень «благочестия», во всяком случае ритуального, была в России действительно очень высока. Об этом пишут многие, достаточно независимо, и то, что я сейчас процитирую, взято не у идеализирующих Россию людей, подобных Фабри и Кампензе. Вот, например, — из фундаментальной книги барона Сигизмунда Герберштейна, «Записки о Московии» (этот фрагмент, я, впрочем, уже цитировал): «Главная забота их духовенства состоит в том, чтобы приводить всех людей в свою веру…» (93) И ещё:
«Ни один из монахов и священников не отправляет канонические [как они говорят] часы (canonicae horae; sein aufgesetzte tagzeit) иначе, как имея перед собой образ, и к нему всякий раз прикасается с великим благоговением. Если кто выносит образ на люди, то высоко поднимает его в руках, и все проходящие усердно чтут его, обнажая голову, знаменуясь крестом и кланяясь. Евангельские книги они полагают только в почетных местах, как священную вещь, и не прикасаются к ним руками, если прежде не осенят себя крестом и не выкажут почтения, обнажая и склоняя голову, затем только берут их в руки с величайшим благоговением…» (94)
Далее, он же — Герберштейн, — пишет о мирянах:
«Тот, кто будет спать с женой своей и после определенного времени не омоется, не дерзает в тот день вступать в храм». (95)
То же самое — у Павла Иовия:
«Храмы у Московитян в величайшем почтении, так что ни мужчины, ни женщины, вкусив приятности любви, не могут входить в церковь, не омывшись прежде в домашних банях. От сего часто случается, что множество лиц обоего пола, во время Божественной службы, стоят за церковными дверьми и, тем обнаруживая недавнее свое невоздержание, принуждены бывают подвергаться дерзким и колким насмешкам со стороны молодых людей». (96)
Иовий, мы помним, в России не бывал, но он передаёт впечатления генуэзского капитана, включая доступность московитских женщин, — так что идеализация здесь исключена
О религиозном чувстве народа рассказывает очень похоже через пятьдесят лет австрийский посол в Москве Иоанн Кобенцель:
«Я заметил, что Москвитяне в делах Bеpы более нас преданы обрядам: никогда не забывают они пред монастырем, церковью или же пред изображением Св. Креста, которое находится почти на каждом распутии, слезши с коня или вышедши из саней, стать на колена и трижды оградить себя знамением креста, произнося: Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй
… Богослужение их совершается с таким благоговением, что трудно выразить словами». (97)
Наконец,то же самое пишет ещё девятью годами позднее Паоло Кампани («Записки», 1584), ездивший в Московию с дипломатической миссией во главе с иезуитом Антонио Поссевино (чьи тексты мы рассмотрим позже). Кампани в приукрашивании русских не заподозришь: он порицает тщеславную спесь московитов, отсутствие систематического обучения, грубую еду, жилища без дымоходов и т. д. Но, вместе с тем:
«… уважение к иконам у них чрезвычайно велико… Но особое уважение воздается кресту господа нашего Христа. Куда ни посмотришь, везде: на перекрестках дорог, над дверями и крышами храмов — видны многочисленные его изображения. Увидя их издали, они, склонив голову, крестятся… И более всего характеризует благочестие народа то, что, начиная всякое дело, они осеняют себя крестом. Мы заметили, когда были в Старице, что строители стен, возводившие крепость, начинали работу не раньше, чем повернувшись к крестам, воздвигнутым на храмах, почтили их должным образом…»
И далее (я цитирую выборочно):
«Обычая обмениваться поцелуями у них вообще нет (это, разумеется, ошибка, — он не наблюдал дарения крашеных яиц и обряда целования гостями жены хозяина… — А.М.). Лики святых они пишут с исключительной скромностью и строгостью, гнушаясь тех икон, которые лишены славянской надписи, и тех, на которых есть непристойное изображение обнаженных частей тела. А ведь это может служить известным упреком нашим живописцам, которые, чтобы показать свое искусство, на картинах до предела обнажают грудь, ноги и прочие части тела, и скорее пишут легкомысленные, чем святые картины». (98)
Наконец, — что согласуется с приведёнными выше цитатами из Герберштейна и Иовия:
««Храмы почитают самым строгим образом до такой степени, что не разрешают входить в них тем, кого, хотя бы во сне, посетили сладострастные видения» (99)
Далее, мы видим свидетельства о строжайшем соблюдении постов. Перенёсшись ещё лет на восемьдесят позже, вспомним выдержку из дневника Николааса Витсена, под 7-м декабря 1664:
«За столом случилось, что бычье ребро прикоснулось к голове щуки, стоящей перед русскими (у которых был пост — А.М.) и приготовленной для них. Все сразу закричали, что рыба была осквернена и должна быть убрана, что и было сделано…» (100)
И, надо добавить, далеко не идеализирующий Московию Витсен, подытоживая впечатления о русских, — уже выехав из Москвы в обратный путь, — наряду с критическими характеристиками (необучены, плохо воспитаны, склонны к пьянству и распущенности), всё же называет их «хорошими христианами» (101) (в отличие от курляндцев, т. е. латышей, о которых он пишет, наблюдая их обряды: «Эти люди еще крепко связаны с язычеством»… их принудили к христианству, и они ненавидят своих господ»). (102)
А «хорошие христиане» — это всё же главное, что определяло «образ народа» для европейцев в те времена.
———-
Ну а теперь рассмотрим, довольно подробно, зарисовки, связанные с бытовой эстетикой и с теми или иными «культурно значимыми» аспектами русской жизни.
Давайте побываем на царских (и не только) пирах в Московии, изображённых людьми очень разными, но при этом не ознозначно предвзятыми. Начать лучше всего с того же самого Сигизмунда Герберштейна, труд которого по объёму и систематичности сведений вплоть до последней трети 16-го столетия не имел себе равных. Вот пир у великого князя Василия 3-го. Цитирую с пропусками. (103) После описания торжественных приветствий читаем: «… Посредине залы стоял поставец (abacus, Credentz), заставленный различными золотыми и серебряными [кубками]…» Затем — о рассаживании пирующих. Далее (многоточиями обозначаю пропуски):
«…На столах… расставлены были небольшие сосуды одни с уксусом, другие с перцем, третьи с солью; они были расставлены и размещены вдоль стола с таким расчетом, что на каждых четверых гостей приходилось по одному набору из этих трех сосудов…
…Их прекрасные белые хлебы, имеющие вид лошадиного хомута (калачи; интересно, что Паоло Кампани более полувека спустя тоже отмечал, что, — при грубой, не изысканной в общем еде, — хлеб у русских «удивительной белизны» — А.М.), (104) знаменуют, по моему мнению, для всех, их вкушающих, тяжкое иго и вечное рабство, которым они его (хлеб) заслуживают (это предположение Герберштейна вряд ли верно — А.М.) (105) … стольники… принесли водку (aqua vitae), которую они всегда пьют в начале обеда, а затем жареных лебедей, которых в мясные дни они почти всегда подают гостям в качестве первого блюда… Возле двери в столовую стоял стол для разделки еды; там лебедя разрезали, положив на (каждое) блюдо то по четыре крыла, то по четыре ножки… (затем о присылке великим князем угощений отдельным лицам — А.М.) при получении их надлежит вставать не только тому, кому они посылаются, но всем и каждому, так что при неоднократном оказании государевой милости иной может немало утомиться от вставания, стояния, благодарения и частого наклонения головы во все стороны…
… Когда мы начали есть жареных лебедей, они приправляли их уксусом, добавляя к нему соль и перец [это у них употребляется как соус или подливка]. Кроме того, [для той же цели] было поставлено кислое молоко, а также соленые огурцы, равно как и сливы, приготовленные таким же способом…
… Подают разные напитки: мальвазию, греческое вино и разные меды.
… Вся без исключения посуда, в которой подавались кушанья, напитки, уксус, перец, соль и прочее, по их словам, сделаны из чистого золота, и, судя по весу, это, кажется, было действительно так…».
Итак, приятное, эстетичное застолье, которое Герберштейну, судя по его тону, понравилось. К тому же он, в отличие от некоторых других, отмечает, что и солонок, а также сосудов с другими приправами вполне хватало. И не было никаких неудобств, кроме нудных церемониальных вставаний при чьём-то потчевании.
Теперь посмотрим, что пишет англичанин Ричард Ченслер, вице-адмирал экспедиции из трёх кораблей, отправленной в 1553-м году на поиски новых земель на севере, с которыми и в которых можно было бы торговать. К сожалению, из трёх судов уцелело только одно — то, на котором был Ченслер: экипажи остальных двух кораблей, включая адмирала Виллогби, погибли. Но команда Ченслера, бросившая якорь у российского берега, была приглашена в Москву и очень хорошо принята Иоанном 4-ым — тогда ещё молодым и не впавшим в изуверскую жестокость. Результатом этого контакта было дозволение царя англичанам свободно приезжать в Россию и торговать на её территории. И в Лондоне вскоре образовалась целая «Московская компания».
Ченслер в «Книге о великом и могущественном царе России» даёт народу и стране разные характеристики, и жаль, что Соловьёв довольно избирательно цитирует именно нелестные, поскольку в тексте мы видим немало и позитивного. Дам описание Москвы и дворца, а затем, как было обещано, проследуем на пир. Читаем (цитирую выборочно — текст длинный, пропуски и здесь фиксирую многоточиями): (106)
«Москва обширный город; думаю, что весь этот город больше Лондона с его предместьями; но Москва очень неизящна и распланирована без всякого порядка… Царь живет в Кремле, там же находится 9 прекрасных каменных церквей и живет духовенство, также Митрополит с некоторыми епископами. Не буду описывать ни этих строений, ни крепостей русских; у нас, в Англии, они во всех отношениях лучше. Но и эти хорошо снабжены орудиями всех родов. Дворец Царя и Великого Князя по постройке, по наружному виду и по убранству не так роскошен как те, которые я видел (в Англии — А.М.). Это очень низкая постройка, — 8-квадратная, очень похожая на старые Английские строения, с небольшими окнами, так и в прочих отношениях… (Потом приём у царя, описания роскошных позолоченных одежд и т. д. — А.М.)… Я вошел в палату, которая мала и не обширна, как зала Его Величества, Короля Англии; стол был накрыт скатертью, на конце стола сидел Кравчий (Маршал) с небольшим белым жезлом в руке, этот стол был переполнен золотой посудой. На другом конце палаты стоял красивый шкап с серебряной посудой (ср. «поставец» в тексте Герберштейна— А.М.). Отсюда я вошел в обеденную палату, где сидел сам Князь, не в торжественном платье, а в серебреной одежде, с короной на голове; сидел он на стуле, несколько приподнятом; около него никого не сидело. Вокруг комнаты стояли столы, за которыми сидели лица, приглашенные князем к обеду; все были в белых платьях. Места, на которых стояли столы были подняты ступени на две. Посреди палаты стоял стол или шкап для посуды, наполненный золотыми чашами (между прочим здесь находились 4 удивительно больших кружки (crudences, как их называют здесь) из золота и серебра; думаю, что они добрых 1 1/2 аршина высотою). При шкапе с посудой стояло 2 дворянина с салфетками на плечах, оба держали по золотой чаше, усыпанной жемчугом и драгоценными каменьями; это были чаши для питья самого князя; когда он бывал в хорошем расположении, он попивал из них по глотку. Блюда подавались Князю без порядка, но сервиз был очень богатый: всем было сервировано золотом, не только Князю самому, но и нам всем, притом приборы были массивные; золотые чаши также были очень массивны…» (ср. о золотой посуде у Герберштейна — А.М.)
Надо отметить, что Ченслер пишет о русских несколько «свысока». После описания пира в тексте говорится о великой (может быть, подразумевается — чрезмерной) пышности одежд (церемониальных, — при том, что обыденные одежды невзрачны даже у царя); о многочисленности и выносливости воинов, и далее — риторическое: «что могло бы быть совершено этими людьми, если бы они были выучены порядкам и познаниям цивилизованных войск…» И чуть ниже, в следующем абзаце, читаем: «могу сравнить их (русских — А.М.) с молодой лошадью, не знающей своей силы: малый ребенок управляет ею и водит ее на узде, не взирая на всю ее великую силу…» (107) Иными словами, русские кажутся ему не вполне цивилизованным народом. Что ж, каждый имеет право на своё мнение; но картина пира, так или иначе, вполне адекватна и эстетична.
А вот как пишет о том же самом один из спутников Ченслера, Климент Адамс («Английское путешествие к московитам»):
«…Строений хотя и много, но без всякого сравнения с нашими; улиц также много, но они не красивы и не имеют каменных мостовых… К городу примыкает замок красивый и хорошо укрепленный… В замке 9 довольно красивых монастырей… Дворец Князя имеет квадратную форму, здания низкие, далеко уступающие в пышности палатам наших Королей; свет проходит через окошки узкие. Внутри совсем нет того великолепия, какое видим в чертогах наших Государей…
… Вошедши в аудиенц-залу (на приёме у царя — А.М.), Англичане были ослеплены великолепием, окружавшим Императора. Он сидел на возвышенном троне, в золотой диадеме и богатейшей порфире, горевшей золотом; в правой руке у него был золотой скипетр, осыпанный драгоценными камнями; на лице сияло величие; достойное Императора. По бокам стояли Главный Дьяк и Ближний Боярин (Sitentiarius); за ними сто пятьдесят почтенных мужей в богатейших одеждах сидели на лавках. Такой блеск великолепия, такое почтенное собрание могли бы смутить хоть кого; но Ченселер, с видом совершенно спокойным, отдал честь Царю, но нашему обычаю, и вручил ему грамоту Короля… (Дальше — пир: сначала о роскошной посуде и т. д. — А.М.)… Четыре стола, накрытые самыми чистыми скатертями, были поставлены отдельно у стен (для самых высокопоставленных — А.М.)… Принимаясь за нож или за хлеб, Князь полагал на себя крестное знамение. Кто пользовался особенною его дружбою и участвовал в советах, тот сидел за столом вместе с ним, но поодаль, у прислуживавших Князю ниспускались с плеч самые тонкие полотенца, а в руках были бокалы, осыпанные жемчугом (Дальше — о пожалованиях блюд с царского стола и т. д. — А.М.) (108)
Опять же — всё эстетично и пристойно. Вполне допускаю, что московские здания в основном уступали лондонским. Но это отмечается сдержанно, без презрения, тем более, что разница — не вопиющая («похоже на старые английские строения», по словам Ченслера).
Чуть позднее английский агент Энтони Дженкинсон, которому тоже довелось побывать на царском пиру, рассказывает о нём примерно то же самое, но вкратце, а о Москве пишет так:
«Москва — большой город; большая часть домов деревянные, некоторые каменные, с железными рамами для лета. Много здесь красивых каменных церквей, но деревянных больше, последние зимой отапливаются. Царь живет в обширном и чистом кремле…». (109)
И, коль скоро была упомянута, наряду с отоплением, «чистота», — немножко о культуре быта. Дамир Соловьёв цитирует немецкого путешественника Самуэля Кихеля, который в Москве, правда, не был, но летом 1586 года побывал во Пскове. Вот приведённая Соловьёвым выдержка: «Русские ограничиваются малым кругом желаний и потребностей и отличаются удивительной малочувствительностью, довольствуются немногим, неразборчивы в пище и питье и терпеливее всех народов переносят холод, голод и жажду». Иными словами — далеки от утончённости. Даётся ссылка на текст А. П. Щапова «Сочинения» А. П. Щапова, т. 3, стр 14). В тексте, который находится в моём распоряжении, характеристика более сжатая: «Они очень трудолюбивы, довольствуются немногим, неприхотливы в пище и питье и переносят голод и жажду легче, чем другие народы». (110) Ладно, по сути похоже; но, уж если цитировать Кихеля, то у него же читаем о том, что «Одежда местных жителей довольно чиста и опрятна…», а также о том, что церкви, «красивые и по-своему изящные… содержатся в большой чистоте и опрятности…», ну, и, конечно, что поделать, «…чужой или иностранец, который не их веры, не смеет туда зайти». (111) Лет через восемьдесят после него Ганс-Мориц Айрманн, тоже немец, ездивший с посольством в Москву, рассказывая о русских банях, напишет «… ни в одной почти стране не найдешь, чтобы так ценили мытье, как в этой Москве». (112)
Возвращаясь к «пирам», описания которых я процитировал, — всё здесь совершенно нормативно на обычный, не предвзятый взгляд обычных западных людей.
И очень положительным моментом следует считать умение русских создать эффект великолепного убранства, — роскошь приёмов укрепляла престиж страны.
Четырьмя годами позже Ченслера и Адамса некий не называемый по имени англичанин тоже был на царском пиру. Цитирую лишь основное:
«На всех столах стоял только хлеб с солью; когда все уселись, Царь послал каждому из нас по куску хлеба, который передавался всякому отдельно со словами: “Царь и Великий Князь жалует тебя сегодня хлебом”… Все столы были сервированы сосудами из чистого, прекрасного золота (ср. о том же у Герберштейна — А.М.): миски, кувшины, блюда, соусники, кубки, бесчисленное множество всяческих кружек, из которых многие были усыпаны драгоценными каменьями. Что касается до роскошных кушаньев, то я часто видел лучшие этих; что касается до вин и различных сортов медов, эти были чудесны… Во время обеда пришло 6 певцов, которые стали посреди залы, лицом к Царю, и принимались три раза петь; их песни и голоса мало или почти вовсе не услаждали наших ушей. Царь не кладет, не перекрестясь, в рот ни одного куска; тоже он делает когда пьет, по своим обычаям он очень набожен…» (113)
Допустим, питьё понравилось, а еда так себе; что ж, это сплошь и рядом бывает, мало ли в каких чужих краях она может прийтись не совсем по вкусу… И музыка не восхитила; но и это наш неизвестный англичанин констатирует вполне адекватно, не ёрничая, подобно вышепоупомянутому доктору Самуэлю Коллинсу век с лишним спустя.
Далее — выдержки из записок купца Рафаэля Барберини («Путешествие в Московию», 1565). Он тоже ужинал у царя наряду с ещё некоторыми иностранцами. Этот Барберини, к слову, высказывается о русских довольно скептически, хотя и без гротескных крайностей. «Все туземцы — большие варвары…», пишет он в одном месте — статья первая), (114) поругивает дома (без дымоходов), хотя хорошо отзывается (как Герберштейн) о ямской службе:
«Весь этот путь (из Новгорода в Москву — А.М.) совершается на почтовых лошадях, которые бегут чрезвычайно шибко; почтовые станции предлинные, и лошади небольшие, правда, но зато пресильные и прекрасивые». (115).
Барберини называет «подлинным варварством» строгий надзор над послами и купцами, словно над арестантами, отмечает склонность русских к плутовству и вымогательству («… нашел я в этом крае людей чрезвычайно корыстолюбивыми и бессовестными…»), но зато хвалит ремесленников:
«Они искусно выделывают разные кожаные вещи, например: седла, тулупы и тому подобное, в сшивании и украшивании которых не уступают самим Туркам…» (надо учесть, что турецкие кожаные изделия ценились очень высоко — А.М.) (116)
(То же самое писал через сорок с лишним лет польский наёмник Самуил Маскевич: «Все Русские ремесленники превосходны, очень искусны и так смышлены, что все, чего с рода не видывали, не только не делывали, с первого взгляда поймут и сработают столь хорошо, как будто с малолетства привыкли, в особенности Турецкие вещи: чепраки, сбруи, седла, сабли с золотою насечкою. Все вещи не уступят настоящим Турецким») (117)
Возвращаясь же к Барберини, отметим, что этот итальянский гость был, — мы уже видели, — настроен в основном, конечно, критично; и итальянцы в те ренессансные времена, надо сказать, считали себя утончённее и культурнее всех остальных — в том числе западных, — народов (вспомним, как Бенвенуто Челлини мимоходом отзывается об англичанах и французах). Но нет у Рафаэля Барберини настроя на ядовитую пасквильность, — он пишет скорее с иронией, но довольно мягкой, не злой. Итак, пир у царя. Чтобы не громоздить длинные цитаты, отмечу основное. (118) Описывается та же роскошь убранства, при этом «сальные свечи в дурно (да, к сожалению — А.М.) вычищенных медных подсвечниках…», солонка подаётся только царю, «вместе с довольно хорошим, белым хлебом, нарезанным ломтями» (ср. «прекрасные белые хлебы» у Герберштейна и хлеб «удивительной белизны» у Кампани — А.М.). Царь жалует пирующих хлебом и вином со своего стола; когда пожалует, всем надо вставать, и более всего раздражает Барберини бесконечная череда церемониальных здравиц (ср. об утомительных «вставаниях» у Герберштейна), из-за которой не удалось толком и вволю покушать блюда «с гусями, бараниной, говядиной и другими грубыми мясами». И ещё он досадует на «чванство» московитов, не дозволяющих подъезжать к царскому дворцу верхом, — из-за чего пришлось, напившись, в потёмках и в мороз, искать слуг и лошадей… Да, бестолковые и утомительные закидоны; но не видим мы решительно ничего о некрасивом принятии пищи или неких иных отталкивающих моментах.
А вот что пишет о царском пире (семью годами позже Барберини, в 1575 году) австрийский дипломат Иоанн Кобенцель, которого я цитировал в связи с темой религиозного уклада и благочестия русских:
«…была на нем (царе — А.М.) Царская мантия и диадема, с виду похожая на диадему Верховного Первосвятителя, виденную мною в прошлом году, в замке Св. Ангела, в Риме; но что касается ценности ее, то ни диадема Его Святейшества, ни короны Королей Испанского и Французского, или же Великого Герцога Тосканского, которые я видел, и даже корона самого Цесаря и Короля Венгерского и Богемского, не могут сравниться с его… (Далее описание драгоценных одежд)… У стола прислуживали придворные, числом около ста; каждый из них принес по золотому блюду с кушаньем. Остатки со снятых блюд сбрасывали в кучу, ни сколько не дорожа лакомствами.
Каждого кушанья приносили по три блюда: одно ставили перед самим Государем, другое перед его сыном, третье подавали на мой стол… Прочие вкусные блюда Государь приказывал разделять между моими спутниками, сидевшими за одним со мною столом; своим же Вельможам, в числе ста человек, велел он сидеть за тремя особыми длинными столами». (119)
Итак, в двух словах: роскошно и вкусно…
Теперь слово упомянутому ранее Антонио Поссевино, главе иезуитской дипломатической миссии («Московское посольство», 1583 — это уже было под конец царствования Ивана Грозного). Поссевино совмещал миссионерскую деятельность с дипломатической, посредничая на переговорах между Иоанном и польским королём Стефаном Баторием после длительной Ливонской войны, русскими в итоге проигранной (хотя и не разгромно, благодаря успешной обороне Пскова в 1581-1582). Тоже — обед у царя.
«…Великий князь с сыном находился за отдельным столом, возвышающимся над остальными. Рядом с ними лежали их короны и скипетры. Над головой висела прекрасно написанная икона Пресвятой Богородицы, украшенная золотом и драгоценными камнями. Столы, как я уже говорил раньше, были застланы лишь скатертями, не было ни ковров, ни салфеток для рук, ни чаш, ни ножей, ни вилок. На них можно было увидеть лишь солонки и кувшины по суеверию московитов (наверное, сосудов для пряностей не было в связи с постом — А.М.). Когда мы вошли в трапезную, князь, назвав каждого из нас по имени, пригласил сесть за стол, находившийся недалеко от него. Затем была подана вода для мытья рук князю и его сыну. В других случаях на частных пирах московиты, собираясь сесть за стол, рук не моют… (не ясно, прав ли он в отношении любых «частных домов», поскольку видел, наверное, обеды в посольских ставках, в условиях отчасти полевых — А.М.). На пиру, казалось, князь исполнял обязанности заботливого отца семейства: следил взглядом, чтобы ни у кого ни в чем не было недостатка и часто посылал кушанье со своего стола нам и прочим, даже сидящим очень далеко от него». (120)
Мне думается, здесь можно закончить тему «пиров». Глазами людей из разных стран и эпох мы увидели абсолютно нормальную — далёкую от рафинированности, но не отталкивающую, а вполне эстетичную, — картину застольных обычаев.
———-
Но «не хлебом единым жив человек» (это не только евангельская цитата, — это впервые сказано в кн. Второзаконие, 8,3). Не только хлебом и не только ремёслами, включая выделку кож, не уступающую турецкой. Перейдём к иному, хотя и упомянутому в связи с пиром. Перейдём к знаменательным словам Антонио Поссевино о прекрасно написанной иконе девы Марии. Этот отзыв в высшей степени ценен. Поссевино, уроженец Мантуи, сын золотых дел мастера, (121) коллеги Бенвенуто Челлини, не мог не понимать в искусстве. Добавим, что и Иоганн Фабри (автор одного из преувеличенно хвалебных текстов о Московии) пишет:
«Однажды, когда я вошел в покои братьев блаженного Франциска, в которых была опочивальня главы посольства (И.И. Засекина-Ярославского — А.М.) (122), я обнаружил там в отменном порядке в головах спящего расположенные: дивной красоты образ Пресвятой Девы, написанный по подобию того, который, как говорили [послы], был создан некогда Св. Лукой и находится в Москве; далее — картина Воплощения Господня; следующая показывала, как Его бережно держит на руках Симеон; следующая содержала бегство в Египет; следующая — страсти, воскресение и победное вознесение [Господа] на небеса. Была еще одна картина, на которой замечательно изображены были скорби и радости Пресвятой Девы Марии. Наконец, была [картина] с изображениями и именами апостолов…» (123)
В данном случае Фабри пишет не о русской жизни, которой он не знал, а о том, что видел сам, так что это достоверно. Конечно, у всех этих икон могли быть греческие прототипы, но русская иконопись связана с византийской так же, как, допустим, скульптура итальянского ренессанса с античной… Поэтому в обоих случаях перед нами очень лестные высказывания именно о русском искусстве.
Причём, Поссевино, одобрительно отмечая, вместе с Паоло Кампани, скромные и строгие лики икон, выражается буквально так: «пишут (иконы — А.М.), соблюдая полную благопристойность, и изображают святых как живых (sic! — А.М.)…». (124)
«Изображают как живых» — это именно о живописном мастерстве и ни о чём ином.
А Кампани, — если продолжить тему искусства, — пишет ещё и вот что «В храмах нет ни кафедр, ни органа. Однако у них есть мальчики, обученные пению, которые мелодичными голосами поют во время богослужения». (125) Значит, не только живопись, но и пение русских могло нравиться итальянцу.
И мы не узнаем (ибо не имел он, наверное, права, критиковать порядки Ватикана), не подумалось ли ему — Паоло Кампани, — когда он слышал этих мальчиков, что мелодичное пение возможно и без того, чтобы подвергать людей чудовищному увечью (что, увы, практиковалось в католических странах — для капелл и позже для оперных театров)…
———-
Теперь о некоторых других аспектах русской реальности. Тот не известный по имени английский мореплаватель, которому не особенно понравились еда и музыка на царском пиру (но очень полюбились напитки), пишет:
«У русских прекрасная артиллерия из бронзы всех родов: маленькие пушки, двойные, королевские, фальконеты, василиски и пр.; у них же есть шесть больших орудий, ядра которых до аршина высотой, так что, когда они летят, их легко различаешь; у них много мортир, из которых они стреляют греческим огнем.
(и о показательных стрельбах — А.М.) После Стрельцов стреляли на воздух греческим огнем, что представляет великолепное зрелище» (126)
Этот человек, — совершенно не склонный к идеализации, поскольку рассказывает о русских не только хорошее, — описывает также (не он один, но у него это относительно кратко) очень красочное торжество (цитирую выборочно):
«На Вербное Воскресенье здесь бывает торжественная процессия:
Берут порядочной величины дерево; укрепляют его на двух сваях так, как будто бы оно растет на них; увешивают его яблоками, виноградом, винными ягодами, финиками и другими плодами. У дерева становятся 5 мальчиков в белых одеждах, распевающих песни о дереве пред процессией; затем идут юноши с зажженными восковыми свечами в руках и с большим факелом, чтобы свет не угас; за ними двое длинных хоругвей… Выступает лошадь, покрытая до копыт белым холстом, уши у ней покровом удлинены на подобие ослиных. На этой лошади сидит Митрополит, с боку, как ездят верхом женщины; на складках его платья лежит книга с распятием дорогой работы на переплете; книгу эту Митрополит держит левой рукой, правой — крест, которым он беспрестанно благословляет народ во все время шествия. Человек 30 расстилают свои платья перед лошадью и, как только она пройдет по ним, поднимают платья, забегают вперед и снова расстилают, так что лошадь постоянно идет по одеждам. Расстилающие платья все сыновья священников; за их труды Царь жалует им новые платья… По окончании Царь с некоторыми из своих знатных идут обедать к Митрополиту, где не бывает недостатка в изысканных (sic! — А.М.) рыбах и добрых напитках». (127) (значит, всё-таки была и вкусная еда, да ещё и изысканная — А.М.)
И этому англичанину вторит, при всей своей критичности, Клаас Витсен через век с лишним. 27-е марта 1665:
«… день рождения царя. Ах, с каким великолепием его празднуют! Все были в самой лучшей одежде, так же были убраны лошади. Колокола звонили по всему городу. И т. д. А потом (впрочем, опять мы на тему еды…) в посольство принесли угощение. «Все блюда были приготовлены без рыбы, мяса, масла, яиц, молока (из-за поста — А.М.), однако все разнообразное. Во многие блюда входили горох, изюм, рис, ячмень, растительное масло, лук, чеснок, гречневая мука, были и пшеничные пироги, грибы, сладкие лимоны и т.д. и т.п. Действительно, многое было вкусно приготовлено и — не откажешь — красиво оформлено; были и разные соки и соусы и запеченные в тесте яблоки». (128)
А не это ли (несмотря на пост, приготовить и вкусно, и красиво) то самое «кухмистерское искусство», в котором отказывает московитам Августин Майерберг?.. И это те же самые 60-е годы 17-го столетия.
А что касается облика Москвы, то и он некоторых восхищал. Читаем:
«Самая столица, украшенная бездною шпицев тех же святынь, монастырей, башен и ворот, представляет зрелище одного из великолепнейших городов в Европе.
Тройственный пояс замков, каменными стенами между собой разделенных: Белгород, Крым-город и Китай-город — являет взорам вид как бы трех городов, коим всем вместе дано великолепное название столицы». (129)
Правда, это цитата из «Истории Яна Ходкевича» (одного из польских военачальников времён московской Смуты), написанной польским епископом, писателем и поэтом Адамом Тадеушем Нарушевичем, жившим в 18-ом веке. (130) Но в Москве он ни разу не был и передаёт что-то почерпнутое из более ранних источников. И было откуда. Ибо, например, ещё в конце 16-го столетия, при Феодоре Иоанновиче, австрийский посол Николай Варкоч писал:
«Москва прекрасный и большой главный город в Московии… все ворота совершенно одинаковой постройки, большие и красивые, и все с трехконечными башнями… перед кремлем находится красивая Московская церковь, превосходное здание, и называется Иерусалимом… В нем же и замок Великого Князя, тоже обведенный сухим рвом и крепкою стеною, очень величественный, хорошо выстроенный и украшенный множеством башен. Много также круглых башен на церквах, вызолоченных хорошим золотом, должно быть, с большими издержками: издали это делает великолепный вид…» (131)
Тот же самый Варкоч восхищается невообразимой роскошью пиршественного убранства; цитировать не стану, это у многих отмечено. Но приведу то, что он пишет (в другом месте текста) об архитектуре:
«Их церкви низкой постройки очень красивы, с красными башенками; возле них обыкновенно отдельное строение, где висят их колокола, которые, впрочем, неподвижны, но к языкам у них привязывается веревка, притом всегда каждый колокол больше другого и соблюдается особенная равномерность (Tackt) при звоне». (132)
С этим описанием колокольного звона согласуются слова Ганса-Морица Айрманна уже во второй половине 17-го столетия:
«Они пользуются не столь высокими и заостренными башнями, как мы, имеют очень много малых и крупных колоколов, в которые они при помощи особых веревок умеют звонить поочередно так ловко, что получается поистине музыкальный тон. Особенно есть у них один большой, не имеющий равного во всем мире колокол, значительно превосходящий по размерам существующий в Эрфурте (который я тоже видел); его можно услышать только в большие праздники; он посвящен св. Николаю, как их высшему патрону…» (133)
«Царь-колокол» осматривал и Николаас Витсен и даже
«…с помощью добрых друзей узнал тайком, из чего он состоит и его размеры. Для литья этого колокола взвесили более 13 500 пудов меди… Высота его изнутри — шесть русских локтей, ширина от края до края тоже изнутри — около 8, язык [колокола] весит 300 пудов, т.е. 10 000 голландских фунтов. На нем вылиты изображения царя, царицы и патриарха, последний — над другими». (134)
Итак, мы видим, что в России, для тех, кто судил без предвзятости, — было достаточно красивого, а порой и по-своему утончённого.
———-
Безусловно, до иноземцев доходили шокирующие слухи, — и не только слухи, но и рассказы очевидцев, — о страшной жестокости Ивана Грозного, о диких казнях и опричных расправах. Что-то преувеличивалось целенаправленно, чтобы, скажем, «отпугнуть» купцов-конкурентов; но многое, конечно, было правдой. И всё же, к счастью, не только это формировало образ страны и народа у не знающих Россию людей. И находились иностранцы, понимавшие тенденциозность чрезмерного «негатива». Понимали — и предостерегали от предвзятости. Например, мы имеем протокол сведений, которые летом 1581 г. сообщил иезуиту-дипломату Антонио Поссевино флорентийский купец Джиованни Тедальди, ездивший в Московию и даже говоривший с Иваном Грозным. Тедальди «заявил, что многое из того, что в Польше и Ливонии обыкновенно распространяют про Московита, он нашел несправедливым». (135) Так, он называет неверным слух о том, что при взятии Полоцка в 1563 г. русские утопили в Двине евреев и францисканских монахов-«бернардинцев» (подтверждая, правда, несколько насильственных крещений евреев и отдельные казни, но не массовую расправу). Также и сложившееся мнение о многочисленных неудобствах для иностранцев в Московии он считает неоправданно преувеличенным. Так или иначе, даже тогда иные люди уже осознавали произвольность и недобросовестность некоторых — и даже многих, — наветов.
И, хотя не раз приходится читать у иноземных путешественников о спеси и нечестности русских, — когда видишь не «общий отзыв», а описание конкретных случаев общения, картина предстаёт несколько иная. Приведу выдержки из дневниковых заметок об одном из английских плаваний в северных морях — в те времена (середина 16-го столетия), когда англичане активно устанавливали дипломатические и торговые контакты с Московией.
Вот записки (под 1556-м годом) английских мореплавателей, искавших путь к устью Оби, — о встрече с ладьями русских в районе Кольского полуострова. Один из шкиперов, Стифэн Бэрроу, пишет:
«В четверг, 11-го (июня — А.М.), в 6 часов утра к нашему борту причалила русская двадцативесельная ладья, в которой было 24 человека. Шкипер ладьи поднес мне большой каравай хлеба, 6 кольцевидных хлебов, которые у них называют калачами (colaches), 4 сушеных щуки и горшок хорошей овсяной каши; я же дал шкиперу лодки гребень и маленькое зеркало. Он заявил мне, что отправляется на Печору, после чего я предложил всем им выпить. Когда начался отлив, они удалились в очень расположенном к нам настроении. Шкипера звали Фёдор.
… Пока мы стояли на этой реке, мы ежедневно видели, как по ней спускалось вниз много русских ладей, экипаж которых состоял минимально из 24 человек, доходя на больших до 30. Среди русских был один, по имени Гавриил, который выказал большое расположение ко мне, и он сказал мне, что все они наняты на Печору на ловлю семги и моржей; знаками он объяснил мне, что при попутном ветре нам было всего 7-8 дней пути до реки Печоры, и я был очень доволен обществом русских. Этот Гавриил обещал предупреждать меня о мелях, и он это действительно исполнил». (136)
И так далее. Потом были ещё русские, не все они ладили между собой, но к иноземцам, как видим, отнеслись дружелюбно и доброжелательно. В том числе устроили английским морякам экскурсию к «самоедам» (ненцам). Позже, надо сказать, Бэрроу встретился там, в тех же краях, с голландцами и датчанами и (не с их ли слов) под конец заметок пишет: «Карелам и лопарям нельзя доверять, ибо они такие же воры, как русские, если только сумеют подобраться к какой-нибудь вещи». (137) Странно — и производит впечатление крайне отталкивающей неблагодарности…
И впечатление это усугубляется, когда читаешь путевой отчёт Томаса Соутэма, служащего той же Московской компании, относящийся к тому же лету 1556 г.:
«…30-го (июня — А.М.) мы… прибыли в монастырь, называемый Соловки… Старшие монахи дали нам лист за печатью монастыря и одного из слуг, чтобы благополучно проводить нас по опасной реке Выгу (Owiga).
Народ, обитающий в этих местностях, — дикий и говорит на другом языке (лопари? — А.М.); по большей части это все монастырские крестьяне (tenants). В листе было сказано, что они должны быть готовы оказать нам помощь во всех опасных местах и, где необходимо, перетаскивать наши суда и товары волоком, что они действительно и делали, как это будет видно ниже.
Из Соловецкого монастыря мы переехали в отличный каменный монастырский дом в 5 милях к юго-западу от монастыря…» (138)
Далее эти самые «монастырские крестьяне» тащили их лодки и товары, а затем, в местечке, называемом Кекенич:
«…оставил нас и уехал назад монастырский слуга, которого монахи послали проводить, нас до этого места. После того, как он нанял нам лодки и записал имена людей, которые должны были сопровождать нас, и поручил им доставить нас в целости и сохранности со всеми вещами до маленького городка Повенца (Povensa), он расстался с нами, не взяв никакого вознаграждения за свои труды (тем более странно звучат, в свете подобного, слова Стифэна Бэрроу о «воровстве — А.М.), ибо так ему было приказано монахами» (139)
Вот такое отношение видели к себе эти мореходы; конечно, с ними поступали так в том числе по распоряжению «сверху», — царю были выгодны торговые связи с английской компанией, — но неудивительно, что путешественники были «довольны обществом русских».
И мы видели уже, что отношение к иностранцам — послам, купцам, агентам, — несмотря на подозрительность и сверхконтроль, свойственные русским властям, было довольно часто благожелательным: и английские мореходы, и Рафаэль Барберини удостаивались приглашения на царские пиры. А послы ставились на казённое довольствие. Вот что пишет уже цитируемый ранее австрийский посол Николай Варкоч (1593 г.):
«Как только мы доехали до границы и Московской земли, всё содержание для нас стало даровое, так что мы совсем не тратились ни на кушанье, ни на подводы (Podwody): так уж у них водится». (140)
И он же в донесении императору (1589), отчитываясь о работе посольства, целью которого было заключение союза против турок, пишет:
«Есть немало людей, считающих московитов варварами и ветрогонами. Кое-кто говорит, что надежнее не иметь дела с этим далеким народом, на который нельзя положиться, от которого нельзя ожидать и помощи. На это я отвечу: хотя у московитов и существуют варварские обычаи, но они люди весьма мягкой души, христиане, в своем роде очень набожные». (141)
У него был свой опыт общения — получается, положительный, не менее, чем у Томаса Соутэма и Стифэна Бэрроу. А что касается набожности, если же шире — нравственных устоев, то дам выдержку из написанного ровно через сто лет после «Донесения» Варкоча трактата «Современное состояние Великой России, или Московии» (1689). Автор — Иржи Давид, по национальности чех, подданный той же Габсбургской империи и одновременно иезуит-миссионер. Так вот, описывая московский уклад, в главе «Об аптеках и медицине» Иржи Давид рассказывает о врачах (он их именует «присяжными лекарями»), обязанности которых —
«…ежедневно (кроме праздников) утром появляться в главной аптеке, получать приказания от дьяка или подьячего, проверять, изготовлены ли прописанные лекарства, заказывать то, чего в аптеке недостает. Затем они посещают тех больных, которых им указывает дьяк или подьячий, составляют реляции о состоянии здоровья, особенно если это кто-то из важных лиц при дворе. В остальном никто из присяжных лекарей не обязан посещать каждого больного, к которому его не посылают, а если он сам туда приходит или из милости помогает еще другим, которые ему не поручены, то народ и знать за это его весьма возносят и он получает от этого большое удовлетворение. Среди пунктов, по которым лекари присягают, есть два особых: первый — никогда не прописывать и не давать больному лекарства, которое склоняет к нарушению русского поста; второе — ничего не прописывать больным, что изготовляется из мощей, черепов или какого-нибудь другого человеческого члена, или, жира, а также из мяса змей, жаб, пауков и тому подобное». (142)
Это — нравственная чуткость и ничто иное. Ибо в те времена в европейской научной медицине, к сожалению, бывали рецепты лекарств, включавших фрагменты не только «змей, жаб, пауков», но и забальзамированных человеческих останков. И именно в Московии подобное считалось категорически неприемлемым.
От нравственного аспекта перейдём к интеллектуальному и почитаем ещё одного иезуита — современника Иржи Давида, француза Филиппа Авриля. Объектом его миссии был Дальний Восток, в основном Китай. Но, кроме того, будучи человеком любознательным, он интересовался самыми разными диковинками, в том числе сибирскими. И пишет, в частности, о драгоценном материале, подобном слоновой кости, который добывают в землях Восточной Сибири. Он (по ошибке, разумеется) именует животное, на которое охотятся для получения этой «кости», «бегемотом»; на самом же деле речь идёт о клыках моржей или бивнях ископаемых мамонтов (были слухи о том, что в тех краях находят останки, похожие на слоновые). И Авриль описывает услышанное им на эту тему в России:
«Открытие бегемотовой кости сделано было жителями острова, откуда вышли, по словам москвитян, первые колонии, населившие Америку. Вот что узнали мы о том от смоленского воеводы Мусина-Пушкина (Vaivode de Smolensko Mouchim-Pouchkim), одного из умнейших людей, каких только я видел, в совершенстве знающего все земли за Обью, ибо он долго был интендантом в канцелярии Сибирского Департамента (Intendant de la Chancellerie du departement de la Siberie).
Спросивши нас в разговоре, какой мы с ним имели, каким образом, по мнению нашему, населилась Америка, когда мы сказали ему все, что обыкновенно о том думают, он отвечал нам, что по его мнению есть догадка правдоподобнее нашей. [464]
«За Обью, — продолжал он, — находится огромная река, называемая Кавойна (Kawoina), в которую впадает другая, именуемая Лена (Lena). В устье первой из них, впадающей в Ледовитое море, есть большой и весьма населенный остров, весьма замечательный ловлею бегемотов, животного водоземного (behemon, qui est un animal Amphibie), зубы коего весьма дорого ценятся. Островитяне часто приезжают к берегам моря за ловлею бегемотов, и так как ловля их требует много труда и времени, то обыкновенно привозят они с собой свои семейства. Часто случается, что захватывает их здесь вскрытие моря и бедняков уносит неизвестно куда на огромных кусках льду, отделяющихся один от другого.
Не сомневаюсь, что многие из охотников, таким образом захваченных, доплывают на льдинах к северному мысу Америки, весьма недалекому от этой части Азии, оканчивающейся Татарским морем. Меня убеждает в мнении моем то, что американцы, обитающие на выдавшейся далее других в море в сей стороне части Америки (видимо, эскимосы — А.М.) одинакового вида с островитянами, которых ненасытная жадность прибытка подвергает погибели или опасному переезду в чужую сторону». (143)
Так объяснял этот смоленский воевода происхождение коренных американцев, но главное для нас — не это, а тот факт, что были в тогдашней Московии вполне интеллектуальные и даже отчасти просвещённые люди. И это отмечалось в том числе приезжавшими туда иностранцами.
Я думаю, довольно многие знают, что Даниэль Дефо во второй части знаменитого романа («Дальнейшие приключения Робинзона Крузо, составляющие вторую и последнюю часть его жизни, и захватывающее изложение его путешествий по трём частям света, написанные им самим») в конечном счёте забрасывает своего неутомимого и неугомонного героя — через Китай, — в Сибирь, где тот восемь месяцев «зимует» в Тобольске, а затем не без очередных опасных перипетий добирается до европейской части России и из Архангельска отплывает в Англию. Само по себе это не так уж удивительно: роман был опубликован в 1719 году; а тогда, в начале 18-го столетия, Россия, благодаря Петру Великому, очень занимала умы и воображение европейцев, и было, надо полагать, даже «модно» вывести её в качестве места действия. Но примечательно иное: Робинзон, по сюжету, сдружился с опальными русскими вельможами, и здесь — впервые на протяжении двух томов, — из чьих-либо иных, нежели принадлежащих самому герою, уст звучат глубокие философские рассуждения о жизни и человеке. И звучат именно из уст ссыльного бывшего московского министра (прототип которого — может быть, Василий Голицын, на самом деле сосланный на Белое море, но суть не в том). Описывая «интересные беседы с этим замечательным человеком», Дефо от лица Робинзона говорит: «Речи его были продиктованы глубоким знанием людей, основанным на долгом опыте и размышлениях». Надо сказать, Дефо в своих описаниях (материал для которых получил из чьих-то записок — сам он в России не был) не идеализирует «русскую Сибирь», у него там не всё «позитивно». Но единственный во всём романе собеседник героя на философские темы — русский. И для того, что мы обсуждаем (Россия глазами европейцев), это в высшей степени знаменательно, ибо отражает возможный образ «собирательного московита» в восприятии образованного уроженца Западной Европы.
———-
И сейчас — несколько изюминок, вновь из области искусств и изысканности. В начале царствования Феодора Иоанновича, в 1585 г., был в Москве некий Мартин Груневег из Львова — «секретарь армянских купцов». У него было там «уголовно-судебное» приключение, — «косвенное», правда, и завершившееся благополучно благодаря заступничеству Годунова (тогда ещё не царя, а правителя при Фёдоре, чьим шурином он был). Этот Груневег зла на русских, как мы увидим, не держал, и Москва ему однозначно понравилась. Описание роскошной процессии в Вербное воскресенье цитировать не буду, об этом многие рассказывали. Но вот два других момента:
«…Казначей, влиятельный человек, был ко мне очень милостив, пожаловал мне драгоценную ширинку, расшитую шелком и золотом, и шелковый кошель работы монахинь, сделанные очень искусно. Открыл мне некоторые сводчатые покои и провел только нас двоих — меня и моего господина внутрь великокняжеской казны, показывая [ее содержимое]: мне кажется, ни один монарх мира не богаче его (московского царя — А.М.): там находится все, что только есть в мире драгоценного и художественного, что только мыслимо». (144)
Именно так. Не только драгоценного, но и художественного. И это Груневег пишет от всей души, поскольку… вот, наконец, главная выдержка из его записей:
«Ни один народ не рисует таких тонких вещей, как московиты. Это невозможно описать. За иконку, которую носят на шее, шириной и длиной едва в два пальца величины [платят] 100 талеров только художнику. Но если подумать, то это недорого, так как они пишут людей, комплекция которых и все в такую величину, как стоит штришочек, и все собственно так выделано, что они не упускают ничего в маленьком размере, что имеется в большом. Такого типа каждый видел много медных вещичек, я видел их тоже, но мне не доводилось встречать таких изящных медных вещичек, как я видел там, — в десятки раз меньших и изящных иконок масляными красками. В особенности одна со среднюю руку: на ней был календарь на целый год, святые каждого дня со своим житием, к тому же воскресное евангелие со всеми страстями, 1216 роспись которого стоила более 2 тысяч талеров.
И я верю этому. Поэтому их живопись представляет великое чудо в их стране». (145)
Я не знаю, что именно за миниатюры имел в виду Груневег, но было ему, наверное, чем восхищаться.
Это об изобразительном искусстве. Что касается литературы, она была тогда в основном церковной и исторической, но язык… здесь напоминаю читателю, что написал о нём хорватский «псевдодоброжелатель» Юрий Крижанич. Вот, пожалуйста:
«Язык наш скрипуч, нуден, убог и, действительно, беднее всех знаменитых европейских языков». (146)
А теперь предоставим слово на ту же тему сэру Джерому Горсею, жившему в Московии (правда с перерывами) с 1573-го по 1591-й гг.. Этот английский дипломат, агент и отчасти авантюрист елизаветинских времён присутствовал при кончине Ивана Грозного, был близко знаком с Годуновым и со многими другими знатными русскими. Вот что он пишет в самом начале книги своих воспоминаний:
«Хотя я плохой грамматик, но, имея некоторые познания в греческом, я, используя сходство языков, достиг за короткое время понимания и свободного использования их разговорной речи; славянский язык — самый обильный и изящный язык в мире». (147)
Русский язык Горсей, разумеется, очень хорошо знал, — в том числе полностью владел чтением и письмом. И именно так он, соотечественник и современник Шекспира, отзывается об этом языке, — словно предвозвещая, что на нём будет создана великая литература. И даже не зная, что на этом языке (правда, в старинном уже и тогда «изводе») ещё за четыре века до него было написано «Слово о полку Игореве»; и, надо отметить, далеко не в любой, — в том числе европейской, — стране создавались в средние века поэмы на подобном художественном уровне. Да, конечно, возразят, что не только Горсей, но и сами русские об этой поэме не знали, пока не была она найдена в 18-м веке. Да, не удосуживались хранить как должно собственное культурное достояние. И тексты шести народных песен начала 17-го столетия обнаружили спустя более двух веков не в Москве, а в Лондоне, в архиве ездившего когда-то в Московию Ричарда Джемса. Совершенно верно; но это тема отдельная, и слова Горсея не становятся в свете этого менее знаменательными.
И ещё две «вишенки на торте». Представьте себе, уже в 17-ом веке России посвящали стихи. Я не о «касыдах» — мы их уже видели, — а о поэзии европейской. Я ранее упоминал уже книгу «Описание путешествия в Московию» дипломата, учёного и поэта Адама Олеария из Шлезвиг-Гольштейна. В обоих посольских путешествиях, в том числе во втором — в Россию и Персию, — оказавшемся очень длительным (1635-1639 гг.), в составе посольства был юный поэт Павел (Пауль) Флеминг. Он, к сожалению, рано, в тридцать лет, умер, после чего очень друживший с ним Олеарий издал его книгу. (148) И этот Флеминг был очарован многим из того, что видел в России. Вот его стихи («буколического», «пасторального» жанра) о жителях русских деревень на Волге (цитирую с пропусками):
“Собравшись с силами, небес послушный воле,
Что можешь, соверши, не замедляя доле!
Направься к полночи, в далекий край земной.
Не зная этот край, бранит его иной,
Но ты воспользуйся годов своих расцветом,
Сам правду всю узнай, не верь чужим изветам!
Надейся, что твоим представится глазам,
Как даже в варварстве не все противно нам,
Не все по-варварски…”
… До Волги я дошел
И отдых сладостный на берегу нашел.
Но не могу сползать. Таких людей я встретил
Здесь на своем пути, что их хвалой б отметил
Бесспорно всякий. Тот с великими сравним,
Кто в жизни сам себе обязан всем своим!
…Рожден он, чтоб своим довольствоваться роком:
Он слушался отца и в горе был глубоком,
Когда отец угас. Но рук не опустил
Он сам теперь. Из всех старается он сил,
И если не далось богатств ему в наследство,
Он сам наследок свой. Испытанный с дней детства
В труде, без золота, он жизнь свою спасет.
В глуши удобное он место достает,
Без купли, лишь одной работой и уменьем.
Здесь сад и дом его. Роскошнейшим строеньем
Нельзя его назвать, но жар или мороз
Ему здесь нипочем. Своей рукой снес
Он ели длинные, он строил сам хоромы.
И вот хозяин он и съемщик в том же доме!
Подругу он себе для жизни захотел —
И вот соседа дочь: в прекраснейшем из тел
И сердце доброе. Любовь его узнала,
И краска на устах еще багряней стала.
Мы ждали ли того? Живут преблагодушно
Они вдвоем. Она во всем ему послушна.
Суров он стал — его сильнее чтит она:
И плеть ведь, в их глазах, любовью внушена.
Такую мысль внушить кто смог бы нашим женам!
Меж тем, не беден он. С орудьем, снаряженным
Трудами рук своих, сумеет он питать
Семью свою всегда… Так, значит, вот страна
Что честью, правдою и до сих пор полна?» (149)
Чувствуется, что немецкий юноша романтически восхищён увиденным. При том, — отметим, — что он всё время общался с Олеарием, очень критически описывающим московитов, и не имел бы, — при всём желании, — ни малейшей возможности «надеть розовые очки». Надо сказать, этим стихам и сам Олеарий, перед их цитированием, предпосылает свой отзыв:
«прекрасные мысли моего бывшего спутника по путешествию доктора Павла Флеминга; мысли эти внушены русскими, преимущественно теми, которые живут в новгородских землях…».
Он пишет это отчасти из приязни к другу, но и его собственное отношение к русским было всё же не сплошь негативным.
Флеминг же написал о России ещё и несколько сонетов — навеянных величием рек, местными преданиями, исторической романтикой (о предполагаемом месте могилы Мамая, — которого он называет «Момаон») (150) и разбойным колоритом (о замирении волжских земель, которые ранее подвергались набегам донских казаков… а на Дону между тем уже успел родиться Стенька Разин…) (151) Всё это читаем в книге Олеария.
Потом через Астрахань посольство добралось до Персии. В пути Олеарий, Флеминг и их спутники испытали немало приключений, в том числе опасных, — и кораблекрушение, и позже, в степях, угрозу нападения разбойников. При этом они увидели в Персии и в остальных краях, где побывали, немало интересного. И всё же у Олеария не приводится ни одного стихотворения, посвящённого этим местам. И только описывая возвращение оттуда и тот день, когда путешественники оказались, к радости своей, вновь в России, он вновь вставляет в повествование стихи: оду, «которую один из нас (поскольку не поясняется, кто именно, думаю, что это не Флеминг — А.М.) написал на план города Астрахани». В этой оде есть строки, внушённые обаянием российской державности:
«…Столицей ты была татар нагайских встарь,
Теперь твой властелин Москвы великий царь…»; (152)
Если процитированные стихи написал не Флеминг, а кто-то из его товарищей, то получается, что он был в этом посольстве не единственным, кого Россия — и именно она, поскольку об иных краях «их музы молчали», — настроила на поэтический лад.
А у Флеминга есть ещё сонет «Великому городу Москве, в день раставания», начинающийся строкой «Краса своей земли, Голштинии родня…» (153) Этот немецкий юноша создал целый «русский цикл». Россия «захватила» его. И как знать, не был ли Пауль Флеминг поэтическим предтечей влюблённого (точнее не скажешь) в Россию Райнера Мария Рильке?
И, наконец… Чем, — словно ёлку звездой, — увенчать череду восхищённо-очарованных иноземных высказываний, если не этим? Слово Гансу-Морицу Айрманну (Москва, 1669-1670):
«А если немногим упомянуть жен и женщин московитов, то таковые с лица столь прекрасны, что превосходят многие нации, и самих их редко кто может превзойти, — если только посчастливится увидать их, ибо они столь бережно содержатся в Москве, и не могут показываться так публично, как у нас. Они ходят постоянно покрытыми, как, по-видимому, и дома, и поэтому солнце и воздух не могут им повредить, но, кроме того, они не удовлетворяются естественной красотой, и каждый день они красятся, и эта привычка обратилась у них в добродетель и обязанность. Они телом стройны и высоки, поэтому их длинные, доходящие сверху до самого низа одежды сидят на них очень красиво. Они, по своему обычаю, сверх меры богато украшают себя жемчугом и драгоценностями, которые у них постоянно свисают с ушей на золотых колечках; также и на пальцах носят они ценные перстни. Свои волосы, будучи девицами, заплетают они в косу и еще украшают жемчугом и золотом так, что это выглядит чудесно, а на конец свисающей косы навешивают они кисть из золотых или шелковых нитей или переплетенную жемчугом, золотом и серебром, что очень красиво; на ногах носят кожаные сапоги разных расцветок. Эта московитская женщина умеет особенным образом презентовать себя серьезным и приятным поведением. Когда наступает время, что они должны показываться, и их с почетом встречают, то такова их учтивость: они являются с очень серьезным лицом, но не недовольным или кислым, а соединенным с приветливостью; и никогда не увидишь такую даму хохочущей, а еще менее — с теми жеманными или смехотворными ужимками, какими женщины нашей страны стараются проявить свою светскость и приятность. Они не изменяют своего лица то ли дерганьем головой, то ли закусывая губы или закатывая глаза, но пребывают в принятом сначала положении. Они не носятся точно блуждающие огоньки, но постоянно сохраняют степенность, и если кого хотят приветствовать или поблагодарить, то при этом выпрямляются, изящным образом и медленно прикладывают правую руку на левую грудь к сердцу и сейчас же изящно и медленно опускают ее, так что обе руки свисают по сторонам чела; затем они склоняют верхнюю часть корпуса низко, до половины тела, и после такой церемонии возвращаются к прямому положению. Рукопожатие у них также не принято. В итоге они производят впечатление благородных личностей, но должны остерегаться своих мужей, которые им не слишком-то доверяют. И многое еще можно бы порассказать об этой нации, чего я вкратце не могу изложить пером. Довольно и этого». (154)
Я тоже думаю, что довольно, — что эта прекрасная зарисовка очень многое ставит на свои места.
Мы коснулись в этом моём эссе только написанного о Московии и русских до 18-го столетия. Россия более поздних, послепетровских времён перестанет быть столь «таинственной», и к ней можно будет в большей степени прилагать европейские мерки. И вновь будут самые разные описания-«отражения», — включая пресловутые мемуары маркиза Астольфа де Кюстина. Но почему обязательно зацикливаться именно на них? Разве о путешествии в Россию не написал, например, и Теофиль Готье, — и написал не только доброжелательно, но отчасти и восторженно.
Впрочем, Россия 18-го-19-го столетий — это, несмотря на все свои особенности, страна уже отчасти вошедшая, как было сказано, в «европейскую семью». И отзывы иностранцев о ней — тема пусть очень интересная, но отдельная и заслуживающая отдельного исследования.
Но, так или иначе, Россия вдохновит западных писателей и поэтов: о ней напишут Шиллер (неоконченная пьеса «Димитрий Самозванец»), Мериме («Дебют авантюриста», тоже о Лжедмитрии), Дюма («Учитель фехтования»), Жюль Верн («Михаил Строгов»). И не только они. Для этих — и не только этих, — авторов она будет страной романтической и привлекательной в своей загадочности. В Россию влюбится Рильке, русскую литературу назовёт святой Томас Манн…
Но и это ещё одна тема для отдельного и вдумчивого труда. Здесь же я свою задачу, думается мне, выполнил, представив читателю подлинную, неискажённую Россию, именуемую Московией, в «европейском зеркале».
Примечания
(1) Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950. С. 297.
(2) Известия византийских историков, объясняющие российскую историю древних времен и переселения народов; собраны и хронологическим порядком расположены Иваном Штриттером. СПб., 1770. Ч. I. С. 15, 22–25.
(3) Маврикий, «Стратегикон», СПб 2004 (издание подготовил В. В. Кучма), кн. 11 («О военных обычаях разных народов»), гл. 5
(4) Менандр Протектор, «История», отрывок 36 (Вост. Лит., список авторов; отрывки приводятся в переводе С. Дестуниса — из книги «Византийские историки», СПб., 1860.)
(5) Там же, отрывок 34
(6) Ногмов Ш. Б., «История адыхейского народа, составленная по преданиям кабардинцев Шора-Бекмурзин-Ногмовым», Тифлис, 1861, гл. 4, стр. 54-55
(7) Прокопий Кесарийский, «Война с готами», публикация 1950 г., кн. 2, гл. 14 (Вост. Лит. Список авторов)
(8) Там же, кн. 2, гл. 25
(9) Иоанн Эфесский, «Церковная история», кн. 6, гл. 10 (Вост. Лит., список авторов)
(10) Агафий Миринейский, «О царствовании Юстиниана», кн. 4, гл. 19 (Вост. Лит. Список авторов)
(11) Из византийского сказания о походе Руси на малоазийский город Амастрис. Записки Императорской академии наук, 1862. I, Приложение № 3. С. 60. (Русский перевод: А. П. Щапов, Сочинения. СПб., 1908. III. С. 458.
(12) Известия византийских историков, объясняющие российскую историю древних времен и переселения народов; собраны и хронологическим порядком расположены Иваном Штриттером. СПб., 1774. III. С. 23–24.
(13) Voyages et ambassades de Messire Guilbert de Lannoy. Mons, 1840. P. 20
(14) Ланноа Гильбер де, «Путешествие Гильбера де-Ланноа в восточные земли Европы», перевод 1873 г. глава «в 1412 году», www.vostlit.info
(15) Маржерет Жак, «Состояние Российской империи и Великого княжества Московии (с описанием того, что произошло там наиболее памятного и трагического при правлении четырёх императоров, именно, с 1590 года по сентябрь 1606)», часть 1
(16) Герберштейн Сигизмунд, «Записки и Московии» (1526), часть 4, глава «Способ заключения брака» (в середине главы)
(17) Там же (ближе к началу главы)
(18) Герберштейн, часть 3, глава «Пост» (в середине главы)
(19) Герберштейн, часть 4, глава «О посещении чужого дома»
(20) С. М. Соловьёв, «История России с древнейших времён», том 6, гл. 3, 5-6
(21) Горсей Джером, «Путешествия сэра Джерома Горсея», часть 1, ближе к началу
(22) Robert Langton Douglas, Histoire de Sienne. T. I. — Paris: H. Laurens, 1914, p. 229
(23) Герберштейн, часть 5, ближе к концу
(24) Геродот, кн. 4, «Мельпомена», 1-4
(25) Петрей Пётр, «История о Великом княжестве Московском», издание 1997 г., часть 1, отдел 1
(26) Герберштейн, часть 4, глава «Способ заключения брака»
(27) Флетчер Джильс «О государстве Русском», гл. 19, «О татарах и других пограничных народах, с коими русские имеют наиболее сношений, военных и мирных»
(28) С. М. Соловьёв, «История России с древнейших времён», том 8, гл. 2-8, и том 9, гл. 1
(29) Шаум Матвей, «Tragoedia Demetrio-Moscovitica, История достопамятных происшествий», 1614.
Ян Данкарт цитируется Д. Соловьёвым по изданию:Beschryvinge van Moscovien ofte Ruslant: gestelt in twee deelen. Beschreven door J. Danckaert. Tot Amsterdam, by Broer Jansz. Anno 1615. Перевод по изд.: Histoire des guerres de la Moscovie (1601–1610) par Issac Massa de Haarlem. Bruxellles, 1866. II. 261, 264–268, 276.
(30) Петрей Пётр, часть 2, отдел 6
(31) Шаум Матвей, Часть 2, «Известие, как и по каким причинам Шведский военачальник Яков Делагарди осадил и завоевал Новгород в России (Случилось 16 Июля, 1611 года)
(32) Петрей, часть 5, в самом начале
(33) Петрей, часть 1, отдел 2, в самом конце; часть 2, отдел 2, в начале первой половины текста; там же, в середине
(34) Ульфельдт Якоб, «Путешествие в Россию», 1578, часть 1
(35) Ульфельдт, часть 2
(36) Там же
(37) Тектандер Георг, «Путешествие в Персию через Московию», Предисловие
(38) Тектандер, «Путешествие в Персию через Московию», часть 1, «Описание путешествия»
(39) Тектандер, Предисловие
(40) Петрей, Предисловие
(41) Майерберг Августин, «Путешествие в Московию», издание 1874 г., часть 1
(42) Коллинс Самуэль, «Нынешнее состояние России», публикация 1846-2000-2004 гг., часть 1, глава 6
(43) Коллинс, часть 2, глава 13
(44) Коллинс, Предисловие
(45) Боткин Василий Петрович, «Письма об Испании». Письмо № 5 (Гибралтар, конец августа; Танхер, 1-е октября), Lib.ru/Классика: Боткин Василий Петрович. Письма об Испании
(46) Петрей, часть 5, в самом конце
(47) Шаум Матвей, «Tragoedia Demetrio-Moscovitica», подраздел 3, «Великие грехи Русских»
(48) Олеарий Адам, «Описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию», XXXVIII, Книга III, глава 6: «О природе русских, их душевных качествах и нравах»
(49) Олеарий, XXXIV, Книга III, глава 1, «О русском государстве, его провинциях, реках и городах», в первой половине и ближе к концу
(50) Витсен Николаас, «Путешествие в Московию 1664-1665 в составе посольства их высокомогущественных господ Генеральных Штатов Объединённой Нидерландии: Ежедневные события во время моего путешествия по Московии», перевод 1996 г., Предисловие
(51) Витсен, часть 3, под 17-м марта 1665
(52) Петрей, часть 5, в начале
(53) Иовий Павел, «Посольство от Василия Иоанновича, Великого князя Московского, к папе Клименту 7-му» (1525), издание 1836 г., раздел «Пребывание Димитрия в Риме», ближе к концу текста
(54) Иовий Павел, Предисловие («Предуведомление от переводчика»); издание 1941 г., «Текст» (вводная часть)
(55) Витсен, часть 3, под 11-м февраля
(56) Витсен, часть 3, под 17-м февраля
(57) Витсен, часть 3, под 10-м февраля
(58) Витсен, часть 3, под 13-14-м февраля
(59) Иовий Павел, «Пребывание Димитрия в Риме»
(60) Витсен, часть 2, под 7-м декабря 1664
(61) Витсен, часть 2, под 8-11-м января 1665
(62) Витсен, часть 2, под 23-м января
(63) Витсен, часть 3, под 24-м февраля
(64) Маскевич Самуил, «Дневник», часть 1, под 1611-м годом
(65) Флетчер Джильс, «О государстве Русском», издание 1911 г. гл. 10, «Об управлении областями и княжествами», в самом конце
(66) См. прим. 16
(67) Флетчер, гл. 21, «О церковном управлении и духовных лицах», ближе к концу
(68) Флетчер, гл. 4, «Главные города в России», в конце
(69) Флетчер, гл. 26, «О домашней и частной жизни царя», в середине
(70) Флетчер, гл. 28, «О домашней жизни и свойствах русского народа», в первой половине текста
(71) Там же, ближе к началу
(72) Б. В. Емельянов, В. А. Комова, «Феномен Юрия Крижанича», 2014 Феномен Юрия Крижанича
(73) Крижанич Юрий, ПолитикА.М., 1965. С. 383, 407, 442, 478–479, 481, 489, 492–496.
(74) Контарини Амброджо, «Путешествие в Персию», часть 2, § 31
(75) Барберини Рафаэль, «Путешествие в Московию Рафаэля Барберини в 1565 году», издание 1842 г., часть 2, статья вторая, ближе к началу
(76) Крижанич Юрий, «Политика», публикация1891 г., Предисловие, часть 2, глава IV, в первом абзаце (Вост. лит., список авторов)
(77) Крижанич, «Политика»: цитируется по тексту Д. Соловьёва
(78) Посольство П. И. Потёмкина, «Статейный список», тексты публикаций 1788 и 1954 гг. (Вост. лит., раздел «Франция»)
(79) «Стереотипы восприятия Ирландии и ирландцев в британской прессе 19 века», С. Ю. Кузнецова. «Мир науки, культуры, образования», № 1 (20) 2010, стр. 38-41 Стереотипы восприятия Ирландии и ирландцев в британской прессе XIX века. Стр. 39
(80) Там же
(81) Там же
(82) Там же, стр. 40
(83) Там же, стр. 39
(84) Скоробогатова Т. И., Этническая картина мира и этноидиоматика (на материале английского и французского языков). Вестник ПСТГУ 3 Филология 2007, стр. 107 Этническая картина мира и этноидиоматика (на материале английского и французского языков)
(85) Анна Павловская, «Италия и итальянцы», 2001. Италия и итальянцы читать онлайн бесплатно Анна Павловская | Флибуста Часть 2, «Италия и мир, глава 2, «Исторические традиции путешествия в Италию»
(86) Митрополит Иса, «Поездка в Московию», 1586 («Митрополит Иса и первое арабское описание Московии»)
(87) Павел Алеппский, «Путешествие антиохийского патриарха Макария в Москву» (Вост. лит, список имён), книга 5, глава 10, в конце
(88) Там же, глава 16, в конце
(89) Там же, книга 7, глава 12
(90) Кампензе Альберт, «Письмо к папе Клименту VII о делах Московии» (1523), глава 6
(91) Фабри Иоганн, «Религия московитов» (1525), приблизительно в середине текста
(92) Фабри, вторая половина текста
(93) См. прим. 18
(94) Герберштейн, часть 3, главка «Причащение»
(95) Герберштейн, часть 3, главка «Исповедь»
(96) Иовий Павел, «Посольство от Василия Иоанновича, Великого князя Московского, к папе Клименту 7-му», раздел «Пребывание Димитрия в Риме», во второй половине текста
(97) Кобенцель Иоанн, «Письмо о России» (1575), ближе к началу текста
(98) Кампани Паоло, «Записки», вторая половина текста
(99) Кампани, «Записки», ближе к концу
(100) См. прим. 60
(101) Витсен, часть 5, под 22-м мая
(102) Витсен, часть 5, под 21-м июня
(103) Герберштейн, часть 9, глава «Как принимают и обходятся (там) с послами»
(104) Кампани Паоло, «Записки», ближе к началу
(105) Герберштейн, часть 9, прим. № 786
(106) Ченслер Ричард, «Книга о великом и могущественном царе России», перевод 1884 г.
(107) Там же
(108) Адамс Климент, «Английское путешествие к московитам» (1553), текст 1838 г.
(109) Дженкинсон Энтони, «Путешествия», перевод 1884 г. Часть 1, «Первое путешествие из Лондона в Россию 1557 г.
(110) А. П. Щапов. Сочинения. СПб., 1908. Т. III. С. 14.; Кихель Самуэль, «Путешествия» (1586)
(111) Кихель «Путешествия»
(112) Айрманн Ганс Мориц, «Записки» (1666-1670), часть 2, глава «Город Москва, или Московия», в середине текста
(113) Неизвестный англичанин, «Описание России» (1557), («Описание России неизвестного англичанина, служившего зиму 57-58 годов при царском дворе»), основной текст
(114) Барберини Рафаэль, «Путешествие в Московию» (1565), издание 1842 г. Статья 1, в начале
(115) Там же, в середине текста
(116) Барберини, статья 2, середина текста
(117) Маскевич Самуил, «Дневник», часть 1, 1610 г., под 14-м октября
(118) Барберини, статья 2, середина текста
(119) Кобенцель Иоанн, «Письмо о России» (1575), вторая половина текста
(120) Поссевино Антонио, «Московское посольство», публикация 1970 г.
(121) Поссевино, «Московское посольство, Предисловие
(122) Фабри Иоганн, «Религия московитов» (1525), прим. № 105 к тексту
(123) Фабри Иоганн, «Религия московитов» (1525), вторая половина текста
(124) Поссевино Антонио, «Московия» (1583), книга 1, раздел 1, «О делах московских, относящихся к религии», вторая половина текста
(125) Кампани Паоло, «Записки», в самом конце
(126) Неизвестный англичанин, «Описание России» (1557), середина раздела 1
(127) Там же вторая половина раздела 1
(128) Витсен, часть 4, под 27-м марта
(129) Нарушевич А. «История Яна Ходкевича» (опубликованная выдержка)
(130) А. Н. Пыпин и В. Д. Спасович, «История славянских литератур». СПб 1881, издю типографии М. М. Стасюлевича. Том 2, глава 4 («Польское племя»), раздел 4, подраздел A («Последние тихие года перед крушением»), стр. 572-580
(131) Варкоч Николай, «Описание путешествия в Москву» (1593), завершающий раздел, «Краткий очерк вероисповедания, нравов и обычаев Москвитян и состояния города Москвы», подраздел 3, «О городе Москве»
(132) Там же, в начале текста (подраздел без названия)
(133) Айрманн Ганс Мориц, «Записки», часть 2, глава «Город Москва, или Московия», в середине текста
(134) Витсен, часть 3, под 9-м февраля
(135) «Известия Джиованни Тедальди о Московии» (в своде текстов Антонио Поссевино)
(136) Бэрроу Стифэн, «Путешествие» (1555-1556), июнь 1555 г.
(137) Там же, в самом конце, под 30-м июня 1556 г.
(138) Соутэм Томас и Спарк Джон, «Путешествие» (1556), 30-е июня, затем до 1-го августа
(139) Там же, 7-е-8-е августа
(140) Варкоч Николай, «Описание путешествия в Москву» (1593), основной (дневниковый) текст, под 12-м сентября 1593 г.
(141) Варкоч, «Донесение» (на имя императора Рудольфа 2-го — 1589), в конце текста
(142) Давид Иржи, «Современное состояние Великой России или Московии» (1689), часть 2, раздел «Об аптеках и медицине»
(143) Авриль Филипп, «Путешествие по различным частям Европы и Азии» (1687), публикация 1936 г., вторая половина текста
(144) В своде текстов под заглавием «Одерборн Павел» (1585), «Жизнь Иоанна Васильевича», отрывок 1, текст 2, «Мартин Груневег о Борисе Годунове», в начале текста
(145) Там же
(146) См. прим. 73
(147) Горсей Джером, «Путешествия сэра Джерома Горсея», часть 1, в самом начале
(148) Пауль Флеминг, переводы Льва Гинзбурга, Канский педагогический колледж: биографическая справка Л. Гинзбурга Пауль ФЛЕМИНГ.doc
(149) Олеарий Адам, «Описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию», LXV, книга III, глава 32, «О приверженцах других религий, которых московиты частью переносят, частью не терпят»
(150) Олеарий, LXXII, Книга IV, глава 7, «Путешествие до города Самары»
(151) Олеарий, LXXIII, книга IV, глава 8, «Путешествие от Самары до [Царицына]»
(152) Олеарий, CI, книга VI, глава 22, «Что случалось в Астрахани за время нашей остановки»
(153) Пауль Флеминг, переводы Льва Гинзбурга, Канский педагогический колледж, стихотворение десятое, «Великому городу Москве в день расставания» Пауль ФЛЕМИНГ.doc
(154) Айрманн Ганс Мориц, «Записки», часть 2, глава «Город Москва, или Московия», в самом конце текста
В. Зайдентрегер — 2026-09-07 19:51:16(584) …Где можно прочитать про конечные результаты кантонизма…
—-
Ой, тут читать и читать…
В частности, Израиль Исакович заметил , что «За 1827–1856 годы в кантонистскую систему было принято примерно 50–55 тысяч еврейских малолетних рекрутов. Одновременно институт охватывал сотни тысяч преимущественно нееврейских солдатских сыновей: около 139,5 тыс. уже в начале 1830-х, около 366 тыс. к началу 1855 года и около 378 тыс. при ликвидации системы в 1856 году.»
ИИ любезно нашёл
легко находимые тексты:
1) Евреи в русской армии, 1827–1914 гг. Йоханан Петровский-Штерн. https://flibusta.is/b/503726/read — отдельная большая глава посвящена кантонистам: миссионерской политике, крещениям, быту, сопротивлению, сравнению еврейских кантонистов с другими группами и ликвидации института.
2) кантонисты — https://eleven.co.il/jews-of-russia/history-status-1772-1917/11955/
и, похоже, не столь легко — :
3) Царь Николай I и евреи. Трансформация еврейского общества в России (1825-1855). Майкл Станиславский https://www.labirint.ru/books/521282/
4) Совсем новая книга — The Cantonists: Jewish Boys in the Russian Military, 1827–1856, Josef Mendelevich (2025) — монография, посвященная исключительно еврейским кантонистам. https://www.jstor.org/stable/jj.36309253
В. Зайдентрегер07.09.2026 в 19:51
Кр. того, задолго до этого страшного немецкого греха был очень страшный русский грех под названием «институт кантонистов»
———————————————————————————————————
Где можно прочитать про конечные результаты кантонизма. Сколько евреев было охвачено, сколько погибло, сколько крестилось, сколько осталось в своей вере, сколько получили возможность уйти из черты оседлости, сколько … ??? Интересуюсь, потому что мне кажется, что значительная часть оренбургских евреев вышло из кантонистов.
/На мой взгляд, между холокостом и кантонизмом больше чем две больших разницы./
\\\\\\\\\\\\\
Про кантонистов, уважаемый Виктор, можете посмотреть здесь: Сёма Давидович: Евреи и Великая (1 Мировая) Война. Гл.1.3 Армия царя «Никаких Шнеерзонов. http://z.berkovich-zametki.com/y2019/nomer5_6/sdavidovich/
Там и цифры приведены.
Относительно Вашего замечания про разницу с Холокостом — полностью согласен. Для меня аксиома, что с Холокостом ничего сравнивать нельзя.
Ещё позавчера я бы добавил, «но сегодня Германия стала другой, абсолютно другой». Но сегодня такой уверенности у меня нет. Как вчера сказал один немецкий еврей: хватило 80 лет…
Уважаеиый Алекс Манфиш!
Надеюсь, Вы не станете отрицать, что присяга на верность русскому царю в XVII веке заключалась в целовании «святого животворящнго креста Господня» а потому для еврея была равносильна вероотступничеству, даже без формального крещения?
Как «хорошо» жили в Сибири ссыльные религиозные диссиденты (не говорю о ссыльных вообще!) известно из «Житие протопопа Аввакума». А ведь Аввакум был не «жидом богоубийственным», а православным русским христианином, к тому-же все еще пользовавшимся некоторой царской защитой, недаром его в 1663 году вернули из ссылки.
Судьбу евреев в украинских и белорусских местечках захваченных армией «Тишайшего» Алексея Михайловича очевидно складывалась следующим образом: большинство убили, некоторым удалось бежать, горсточка «поцеловала крест» , остальные погибли мученической смертью в Сибири- или еще по дороге туда.
До Крымской Войны Николай Палкин (отдадим ему должное) завоёвывать Стамбул действительно не собирался. Недаром он указал «Морскому Комитету 1826 года», что Россия должна обладать в Европе только «третьим по силе флотом » — очевидно после британского и французского.
Но лёгкая победа в Венгрии в 1849 году вскружила ему голову.
Понятие «сверхлержава» действительно возникло относительно недавно, но сами сверхдержавы существуют уже почти 4500 лет- начиная со времен царя Саргона Древнего.
К примеру 2000 лет назад Римская Империя была единственной сверхдержавой на Земле, хотя завоевать Парфию, Зарейнскую Германию и Северную Британию римлянам так и не удалось.
Последствя штурма Стамбула я не хотел бы подробно обсуждать, поскольку это чисто гипотетический вопрос. Поэтому ограничусь указанием, что никто иной как мператор Павел Первый назвал штурм Варшавы в 1794 году «закланием жидов», а Николай Палкин был не большим филосемитом, чем его бабуля, скорее даже наоборот..
У Московии и у России вообще появился замечательный адвокат:))
Извиняюсь за ошибку — «служивые»; конечно, правильно «служилые». Но вот что пишет по поводу служилых самый авторитетный из современных росс. историков Евгений Анисимов: «Служилыми государя были, в сущности, все группы подданных, за исключением холопов и крепостных крестьян, хотя и они, служа своим господам, вписывались в общую служилую систему, насквозь пронизывающую русское общество». Ни в одной из западноевропейских стран подобной служилой системы не было. Самодержавие – отнюдь не одна из форм абсолютизма, это нечто принципиально другое. Ничего подобного царскому самодержавию ни в католической, ни в протестантской частях Европы не было. Что же касается портрета русского человека 17-го века, его выбора веры и отношения к людям иного (не православного) вероисповедания, то монографии Т. А. Опариной «Русский человек XYII века: выбор веры» (М., 2024) оставляет меня при прежних убеждениях. О манихейской доминанте русской культуры как матрицы, задающей алгоритм осмысления и модель поведения человека, еще более убедительно, чем Опарина в части касающейся выбора веры, писал Игорь Григорьевич Яковенко в своей монографии «Познание России: цивилизационный анализ» (М., 2012).
Николай Овсянников
… вот что пишет по поводу служилых самый авторитетный из современных росс. историков Евгений Анисимов: «Служилыми государя были, в сущности, все группы подданных, за исключением холопов и крепостных крестьян, хотя и они, служа своим господам, вписывались в общую служилую систему, насквозь пронизывающую русское общество». Ни в одной из западноевропейских стран подобной служилой системы не было. Самодержавие – отнюдь не одна из форм абсолютизма, это нечто принципиально другое…
… монография Т. А. Опариной «Русский человек XYII века: выбор веры» (М., 2024) оставляет меня при прежних убеждениях. О манихейской доминанте русской культуры как матрицы, задающей алгоритм осмысления и модель поведения человека, еще более убедительно, чем Опарина в части касающейся выбора веры, писал Игорь Григорьевич Яковенко в своей монографии «Познание России: цивилизационный анализ» (М., 2012).
———-
Я не читал ту книгу Татьяны Опариной, на которую Вы ссылаетесь, но частично читал другую: Ее можно найти в интернетной библиотеке e-reading. Там, кстати, одна из глав носит название «Выбор веры….» одной из иноземных семей. Я вчера вечером посмотрел «Введение», и там автор пишет как раз о том, что отношение к иным конфессиям было дифференцированным. Сейчас я понимаю, что Вы условно называете «манихейским» отношением к противнику, к «иному». Спасибо, кстати, за наводку на Яковенко, я о нём раньше не знал, а теперь нашёл эту его монографию на одном из сайтов и, конечно, планирую читать: он поднимает очень интересные «архетипические» пласты. Но я не вижу у русских (основываясь на том, что знаю, в том числе на материалах — документированных и аутентичных, — которые привожу в своём исследовании) крайней нетерпимости ни к иностранцам, ни даже к их верованиям: от этих верований, по-моему, просто осторожно отгораживались. И отношение к противнику было если не «рыцарским» (по определению Яковенко), то, во всяком случае, вполне нормативным по европейским меркам: иначе пленным наёмникам не предлагали бы перейти на русскую службу (и не было бы у нас Лермонтова).
Что касается самодержавия, оно, конечно, не тождественно абсолютизму. Если я писал «в Европе то же самое…», то подразумевал сакральность самой особы монарха. Но автократия заходила дальше в том плане, что священным и непререкаемым считалось (по крайней мере в теории) и любое действие (или веление) самодержца. И именно это, наверное, причина той, упомянутой мною, несамостоятельности, несвободы людей в принятии даже чисто практических решений: постоянная оглядка на вышестоящего, поскольку предполагается, что его указания через цепочку звеньев исходит «от государя».
Если вернуться к Яковенко, то получается, что он считает «манихейский» способ отношения к чему-либо противостоящему характерным именно для русского менталитета. Ещё не знаю, конечно, всей его аргументации, поэтому пока не стану ни соглашаться, ни возражать. Но не могу не отметить два момента. Во-первых, как тогда квалифицировать отношение нацистов к евреям («абсолютному злу» в их глазах)? А ведь это «супер-европейский» народ… Во-вторых, отношение к противостоящему очень зависит ещё и от того, кто этот противостоящий и насколько «поприще», на котором с ним сталкиваешься, желанно или хотя бы приемлемо. Рыцарь (в «классическом» варианте) хотел прославиться подвигами; и наличие противника, если так, было необходимым условием самой возможности осуществить желаемое. Противник в подобном случае — это «коллега», товарищ по лиге… Если же, скажем, взыскуешь не подвига и испытаний, а безопасности и комфорта, то будешь, естественно, люто, «по-манихейски» в квадрате и в кубе, ненавидеть те силы и те сущности, которые навязывают тебе, вместо благоденствия, риск, упаси Боже, оказаться жертвой. Швыряют на стезю, которой ужасаешься… И, по-моему, это в любой стране и при любом менталитете именно так. Но, опять же, более уверенно смогу сказать что-то, когда прочту книгу.
Уважаемый Алекс!
И Вам спасибо за обстоятельный и в целом доброжелательный отзыв на мои ссылки. Я рад, что Вас заинтересовала монография И. Г. Яковенко, одного из лучших учеников выдающегося росс. мыслителя и историка Александра Самойловича Ахиезера. Не знаю, знакомо ли Вам это имя, но посмею рекомендовать Вам для прочтения его книгу «Труды» (М., Новый хронограф, 2006), особенно первую часть монографии: «Специфика российской истории». Игорь Григорьевич Яковенко в 2018 г. выпустил в изд. РОССПЭН еще одну работу, которая, мне кажется, тоже будет Вам интересна: «Пристально вглядываясь. Кривое зеркало русской реальности. Статьи 2014-2017». Всегда буду рад обсудить с Вами эти работы, если Вы на них отзоветесь публикацией. Что же касается Вашего замечания о немецких нацистах как о «супер-европейском народе», то здесь есть о чем поспорить. Во всяком случае я бы не стал объединять весь немецкий народ 30-х- 40-х гг. с нацистами. По отношению ко впавшим в этот страшный грех немцам мне ближе позиция Ханны Арендт. Боюсь, что не только немцы, но и десятки других народов земли не застрахованы (при особом стечении исторических обстоятельств, в которых, разумеется, не они одни будут виноваты) от подобного падения в бездну. Кр. того, задолго до этого страшного немецкого греха был очень страшный русский грех под названием «институт кантонистов», который не могу назвать иначе как многолетняя живодерня для еврейских детей. В 1915-17 гг. был еще один страшный русский грех под названием «погром Галиции». То, что там творилось в отношении мирного еврейского населения, к сожалению, сейчас мало кто знает и пишет. Тысячам беженцам-галичанам после заключения Рижского советско-польского мира некуда было возвращаться: на месте их городов и местечек была пустыня.
Кр. того, задолго до этого страшного немецкого греха был очень страшный русский грех под названием «институт кантонистов»
———————————————————————————————————
Где можно прочитать про конечные результаты кантонизма. Сколько евреев было охвачено, сколько погибло, сколько крестилось, сколько осталось в своей вере, сколько получили возможность уйти из черты оседлости, сколько … ??? Интересуюсь, потому что мне кажется, что значительная часть оренбургских евреев вышло из кантонистов.
/На мой взгляд, между холокостом и кантонизмом больше чем две больших разницы./
На Алекс Манфиш03.09.2026 в 16:25
Уважаемый Алекс, мне кажется, что этим своим комментарием Вы именно подтвердили то, что я написал про отсутствие у Вас стремления к объективности. Одну из возможных причин первых «невозвращенцев» Вы возводите в абсолют. А ведь вполне возможен и другой вариант, то, что через три с половиной столетия получило название «выбор свободы», то, что хоть «фазы и совпадали», но жизнь в этих «фазах» было разная. В пользу такого варианта ответа можно привести и то обстоятельство, что один из «невозвращенцев» несмотря на уговоры отказался вернуться, хотя Смутное время и было позади. Я ни в коем случае не утверждаю, что мой вариант ответа однозначно правильный, но ИМХО повторю — Ваша категоричность не свидетельствует о стремлении к объективности.
Теперь о Бальзаке. Откровенно говоря я не имел ни малейшего понятия о личности этого выдающегося писателя. Наверно когда-то в подростковом возрасте я и читал его книги, но на сегодня единственная ассоциация связанная с именем Бальзака – это «бальзаковский возраст» прекрасных дам. Но в наши дни получить информацию, первичную, не проблема и в течении нескольких секунд я её получил – Бальзак в те годы был убеждённым сторонником монархии. Ну а кроме того ему понравилось крепостное право в России и поместье Эвелины Ганской . Так что вполне естественно, что его впечатления сильно отличались от впечатлений де Кюстина
Сэм
Уважаемый Алекс, мне кажется, что этим своим комментарием Вы именно подтвердили то, что я написал про отсутствие у Вас стремления к объективности. Одну из возможных причин первых «невозвращенцев» Вы возводите в абсолют. А ведь вполне возможен и другой вариант, то, что через три с половиной столетия получило название «выбор свободы», то, что хоть «фазы и совпадали», но жизнь в этих «фазах» было разная…
Теперь о Бальзаке… Бальзак в те годы был убеждённым сторонником монархии. Ну а кроме того ему понравилось крепостное право в России и поместье Эвелины Ганской . Так что вполне естественно, что его впечатления сильно отличались от впечатлений де Кюстина
———-
Уважаемый Сэм, этот спор становится неконструктивным. Отношение к чему бы то ни было у каждого человека своё, личное, и мне не особенно хочется это обсуждать. Аргументы же мои всегда (чего бы мне ни «хотелось») тщательно выверены. Понимаете, я просто знаю, о чём пишу, и, например, выдвигая именно те, а не иные причины «невозвращения» в Московию этих конкретных людей, имею на то объективные основания. Ибо знаю многочисленные — и строго документированные, — факты противоположного свойства. Если этим ребятам уже трудно было прижиться в давно покинутой стране, то зрелые, сложившиеся люди прекрасно возвращались. Например, в ноябре 1642-го года русские пленники-гребцы на турецкой галере подняли восстание, захватили корабль и привели в испанские владения. Их потом и у папы римского принимали, и на австрийскую (Св. империи) службу зазывали, но они пожелали вернуться в Россию (Реляция о героическом побеге невольников из турецкого плена). Предводителем был калужский стрелец Иван Семёнович Мошкин (фамилия, кстати, любопытная — не из евреев ли крещёных…) Он потом, кажется, погиб в 1655 году на войне с Польшей. И небезызвестный Болотников из Венеции вернулся (см. Буссов Конрад, Московская хроника, гл. 12, на том самом сайте vostlit.info). И встречная миграция была. Множество иностранцев добровольно натурализовалось в Московии (на военную службу даже оказавшихся в плену брали только по собственному желанию…) Про «бельских немцев» погуглите: один из них — Джордж Лермонт. Наконец, в 17-м веке был изветный дипломат (дьяк Посольского приказа) Афанасий Лаврентьевич Орди(ы)н-Нащокин. Его сын Воин (видимо, Иван Воин) в 1660-м году, возненавидев московские порядки, бежал в Польшу, был принят королём и простёр свою «измену родине», на гоголевский лад, до того, что грозился и родного отца пленить и королю привезти. И не было у него даже «смягчающего обстоятельства» в виде прекрасной полячки. Потом, правда, он «охолонул», воевать со своими расхотел. Поездил он по Европе, был в разных странах, но в 1663-м взял и попросился назад (в русское посольство пришёл в Копенгагене). И – пустили, и даже не репрессировали, а дали жить в отцовском поместье, и даже воеводой потом назначили в одном городке. И никто ведь его из Европы не гнал, и неглуп он был, и языки освоил, мог бы неплохо устроиться… Отец же, в отличие от Бульбы, сына не проклял и не убил, а ещё когда тот в бегах был, просил за него Алексея Михайловича, и тот, представьте, не под топор швырнул и не опалу наложил, а утешительное письмо прислал. Читайте здесь: Побег Воина Так что не стоит по одному Ивану-сыноубийце обо всех царях судить и обо всём народе: это было совершенно нормальное общество, — положим, не особенно прогрессивное, ну, так Испания или Корсика (и отчасти вообще Италия), или греко-албанские края тоже смотрелись очень патриархально и застойно, — почему их (и Россию, кстати, тоже) для экзотической беллетристики и облюбовали.
К сему, в связи с упоминанием «экзотики» – о книге де Кюстина. Опять же, о вкусах не спорят, и дело не в Бальзаке и не в ком-то ещё (зачем на кого-то ссылаться, у меня своя соображалка…) И даже не в том, что довольно многие почитатели маркиза его даже толком и не читали (так же, как Солонина), а в лучшем случае глянули и убедились, что там «правильный идейный вектор» (Нет, я ни в коем случае не о Вас, — Вы-то, уверен, читали полностью и внимательно, поскольку любите разобраться как следует). Дело в том, что и тут очень поможет сравнительный анализ. Возьмём и сопоставим с Мицкевичем («Дзяды», отрывок о путешествии в Россию). Далее, очень внимательно посмотрим у самого Кюстина письмо № 5, разговоры с князем Козловским. И прикинем, мог ли он не держать в уме, ещё даже не ступив на землю Российской империи, более или менее готовый оценочный шаблон.
Кстати, надо сказать, это не только он: у многих ехавших в Россию была заранее своя «фишка». Например, у мадам Жермены де Сталь («Десять лет в изгнании») – азиатская экзотика (посмотрите завершающую часть, там у неё чуть ли не через абзац об этом). А «фишкой» Дюма был настрой на исторические сюжеты. И, мне думается, — проживи он подольше, возможно, был бы в наших библиотеках российский цикл романов на уровне… на уровне Дюма, этим всё сказано. Но он в последние десять лет был занят «Робин Гудом», драматургией и циклом, завершающимся «Шевалье де Сент-Эрмином»…
Алекс Манфиш- 2026-09-06 12:54:24
\\\\
Алекс, я не буду с Вами спорить, заранее признаю, что ту историю, о которой Вы пишите, Вы знаете лучше меня, а меня, как Вы может без проблем увидеть по перечню моих статей, да, собственно, и по первому комментарию к этой Вашей, интересует другая история – история нашего с вами народа. Впрочем как я понял Ваш другой оппонент, Николай Овсянников, историю, про которую Вы пишите, тоже знает хорошо. А у меня сложилось впечатление, возможно ошибочное, что Вы немного слукавили, написав о цели этой Вашей статьи.
Знаете, уважаемый Алекс, в чём состоит разница между нами? Вам, хотя Вы и признаёте некоторые недостатки в последний период её существования, нравится самодержавная Россия, мне нет.
И мне жаль, что Иван III победил Новгород и лишил возможности стать Европой хоть часть страны, а Николай I победил декабристов и лишил всю страну ещё одного шанса на это.
И у меня остался к Вам только один вопрос: К Пайпсу Вы относитесь также как Кюстину?
Алексу — В ответ на отрывок о наличии географического разделения (и он же геополитический противовес). Слышали ли вы, Алекс, о такой штукe как линия изоглоссы? А именно: линии изоглоссы «Кентум-Сатем», разделившей всю Европу, включая Россию, лингвистической линией, связанной с трансформацией при письме звука «к». Как я где-то пошутила, линия изоглоссы проходит чуть ли не по границе между НАТО и бывшим Варшавским договором! нет, что-то в этом «пограничном бизнесе» есть, большее чем сами границы!
О, мои глаза! Де Кюстин!
Не «ду Костин» , а де Костин (Думаю, он простил бы описку)
Цитателъ
— 2026-09-03 01:45:02(294)
Збигнев Бжезинский писал: «Ни один советолог ещё не превзошёл проницательности де Кюстина…»
=======================
А главное, те (многие на этом портале. пусть не все), кто вырос в России и жил там до зрелого возраста, видели в России их времени многое, что заметил ду Костин!
Хотел бы еще написать несколько слов о Крымский Войне.
Я мог бы иронически спросить, сколько местных евреев пережили бы штурм Стамбула армией Николая Палкина.
Но вместо этого скажу, что вполне понимаю и одобряю мотивы лорда Палмерстона и императора Наполеона Третьего, предотвративших уничтожение Османской Империи Россией и превращение Российской Империи в единственную мировую сверхдержаву.
Они защищали систему европейского равновесия. созданную Венским Конгрессом и существовавшую вплоть до Франко-Прусской Войны.
«Наполеона Малого» и «Историю одного преступления» я читал, но при этом:
«В 1895 году всемирно известный писатель Эмиль Золя, кто много лет был одним из убежденных критиков Наполеона III и Второй империи, неожиданно сказал следующее: «В 20 лет, в эпоху рассвета империи, я считал племянника великого Наполеона бандитом, „ночным грабителем“, который, согласно известному выражению, зажег свой фонарь от солнца Аустерлица. Я вырос под влиянием Виктора Гюго. Его „Наполеон Малый“ был для меня исторической книгой, в которой излагалась абсолютная истина… но с тех пор я изменил свое мнение о нем. Наполеон III, представленный в поэме „Возмездие“, — это чудовище, порожденное исключительно воображением Виктора Гюго. В действительности нет ничего менее похожего на оригинал, чем нарисованный портрет…»
(Алексей Бабина: «Наполеон III. Триумф и трагедия.)
Очень рекомендую эту глубоко обьективную (хотя и суховато написанную) монографию.
https://loveread.ec/book-comments.php?book=102732
Уважаемый Алекс Манфиш!
Я никоим образом не сомневаюсь в существовании еврейских «пленных» (то есть рабов) в российских темницах XVI — XVIII веков.
Небольшое число были, вероятно, выкуплены соплеменниками, несколько вынужденно крестились и получили свободу, а большинство погибли, точнее были зверски убиты.
На Мальте в то-же время была совершенно такая же ситуация.
https://jewishcurrents.org/may-15-jewish-slaves-of-malta
Но рабов в зендане (всё равно, российском или мальтийском) не следует путать со свободными «подданными.»
Про депортации евреев из Белоруссии, Приднепровской Украины, а также «Немецкой Слободы» я знаю — и даже не хочу спрашивать, сколько несчастных скинули в Сибири, а сколько еще в дороге..
Александр Орфис
Уважаемый Алекс Манфиш!
Я никоим образом не сомневаюсь в существовании еврейских «пленных» (то есть рабов) в российских темницах XVI — XVIII веков.
Небольшое число были, вероятно, выкуплены соплеменниками, несколько вынужденно крестились и получили свободу, а большинство погибли, точнее были зверски убиты.
Про депортации евреев из Белоруссии, Приднепровской Украины, а также «Немецкой Слободы» я знаю — и даже не хочу спрашивать, сколько несчастных скинули в Сибири, а сколько еще в дороге..
———-
Уважаемый Александр, ну вот как хотите, а не получается ни зверства, ни изуверства. Во-первых, никого не крестили принудительно. Во-вторых, после заключения мирного договора всех желающих отпускали (а «не отпустить» означало на тогдашнем канцелярском языке «позволить остаться»). Вот ссылка:
gosudar-tsar-i-velikiy-knyaz-mihail-fedorovich-ukazal-dokumenty-o-polozhenii-plennyh-litovtsev-nemtsev-i-evreev-posle-okonchaniya-smolenskoy-voyny-1632-1634-gg (1).pdf
Читаем на стр.136: «Которые полоненики литовские и немецкие люди и жиды, а сосланы в сибирские городы в службу, а иные на пашню, и тех полонеников государь царь и великий князь Михаило Федоровичь всеа Русии, которые сосланы в Сибирь по посолскому договору и вечному докончанью, велел их взять и отпустить в литовскую сторону. А будет ис тех литовских и немецких людей и из жидов, которые будет крестились в православную крестьянскую веру, а похотят остатца на государево имя, и тех не отпускать … Также которые и не крещены, а похотят на государево имя, и их в литовскую сторону не отпускатью Под тою статьею помета думного дьяка Ивана Гавренева: Им тож, что и крещеным (sic! – А. М.)
Т. е. получается, что и некрещёных евреев, если они просили, принимали в подданство.
В-третьих, «в Сибирь» не означало медведям в лапы. Да, конечно, далеко и холодно, и не от большой любви туда посылали, а в качестве подневольной рабочей силы – «поднимать район развития». Ну, так я и не утверждаю, что Московия 17-го столетия была светочем либерализма. Но это были пленные, и с евреями поступали так же, как с прочими («литовскими и немецкими людьми». Туда посылали со стрелецкими отрядами, под надёжной охраной, ставя на довольствие (об этом тоже имеются документы), и оттуда преспокойно возвращались
Александр Орфис
Хотел бы еще написать несколько слов о Крымский Войне.
Я мог бы иронически спросить, сколько местных евреев пережили бы штурм Стамбула армией Николая Палкина.
Но вместо этого скажу, что вполне понимаю и одобряю мотивы лорда Палмерстона и императора Наполеона Третьего, предотвративших уничтожение Османской Империи Россией и превращение Российской Империи в единственную мировую сверхдержаву.
Они защищали систему европейского равновесия. созданную Венским Конгрессом и существовавшую вплоть до Франко-Прусской Войны.
———
«Штурм Стамбула» — это из области фантастики. Николай даже в куда более выгодном для него 1829-м году (и когда ещё «молодой и горячий» был) ни на что подобное не замахивался. Хотя бы потому, что он (пусть и Палкин, тут Вы правы) понимал, что политический вакуум хуже стабильного, даже не сверхдружественного, соседа. В 50-ые – тем более. Всё, на что он мог рассчитывать, это раздел сфер влияния, — с тем, чтобы ему перепала наибольшая. Воевать со всей Европой он не решился бы, и «единственной сверхдержавой» Россия ни при каких обстоятельствах не стала бы. И никто не стал бы.
Кстати, на мой взгляд, само понятие «сверхдержавы» — дутое. Миф времён «холодной войны». Ни США, ни СССР не были бы в состоянии подтвердить подобный статус на поле боя. И сейчас… мы здесь в Израиле («мы» коллективно – не я лично) Америке стараемся не перечить, «старшим партнёром» её зовём, всё-то нам хочется под чьё-то крылышко, вместо того, чтобы понять, что она – со всеми своими авианосцами, — всего лишь относительно сносный союзник, не более того, и нечего перед ней прогибаться…
(Но на израильские темы я почти три года уже не в состоянии писать сколько-нибудь «выдержанно», поэтому ничего и не публикую. Московия, Европа и всё остальное – это «аутотерапия»)
И то, что сил у России не хватит на войну с коалицией, сам Николай знал, и англичане знали, и Наполеон 3-й соответственно. Поэтому «реванш» взять захотел. «Реванш» получился хилый, один он против России не вытянул бы, еле-еле тремя державами справились, да ещё с довеском сардинским, да ещё русские вынуждены были целые армии держать на западе и на севере…
Но основным практическим выгодополучаетелем был всё-таки, на мой взгляд, не он. И главное даже не это, а то, что он вскоре получил на свою голову пруссаков. Забыв, что дружить сподручней через соседа. Для Британии это было менее критично, она на острове. А для Франции Россия могла бы в этих обстоятельствах быть неплохим союзником. Поодиночке ни те, ни другие против Бисмарка и Мольтке не выстояли бы, но вместе – может быть, и да.
А если бы русские, допустим, вошли в Стамбул, то с евреями было бы то же самое, что в Париже. Там была община, и туда входили, и ничего…
Кстати, за ссылку спасибо, книжка действительно интересная, хотя я пока только о Крымской войне посмотрел и далеко не со всем согласен.
Уважаемый Алекс Манфиш, Вы не в первый раз удивляете и меня весьма аккуратно и добросовестно для непрофессионала выполненной работой. А, главное, ее направленностью против преобладающих на Портале взглядов, что вызвало очевидный интерес к ней. Разумеется, и Вам не вполне удалось сохранить корректность и объективность. Сама область исследования это исключает из-за неполноты свидетельств и критериев их достоверности, из-за отсутствия согласованных определений и, наконец, из-за мощных полей актуальной политики, влияющих и на Вас.
Статья Ваша сложна и первой прочтение ее не исчерпывает. Она будет прочитана многими и несомненно изменит атмосферу и аргументацию следующих по теме работ.
Я присоединяюсь к выдвижению Вашей статьи Александром Орфисом в номинации лучшая нон-фикшн проза 2026 г.
Aharon L.
Уважаемый Алекс Манфиш, Вы не в первый раз удивляете и меня весьма аккуратно и добросовестно для непрофессионала выполненной работой. А, главное, ее направленностью против преобладающих на Портале взглядов, что вызвало очевидный интерес к ней. Разумеется, и Вам не вполне удалось сохранить корректность и объективность.
———-
Уважаемый Aharon L., большое спасибо Вам за высокую оценку моего труда. Одно возражение: я не считаю себя «непрофессионалом». С любыми материалами на стыке литературы, истории и культурологии я умею работать вполне профессионально. Поэтому, если у меня, на Ваш взгляд, что-то не так в плане корректности и объективности, — пишите, пожалуйста, без скидок, что именно.
Уважаемый Алекс Манфиш. Еще несколько раз обращалась к вашей работе, ценной сведениями из первоисточников, и хочу поблагодарить вас за огромный труд и впечатляющую информацию. Большое спасибо.
Уважаемая Ася, большое спасибо и вам за интерес к моей работе. Что касается параллелей между двумя Иванами, 3-м и 4-м (в вашем предыдущем комментарии), — это очень занятный, но не единственный случай такой «схожести». Вот возьмём, например, из тех же времён: две женщины, обе — красивые, обе — Маргариты Валуа. Обе — замужем за Генрихами Наваррскими (и сами, соответственно, Наваррские). У каждой из них был брат-король по имени Франциск. Обе эти дамы были утончённо образованны, общались и переписывались с выдающимися интеллектуалами своей эпохи. Обе оставили литературные памятники. Обе ездили в испанские владения хлопотать о брате Франциске (Франсуа)…
Первая из этих двух Маргарит — сестра Франциска 1-го, который был в испанском плену. Она ездила в Мадрид для переговоров о его освобождении. Её мужем (вторым) был Генрих 2-ой Наваррский, их внук — Генрих 4-ый (Анрио), сын их дочери Жанны. Она — автор замечательного «Гептамерона». Вторая — та самая героиня Дюма, возлюбленная Бюсси и (кажется) ла Моля (хотя на самом деле этот ла Моль был не юношей-протестантом, а урождённым и убеждённым католиком почти пятидесяти лет). Её старший брат — Франциск 2-ой, чьей женой была Мария Стюарт: успел обвенчаться, но умер лет в шестнадцать, был очень слаб здоровьем (французский «Феодор Иоаннович», хотя настоящий Фёдор дожил до сорока с лишним). И был у неё ещё один брат Франсуа, младший, тоже герой Дюма (герцог Алансонский, а потом Анжуйский), герой тенденциозно отрицательный (в жизни он таким не был). Он чуть не женился на Елизавете Английской… Маргарита ездила в испанскую Фландрию хлопотать о получении им титула и короны герцога Брабантского. Она написала «Мемуары», которые можно найти на том же сайте vostlit.info, под буквой «м».
И это, опять же, только один из примеров такой паралельности, можно, я уверен, найти ещё. Занятно для ума и воображения.
Алекс, это не просто занятно для воображения . Вполне возможно, что это следы «растяжки «хронологии для заполнения вакуума. А вакуум, как пишут, образовался когда вновь созданным монархиям понадобилась, в виде единственного права на власть, древняя, очень древняя родословная. Одних «темных веков», причем как до нашей эры, так и после — видимо, оказалось недостаточно. Наверное, оставалось еще много темных пятен, которые заполнялись виртуальными персонажами. Весь допустимый уровень совпадений перекрыт в разы! Впрочем, для воображения действительно занятно
Ася Крамер
Алекс, это не просто занятно для воображения . Вполне возможно, что это следы «растяжки «хронологии для заполнения вакуума. А вакуум, как пишут, образовался когда вновь созданным монархиям понадобилась, в виде единственного права на власть, древняя, очень древняя родословная. Одних «темных веков», причем как до нашей эры, так и после — видимо, оказалось недостаточно. Наверное, оставалось еще много темных пятен, которые заполнялись виртуальными персонажами. Весь допустимый уровень совпадений перекрыт в разы!
———-
Уважаемая Ася, я тоже (вы это видите) люблю находить всевозможные параллели, соответствия, перекликающиеся мотивы и т. д. И не просто ради игры ума. И я допускаю возможность того, что это не всегда просто «сов-падение» (одна сова упала, две совы…) Нет, вполне возможна, например, и метафизическая трактовка. Скажем, Ной узнал об открывшейся (обнажившейся) суше, выпустив голубя, а новую «великую сушу» открыл человек по фамилии Colombo (по-итальянски, правда, «голубь» обычно «piccione», но «colombina» — «голубка»). Или почему в «третьем Риме» избрали именно династию Романовых (при том, что они и князьями не были)? Вряд ли из-за фамилии, но сложилось так, что именно это семейство стало очень популярным ( царица Анастасия и её прославляемый в народных песнях брат, Никита Романович Захарьин, прототип Серебряного…) Или, опять-таки, почему столь непримиримым лидером «антицерковности» (помимо прочих аспектов своей деятельности) был именно Ульянов («Юлианов»?..) С этими (и многими другими) фактами надо жить, и пытаться осмысливать их очень даже стоит…
Но (только чур без обид), что касается «Новой хронологии» и её всевозможных ответвлений… Это, на мой взгляд, подобно тому, как, допустим, взяли бы нечто объёмное, многоцветное, искуснейшим образом украшенное, и — трах-тарарах! — расплющили в лепёшку. Это (если прибегнуть к современному способу выражаться) «обнуление» миллиардов живших на свете людей, их неповторимых личностей: не было их и всё тут…
(Кстати, в скобках: вот поэтому не особенно люблю разные романы о путешествиях во времени, когда «дедушку убивают» и мир неузнаваемо модифицируется, и стираются мириады живущих. «Параллельные миры» — дело другое, тут никто не изымается из бытия…)
И фантасмагорическое пренебрежение несметным множеством документов и артефактов. И этимология — хрясь топором! При том, что это ведь целая наука с давно установленными закономерностями.
Меня, скажем так, история (обычная, конвенциональная) ужасает. Безбрежные океаны крови, миллиарды живших столь беспросветно и погибавших столь жутко, что… тут правильнее всего промолчать… И дёрнуло же вкусить от этого проклятого древа; порхали бы сейчас с цветка на цветок, и, положим, не совершались бы подвиги, но зато отрезанных голов не было бы…
Но эта же самая история, — коли уж она состоялась, — одновременно и восхищает. И нам бы склониться до земли перед всеми этими жившими до нас и немыслимой ценой создавшими для нас более или менее выносимые условия существования. Условия, находясь в которых, мы (не герои, не удостоившиеся родиться в роскоши и могуществе), обычные слабые люди, можем надеяться дожить до глубокого пенсионерства, можем работать не «в поте лица», а в кондиционированной комнате, попивая кофе со сгущёнкой и чай с шоколадками (которых мы бы не кушали, если б Америку эту самую нам не открыли, плавая на утлых корабликах и рискуя сгинуть на дне морском…) И вот теперь — взять и «обнулить» если не всех, то большую часть тех, кто создавал для нас этот наш относительный комфорт…
Я ещё лет двадцать с лишним назад, когда узнал о Фоменко и Носовском и просмотрел что-то оказавшееся под рукой на эту тему, решил, что читать такое, пожалуй, можно бы в самолёте, — чтобы скоротать время («для куриозности», цитируя императрицу Елизавету Петровну). Но, когда попытался было вчитаться, когда увидел Батыя, который «батя», Македонию, которая «Мегиддо», и т. д., то выдержать больше нескольких страниц не смог. И окончательно добил меня некий Николай Ходаковский (книга «Третий Рим», популяризация Фоменко), у которого написано, что «Испания и Китай — одна и та же страна» (пламенный привет от титулярного советника Поприщина).
Ещё раз — пожалуйста без обид, но никому не советую углубляться в подобные изыскания.
Алекс Манфиш — 2026-09-04 11:10:03(395)… что касается «Новой хронологии» и её всевозможных ответвлений… Это, на мой взгляд, подобно тому, как, допустим, взяли бы нечто объёмное, многоцветное, искуснейшим образом украшенное, и — трах-тарарах! — расплющили в лепёшку… «обнуление» миллиардов живших на свете людей, их неповторимых личностей: не было их и всё тут…
—-
Хоть и художественно, но очень точно. Да, и история «Новой хронологии» началась ещё в ранней Эпохе Просвещения, позднее и Ньютон увлекался «пересмотром дат», но были и другие «открыватели глаз». Помнится, в 1975 году прочитал «НовоМирскую» статью о «истинно-новохронологических» работах замечательного человека народовольца Николая Александровича Морозова ( https://imwerden.de/pdf/novy_mir_1975_01__ocr.pdf#page=202 ), и даже через знакомых раздобыл две из его 10 работ по зтой теме. Не будучи историком, … из воспоминаний остался только неприятный осадок от длинных астрономических «доказательств абсолютной неправильности принятых датировок исторических событий».
В мире много интересных наук, но по-моему самые интересные и самые «разные» — История и Математика…
Уважаемый автор лишь вскользь упоминает об отношении к евреям в цивилизованных (по сравнению с Московией) европейских странах. Так вот Англия стала первой страной в Европе, которая ещё в 13-ом веке на государственном уровне решила «отметить» собственных евреев — в 1218г регентский совет 11-летнего английского короля Генриха III издал указ, обязывающий всех евреев носить на внешней одежде отличительный знак. Указ предписывал евреям носить две полоски из белой шерсти или пергамента, вырезанные в форме Скрижалей Завета (tabula), которые предписывалось нашивать на уровне сердца. Спустя полвека, в 1275 году, король Эдуард I принял «Статут о евреях» (Statute of the Jewry). Согласно ему, цвет нашивки изменили на желтый. Официальной причиной принятия указа было стремление исключить случайные интимные связи и браки между христианами и иудеями, так как внешне они никак не отличались. В народе этот элемент одежды быстро получил статус «знака позора».
И эти ребята-англичане возмущаются тем, что в Московии громко сморкаются 🙂
Много хуже, в 1290 году евреев вообще изгнали из страны.
С радостью Владимир, обнаружил, что и Вы стали ставить во главу угла т.н. «5-ый пункт».
Но понимаете , какая штука, Владимир, Англия была не только первой страной, изгнавшей евреев, но и первой, где членом Парламента стал верующий иудей, Ротшильд в 1847 году.
И ещё в защиту Англии можно припомнить Хартию вольности в том же XIII столетии.
Можно считать её эквивалентом «носового платка».
Буду рад снова «скрестить шпаги» с Вами, мой глубоко уважаемый оппонент 🙂
Александр Орфис30.08.2026 в 21:28
Уважаемый историк-любитель!
Я номинировал не автокомментарий Алекса Манфиша, а его статью, тема которой (как я уже написал) «совершенно другая».
///////////////
Уважаемый иcторик-профессионал, в статье написано про антиемитизм в РИ начиная с кантонистов, я же привёл факты, это опровергаюшее.
В том государстве, которое так нравится автору статьи, не было Черты оседлости, ограничения на поступления в университеты и гимназии, не было государственного антисемитизма.
В той истории, котоhую я тоже немножечко знаю, это было.
Похоже, что мы жили в разных странах.
Уважаемый историк-любитель!
Мне кажется, что мы читаем и обсуждаем совершенно разные произведения.
Я — статью Алекса Манфиша, а Вы — его автокомментарии.
ИМХО «автокомментарий» дополняет статью.
Сужу по себе.
Сэм
… Дочь Петра Первого, Елизавета Петровна в 1742 году издала указ:
«Из всей нашей Империи, из городов, сел и деревень всех мужеского и женского пола жидов, какого бы кто звания и достоинства ни был, со всем их имением, немедленно выслать…»
———-
Ну, во-первых, Елизавета Петровна если чем-то и блистала, то не умом, — в этом плане явно не в батюшку удалась. И фаворит её, несмотря на свою фамилию, лучше всего смыслил не в государственных делах, а, наверное, в иных материях… Для того, чтобы оценить интеллектуальные горизонты Елизаветы, почитайте один из её указов (послу в Голландии графу А. Г. Головкину). Не по теме, конечно, но прелесть неописуемая:
(грамматика почти вся без исправлений, как было на сайте)
«Высокоблагоурожденный Нам любезноверный! Здесь уведомленось чрез одного шкипера голландского, К-л-а-с К-е-м-п-т-е-с именуемого, что есть в’Амстердаме у некоего купца в доме (которого имяни не знаем) мартышка, сиречь обезьяна, цветом зеленая, и толь малая, что совсем входит в индейский орех; и тако желательно есть, чтоб оную для куриозности ее бы ко Двору Нашему достать; тако имеете вы, по получении сего беззамедления в’Амстердам к Секретарю Ольдекопу отписать, и ему коммисию поручить сию мартышку осведомлясь там у кого находится и стем орехом индейским, в котором (sic) она входит, купить и сюда отправить каким образом удобнее будет, чтоб она сбережена и в’целости сюда привезена была; помянутый шкипер Клас Кемптес и ныне отсюда морем в’Амстердам отъезжает и может быть, что он для показания дома того купца, у которого сия мартышка находится к’Секретарю Ольдекопу сам явится, то он Ольдекоп через того шкипера онуюб сторговал и деньги от себя на здешний счет заплатил и об отправлении оной сюда старание приложил; а иного ежели тот шкипер к нему Ольдекопу не явится и без того может он сам в’Амстердаме до той мартышки доискаться и дабы продавец не задорожал в’цене: для того чрез третьи руки, якобы для своей партикулярной забавы, а отнюдь не для посылки сюда ко Двору Нашему сторговал и купил. Пребываем вам впротчем Императорскою милостию Нашею благосклонны.
По Именному Ея Императорского Величества Указу: Подписали: Граф Алексей Бестужев-Рюмин и Граф Михайла Воронцов»
До мартышки «доискались». На сайте примечание: «Мартышка была куплена и отправлена к Всевысочайшему Двору (не упомянуто с индейским орехом или нет) с нарочным курьером гвардии сержантом Валуевым»
Ну, и давайте теперь судить о «государственном антисемитизме» или его отсутствии, основываясь на цитате Елизаветы Петровны об «интересной прибыли» (кстати, а если б она заболела и вылечить мог только «враг Христов», — пустила бы?..)
Если серьёзно, дело вообще не в ней. Этот её указ дублирует в расширенном формате указ (о том же самом) Екатерины 1-ой (26 апреля 1727, фактически «предсмертный»). Но не в одной России издавались указы об изгнании, а (в тот или иной период) почти везде, где были евреи, — кроме Голландии и Польши, наверное. В 18-ом веке, например, Мария-Терезия Австрийская (практически в те же годы) изгнала евреев из Богемии. А в 17-ом (тоже Новое время уже) Людовик 13-й запретил проживание во Франции.
На деле все подобные запреты мало соблюдались, — но и в России тоже (см. мой ответ А. Орфису об этом)…
Сэм
… в статье написано про антисемитизм в РИ начиная с кантонистов, я же привёл факты, это опровергаюшие.
В том государстве, которое так нравится автору статьи, не было Черты оседлости, ограничения на поступления в университеты и гимназии, не было государственного антисемитизма.
В той истории, которую я тоже немножечко знаю, это было.
Похоже, что мы жили в разных странах.
———-
Во-первых (начинаю с конца) не «похоже». Где это я писал, что в Российской империи не было чего-либо из перечисленного (если писал, то — цитату мне, цитату!..). Во-вторых, не писал я и о том, что она мне «нравится»: напротив, отметил, что не стал бы подхватывать «поручика Голицына» (скорее «Не расстанусь с комсомолом», — хотя бы ради следующей строчки…) В-третьих, в моей работе я ничего о Российской империи не пишу, только мельком её упоминаю, а о кантонистах и антисемитизме там вообще ни словечка (только в одном из ответных комментариев). В-четвёртых, вам нет причины в этом пункте что-либо «опровергать», поскольку я никогда и не отрицал, что царская Россия в последние десятилетия своей истории (и, пожалуй, при Николае 1-м тоже) была удручающе антисемитской. Но история России не сводится лишь к этим чёрным периодам. У меня об этом уже были публикации, и здесь я ещё кое-что добавлю – позже, сейчас нет времени…
Уважаемый Алекс,
Прежде всего был рад снова, после большого перерыв, увидеть Вашу статью. Я хорошо помню Вашу более чем убедительную (по крайней мере для меня) статью про ленинградскую блокаду с опровержением исследований Солонина. А потом Вашу дискуссию с Эллой Грейфер и Ильёй Слосманом на эту тему, в которых я был полностью на Вашей стороне.
Помню и Вашу статью – опровержение статьи Александра Шульмана о поставках чехословацкого оружия Израилю в 1948 году. И тут я повторить написанное про Ваш спор с Солонинным я не могу.
Эта же Ваша статья заслужила много вполне заслуженных комплиментов, к которым я присоединяюсь.
Но.
Но есть в ней и то, что мне не понравилось. Я нашёл на сайте 2 своих комментарии к той статье про чехословацкое оружие:
Но вот отделаться от впечатления, что Вы очень снисходительно относитесь к сталинскому режиму, я тоже не могу.
Я никак не могу отделаться от впечатления, что автор всячески старается приукрасить советскую действительность.
Могу повторить тоже самое относительно впечатления от этой Вашей статьи про другую эпоху, только вместо Сталина – Иван-сыноубийца.
И ещё. Мне не понравилась, очень не понравилась, Ваше высокомерная и абсолютно бездоказательная характеристика классической работы маркиза де Кюстина, ещё более усиленная в Вашем комментарии.
Хотя в статье про евреев ничего не было и это естественно – в ту пору евреев в стране не было, дискуссия на сайте быстро переключилась на евреев, что тоже естественно – ведь мы на еврейском сайте.
И я опять не могу согласиться с Вами «что царская Россия в последние десятилетия своей истории (и, пожалуй, при Николае 1-м тоже) была удручающе антисемитской».
Много раньше.
Я уже писал и про жидовствующих при Иване III и про Полоцк при Иване VI и про «глупую» Елизавету. И тот факт, что в те времена евреям всюду, может за исключением Польши и Османской империи, было плохо, не отменяет того, что антисемитизм начался много раньше царствования Николая Палкина.
С интересом прочту Вашу новую статью именно про те времена, хотя бы начиная с Державина.
Сэм
…Что же касается Польши, то как можно объяснить, что два восстания разразились именно в её оккупированной РИ части?
———-
Объяснить нельзя никак,- поскольку это фактически неверно. Восстания происходили и антиавстрийские, и антипрусские. Самое масштабное – в 1846 г.; основными очагами тогда были одновременно Краков и Познань. Затем – «весна народов» (1848), захватившая не только Венгрию, но и Польшу. Правда, планировалось вовлечь и Царство Польское. Погуглите «Людвик Мерославский», это, пожалуй, самый ключевой вдохновитель и лидер польского освободительного движения в те годы. Он, впрочем, и в восстании 1863 г. участвовал. Всё это легко найти в интернете.
Сэм
… высокомерная и абсолютно бездоказательная характеристика классической работы маркиза де Кюстина, ещё более усиленная в Вашем комментарии…
———-
«Доказывать» тут невозможно, это не теорема, но в комментарии я объяснил, почему скептически отношусь к ней (может быть, и не помешало бы сделать это в самом исследовании, но оно и так получилось сверхдлинным…) Он приехал в страну с заранее сформированными эмоционально-оценочными «заготовками» и под них подстраивал свои суждения. И, — что поделать, — у меня на этот счёт найдутся вполне серьёзные единомышленники. Русских вынесем за скобки, но… Мериме я уже раньше упоминал, а вот что пишет, например, Бальзак («Письмо о Киеве»)
«… Что же касается до торговцев идеями и любознательных путешественников, то для них Россия исчерпывается Петербургом и Москвой. Они посещают две столицы, соединенные великолепной дорогой длиною в шестьсот верст, и пребывают в уверенности, будто повидали Россию. Между тем знают они о ней столько же, сколько тот, кто побывал в Кантоне, знает о Китае *, а по возвращении под видом истинного обозрения империи, занимающей уже ныне территорию гораздо более обширную, нежели Римская империя при Августе, предлагают вниманию публики тысячу нелепиц. Таково мое мнение о прославленном сочинении г-на де Кюстина. Если исключить из этой книги все мысли князя Козловского (П. Б. Козловский плыл в Россию на одном корабле с Кюстином и, по мнению Бальзака, очень повлиял на него – А. М.), чье имя позволительно назвать, ибо его уже нет на этом свете **, если вычеркнуть из нее две или три вымышленные истории, которыми автор обязан императору, то останутся лишь колкости относительно установлений, с неизбежностью вытекающих из сурового климата, совершенно ложные рассуждения на политические темы ***, описания русской роскоши и упакованные в весьма изящную оболочку общие места»
Так что я в довольно приличной французской компании.
Сэм
… я опять не могу согласиться с Вами «что царская Россия в последние десятилетия своей истории (и, пожалуй, при Николае 1-м тоже) была удручающе антисемитской».
Много раньше.
Я уже писал и про жидовствующих при Иване III и про Полоцк при Иване VI и про «глупую» Елизавету. И тот факт, что в те времена евреям всюду, может за исключением Польши и Османской империи, было плохо, не отменяет того, что антисемитизм начался много раньше царствования Николая Палкина.
———-
А кто бы спорил? Тут Вы ломитесь в открытую дверь. Но только в 19-ом веке (в эпоху кантонистов и первых погромов) и в начале 20-го (на фоне общеевропейского улучшения ситуации) Россия, увы, отметилась в качестве самой антисемитской страны в мире, — правда, лишь временно, и мы знаем, что была всё-таки и другая «чаша весов» (см., в частности, мою работу о беженцах). А всё, что было раньше (даже учитывая Полоцк), не выбивается за те пределы трагического, которых порой достигала еврейская история в большей части европейских стран.
Уважаемый Алекс, попытаюсь ответить по пунктам:
1. Польша.
Восстание 1863-64 годов было направлено именно против власти РИ.
2. Де Кюстин.
В последнее время у меня появилась привычка получать информацию с помощью Gemini
Вот и в этот раз я задал вопрос:
Приведите пожалуйста отзывы о книге маркиза де Кюстина об его путешествии в Россию
И получил ответ:
Книга французского путешественника маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» (изданная в 1843 году) стала одним из самых громких, скандальных и обсуждаемых европейских бестселлеров XIX века. Отзывы и оценки этого труда — как среди его современников, так и у последующих исследователей — разделились на два противоположных лагеря.
Отзывы российских современников (XIX век)
В Российской империи книга была мгновенно запрещена цензурой, однако её тайно привозили из-за границы, и она была предметом горячих дискуссий в высшем обществе.
Александр Герцен (либерально-революционное крыло): Отозвался о труде Кюстина очень высоко, назвав её «самой занимательной и умной книгой, написанной о России иностранцем». В то же время он отмечал, что книга вызывает двойственные чувства, поскольку «чужой дотронулся до больного места».
Фёдор Тютчев (поэт и дипломат): Воспринял книгу крайне негативно. Он утверждал, что сочинение Кюстина служит доказательством «умственного бесстыдства и духовного растления», обвиняя автора в том, что тот судит о сложнейших государственных вопросах «более нервами, чем рассудком».
• Пётр Вяземский (поэт и критик): Назвал книгу Кюстина «кладезем всякого рода нелепостей», указывая на то, что Кюстин слишком поверхностно и предвзято оценил российскую действительность за те 75 дней, что провёл в стране.
• Император Николай I: Был в ярости от публикации. До этого Кюстин был ласково принят при дворе как убеждённый монархист. Осознав масштаб репутационного ущерба, правительство даже пыталось нанять Оноре де Бальзака, чтобы тот написал альтернативную книгу в противовес Кюстину.
Отзывы в Западной Европе
• Европейские читатели и критики: Приняли книгу с огромным восторгом. За первые несколько лет в Европе и США было продано около 200 тысяч экземпляров. Кюстина хвалили за живой, афористичный и едкий слог, а его самого на Западе неофициально прозвали «Токвилем России» (по аналогии с Алексисом де Токвилем, написавшим фундаментальный труд об Америке)
3. Евреи.
Не «но только», а с того времени, когда евреи оказались в числе подданных РИ.
Черта оседлости была создана Екатериной Великой в 1791 году. В том году французские евреи получили равноправие. И сравните с положением евреев в то время в Великобритании или Голландии!
Уважаемый Алекс, смешно утверждать, что антисемитизм в то время был присущ только РИ. Антисемитизм интерноционален! Была попытка, о которой Вы вспомнили, изгнания австрийских евреев в середине XVIII, — но именно попытка, окончившаяся неудачно, было восстановление гетто в европейских городах после победы над Наполеоном, были «хеп-хеп» в Германии, было дело Дрейфуса во Франции… И так можно продолжать и продолжать. Я о другом. Положение евреев в царской России только отражает, может в увеличительном зеркале, положении всех подданных царя. Чем оно отличалось от тогдашнего европейского хорошо поняли в 1815 году будущие декабристы.
Спасибо за ответ, Алекс. Спешу оправдаться: хоть я и (совершенно по-дамски) поморщилась и зажала свой напудренный носик :), но очерк прочла весь. Такие вещи я не пропускаю. Тем более, я понимаю что эти«рыгания и сморкания» были примерами тогдашнего злопыхательства.
Согласна, что как роль геополитического противовеса Россия похоже свое отыграла. Сейчас на эту роль, похоже, назначен Китай.
Но давайте, если не возражаете, немного насчет опричнины. Опричнину царь ввел после хитроумно разыгранной обиды: «все, я ухожу! Эти бояре с их недовольством меня совсем доконали!» После долгих уговоров он вернулся на царство и ввел опричнину. Хороший пример умно разыгранной провокации с определенной целью. Впрочем я не настаиваю.
Опричники (которых позже стали называть приставами) стали сопровождать английских купцов по стране. Они они обеспечивали охрану иностранцев в пути, выделяли им подводы (транспорт), помогали с питанием и ночлегом.
Но вот насчет точных якобы дат, связанных с царствованием Ивана Грозного. С этим тоже не все ясно. Я где- писала об этом подробно, но не смогла найти. Помог ИИ, подсказал «В статье «Ересь жидовствующих». Приведу для сокращения собственного печатания. Тем более что я делаю опечатки, а он нет.
Ася Крамер обращает внимание на поразительное дублирование сюжетов вокруг двух ключевых правителей — Ивана III (Великого) и его внука Ивана IV (Грозного). []
Она перечисляет странные совпадения:
У обоих Иванов старших сыновей звали Иванами Ивановичами.
Оба этих сына неожиданно умерли во цвете лет.
У обоих сыновей жен (невесток царя) звали Еленами (Елена Волошанка у Ивана III и Елена Шереметьева у Ивана IV).
Оба царя принимали Судебники с особой системой розыска («облихование»).
Ася Крамер пишет, что в народной молве обоих Иванов обвиняли в «снохачестве» — то есть в сексуальном домогательстве и принуждении к сожительству своих молодых невесток.
Наличие столь идентичных и скандальных обвинений в «снохачестве» в адрес обоих царей заставляет Асю Крамер задаться ироничным вопросом в духе альтернативной истории: «Тут поневоле задумаешься, а не были ли “3” и “4” одним и тем же человеком?» [
Если вам интересны другие исторические параллели из этой статьи или детали Новгородско-московской ереси, о которой пишет Ася Крамер, дайте знать — мы можем разобрать их подробнее
Хотел бы ещё спросить, существуют ли свидетельства (некрещенных) евреев, тайно или полулегально приезжавших в Россию в XVI — XVIII веках?
Александр Орфис
Хотел бы только добавить, что рассказ о казни несчастных терпил , осмелившихся съесть телятину, как минимум содержит правдивое зерно.
В допетровской России действительно существовал квазтрелигиозный запрет есть телятину — но не говядину вообще
———-
Да, конечно, и одна из претензий к Лжедмитрию заключалась в том, что он, нехристь, «телятину ел» (не от большого ума, — поросятина его, что ли, не устраивала…) Абсурд я усматриваю не в этом, а в «людоедских» фантазмах Петрея, писавшего лет через сорок после того, о чём он рассказывает.
Александр Орфис
Хотел бы ещё спросить, существуют ли свидетельства (некрещенных) евреев, тайно или полулегально приезжавших в Россию в XVI — XVIII веках?
———-
Собственно еврейских свидетельств я не знаю, но имеются документы о том, что, во всяком случае, в 17-м веке евреев — и не обязательно крещённых, — достаточно спокойно принимали в российское подданство. И после Смоленской войны, при Михаиле, и при Алексее Михайловиче. Вот хорошая статья: «. . . учинились под государевою высокою рукою»: списки в крестоприводных книгах литовских и белорусских евреев, присягнувших царю Алексею Михайловичу», Андрей Шпирт, сайт cyberleninka. Наверное, и раньше это было примерно так же, и нетерпимость к евреям носила скорее декларативный характер, — при том, что тон деклараций, конечно, обострился после истории с «жидовствующими».
Определённое число евреев попало, в ходе обеих войн, в московский плен, часть из них и приняла подданство. С евреями русские власти поступали точно так же, как с военнопленными других национальностей (в плане содержания, довольствия и т. д.). В 1654-1655 гг. этих пленников размещали под надзором — поначалу в основном в Новгороде и Казани, — потом часть евреев выкупили польские общины, некоторое же количество было сослано в Сибирь на поселение (так же, как поляки, литовцы, немцы и т. д.).
Есть любопытная статья на эту тему: «Роспись «жидов», отправленных из Новгорода в Казань в середине XVII в., Д. З. Фельдман. part_12.pdf
Что касается антисемитизма, он в Московии, разумеется, был, но на мой взгляд, не более «звериный», чем в большей части других стран, тем или иным образом соприкасавшихся с евреями. К ужасам Хмельничины (1648-1649 гг.) Россия не имела отношения. Во время же войны в тех областях, которые захватывались московскими воеводами, были (увы) репрессии — указы о высылке (по просьбе местного «коренного» населения), — но не погромы. Трагическое исключение – Могилёв; но К. Ю. Поклонский, по чьему приказу были убиты могилёвские евреи, — казацкий полковник, вскоре перешедший на сторону (и, кажется, родственник Ивана Выговского, который потом, будучи гетманом, тоже изменил Москве). По факту этого избиения русские власти пытались провести расследование, хотя довольно беспомощное и окончившееся ничем.
(см. на «Киберленинке» статью того же Фельдмана «Могилевский погром 1654 г. и религиозная политика русских властей в период русско-польской войны 1654–1667 гг.)
Сэм
… Даже в те давние времена, до раздела Польши, когда евреев в нём не было. В 1563 году Иван Грозный, захватив у Речи Посполитой Полоцк приказал всех евреев, и женщин и детей тоже, утопить в Западной Двине.
———-
К сожалению, да. Хотя Джованни Тедальди, один из информаторов иезуита Антонио Поссевино (см. прим. 135 к моему тексту) и отрицает массовую расправу, я в данном случае склонен верить Стрыйковскому (кн. 25; можно найти на том же сайте vostlit.info): «15 февраля московский [великий князь] овладел Полоцком, где татары порубили бернардинских монахов, а также перетопили в Двине всех жидов». И то же самое читаем в русских источниках. Псковская летопись ((П. С. Р. Л. IV, 314): «а которыя были в городе жили люди жидове, и князь великий велел их и с семьями в воду в речную вметати, и утопили их». Степенная книга: «в. князь… шед взять… град Полеск, и тамо живущих богоубийственных жидов (так, мерзавцы, и написали – А. М.) конечной пагубе предаде, и богомерских же латин и злейших иконоборец расплени и расточи» (II, 283). Так, видимо, и было. Не три тысячи, конечно (откуда бы их взяли? Больше нескольких тысяч населения в целом почти ни в одном городе, кроме самых крупных, тогда не насчитывалось), но триста – очень вероятно. И остаётся неясным, предложили им креститься или сразу убили. Вполне допускаю второе: слишком узнаваемый «почерк» Ивана Грозного.- тем более, что он и со своими так поступал…
Но это – не «русский эксклюзив», а одно из целой череды массовых убиений, которые творились в большей части европейских стран начиная с крестовых походов и перечень которых вам наверняка хорошо известен.
Продолжение (об указе Елизаветы Петровны и обо всём остальном) следует.
«Да, конечно, и одна из претензий к Лжедмитрию заключалась в том, что он, нехристь, «телятину ел» (не от большого ума, — поросятина его, что ли, не устраивала…) Абсурд я усматриваю не в этом, а в «людоедских» фантазмах Петрея, писавшего лет через сорок после того, о чём он рассказывает.»
Сочинение Петреуса как таковое я не читал.
Но вышеупомянутый Вами конкретный эпизод оттуда всё-таки считаю (как минимум) правдоподобным:
«Когда великий князь строил с башнями и раскатами город Орел, лежавший на литовской границе (Орёл строился для защиты от татар, но не в этом суть — А.М.), он до того изморил голодом рабочих и крестьян, что они принуждены были убить самого жирного между ними и так спаслись от голода. Другие же, которые не могли есть человечьего мяса, принуждены были с голода заколоть теленка. Узнав о том, великий князь велел евших телятину сжечь живьем и пепел бросить в реку, а евшие человечье мясо были прощены и избавлены от наказания. »
Вспомните про людоедство в блокадном Ленинграде — или (если верить Иосифу Флавию) в осажденном римлянами Иерусалиме.
Спорным (мягко говоря) является только комментарий Петреуса:
«Это потому, что москвитяне питают отвращение к телятине и есть ее для них гораздо грешнее, нежели человечье мясо (sic! — А.М.)»»
Можно ли сказать, что «есть говядину для индусов [всех индусов] гораздо грешнее чем человечье мясо»?!
Тут дело было скорее в психическом сосоянии «Ивана Грозного, прозванного за свою жестокость Васильевичем» (с)
Еще рекомендую монографию Сергея Орленко «Выходцы из Западной Европы в России XVII века: правовой статус и реальное положение»
Хотел бы только добавить, что рассказ о казни несчастных терпил , осмелившившихся съесть телятину, как минимум содержит правдивое зерно.
В допетровской России действительно существовал квазтрелигиозный запрет есть телятину — но не говядину вообще
https://cyrillitsa.ru/history/160802-telyatina-pochemu-ee-upotreblenie-v-pishh.html
Я (профессиональный историк Нового времени) с восхищением прочёл этот невероятный шедевр, а потому без колебания номинирую уважаемого Алекса Манфиша на звание «Автор года» в категории «нон-фикшн»
Пожалуйста зарегестрируйте, уважаемый Архивариус!
Александру Орфису
Огромное спасибо за столь лестный отзыв! Прямо слов нет…
Постараюсь несколько позже ответить и вам, и Сэму, — в том числе по всем дискуссионным моментам.
Буду рад снова «скрестить шпаги» с Вами, мой глубоко уважаемый оппонент 🙂
Такая чудесная Московия, а цари — так один другого лучшее. Хоть Ванька Грозный, хошь Петруха Первый, а Николай кровавый.. тьфу ты Второй, так вообще святой человек. Не зря же его теперь прославлен в лике святых! Ух, эти ж… проклятые погубили нашего Царя батюшку. Браво Алекс, так держать!
Алекс, а разве Польшу не притесняли?
Алекс, только честно, Вам нравится царская Россия?
Раздел Польши был частью обычной имперской экспансии, которую практиковали все достаточно сильные государства, — в том числе и сама Польша в отношении России, когда была в состоянии ( и в начале 17-го столетия, и при Пилсудском).
Царская Россия — империя как империя. К сожалению, под конец своей истории крайне антисемитская (и это одна из причин моей нелюбви ко всей этой искусственной «белогвардейской романтики» с поручиками Голицыными и т. д.). И ни институт кантонистов, ни двадцатипятилетняя солдатчина, ни крепостное право меня тоже не очаровывают. Но в стране была веками сложившаяся традиция жёстко авторитарного, «командно-административного» уклада, и я не уверен, что резкий переход к большей хотя бы формальной «свободе» на европейский лад не был бы ещё разрушительнее. Социальные эксперименты наказуемы… Тем более, что я сейчас ещё менее, чем когда-либо, вижу в либеральной демократии «панацею», даже относительную. Но это отдельная тема, и настолько объёмная, что в рамках ответа на комментарий я её развивать не возьмусь.
А в плане внешнеполитическом Российская империя была не преступнее и не «кровожаднее» других. И её континентальные захваты ( будь то Польша, Крым, Кавказ или среднеазиатские ханства) имели, надо отметить, всё же большее подобие геополитического смысла, чем, скажем, мексиканская авантюра Наполеона 3-го (да и в Крымскую войну зачем ему было ввязываться? Ради «престижа» около ста тысяч убитыми и ранеными…) или британские войны с бурами, зулусами, ашанти ( в Гане) и т. д.
И, если Кюстин пишет о ничтожной ценности человеческой жизни в России, то чеоез двенадцать лет после его поездки туда в его собственной прекрасной Франции помянутый Луи Наполеон устроил «реформу», а на деле переворот, в ходе которого ( декабрь 1851) были убиты на улицах сотни людей. Ради власти! И это страшнее, чем произошедшее в декабре 1825-го. Ибо Николай ( как бы к нему ни относиться), во-первых, не был инициатором (тут всё-таки попытка свержения законного правителя), во-вторых — тогда очень старались ( увы, не удалось) избежать кровопролития, в-третьих же — он, по крайней мере, сам подвергся физической опасности…
О декабре 1851 г. никто не написал лучше Гюго («Наполеон малый: история одного преступления»).
И тем не менее я лично, несмотря на всё это, очень люблю культуру и (хотя бы по книгам) историю этих великих европейских стран. Но и к России надо прилагать те же оценочные стандарты, что и ко всем остальным государствам и нациям. И к Московии, которая (как показано в моей работе) была, может быть, не рафинированно просвещённой, но вполне нормальной страной, не лишённой ни культуры, ни эстетического обаяния.
Не могу с Вами, уважаемый Алекс, согласиться и скопирую абзац из своей последней статьи про Антисемитизм и Антиизраизилизм:
Большую часть времени власть в Российском государстве, какое бы оно название не носило, была в той или иной степени антисемитской. Даже в те давние времена, до раздела Польши, когда евреев в нём не было. В 1563 году Иван Грозный, захватив у Речи Посполитой Полоцк приказал всех евреев, и женщин и детей тоже, утопить в Западной Двине.
Дочь Петра Первого, Елизавета Петровна в 1742 году издала указ:
«Из всей нашей Империи, из городов, сел и деревень всех мужеского и женского пола жидов, какого бы кто звания и достоинства ни был, со всем их имением, немедленно выслать за границу и впредь их ни под каким видом в нашу Империю ни для чего не впускать, разве кто из них захочет быть в христианской вере греческого исповедания»,
а на ходатайстве, несмотря на этот указ, разрешить временный въезд еврейским купцам, что принесёт большую выгоду, наложила резолюцию: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли».
Проще назвать периоды, когда власть антисемитской назвать нельзя — царствование Александра II и время от Февральской революции и до второй половины ВОВ, где-то до 1943 года.
У Вас есть что возразить по приведённым фактам?
Сто же касается Польши, то как можно объяснить, что два восстания разразились именно в её оккупированной РИ части?
Что касается Польши
Про звериный (религиозный) антисемитизм в допетровской, петровской и постпетровской России я с Вами совершенно согласен, но в статье уважаемого Алекса Манфиша речь идёт о совершенно другом.
Уважаемый профессиональный историк Нового времени, позвольте мне, историку-любителю, задать вопрос: о чём «совершенно другом»? Алекс написал «под конец своей истории крайне антисемитская», я привёл факты времён Ивана IV, а мог бы вспомнить и о жидовствующих Ивана III. Правда в те времена евреям мало где хорошо было, если только может в Польше. Но разница в том, что в Европе Эпоха Просвещения еврейскую жизнь изменила, а в России евреям пришлось ждать Февраля 1917 года.
И если я правильно понял автора, то он считает, что разницы никакой не было и всюду было одинаково плохо. И это касается не только евреев.
А я с ним не согласен.
Уважаемый историк-любитель!
Я номинировал не автокомментарий Алекса Манфиша, а его статью, тема которой (как я уже написал) «совершенно другая».
Уважаемый Сэм!
В Вашей полемике с автором данного исследования я на Вашей стороне, хотя считаю, что Вы были бы убедительнее, если бы обратились к более глубоким причинам негативного восприятия и изображения западноевропейцами современной им Московии и развития тех же тенденций в описании уже императорской России позднейшими европейскими авторами (включая того же А. Кюстина). Дело в том, что ни в допетровской Московии, ни в наследовавшей ей империи не было ничего подобного существовавшим в западноевропейских монархиях форм государственной власти и общественных организаций. В России даже в конце 17-го – начале 18-го вв. не было ни «сословий», ни «абсолютизма», а были лишь «служивые люди» и «самодержавие». Причем не только простой народ, но и те же служивые, относительно грамотные люди были насквозь проникнуты сознанием “…неизменности самодержавия как института, неподвластного человеческим законам. Этот постулат был главным и основным при подходе ко всем действиям самодержца. Самодержец подчинялся только законам Бога” (Евгений Анисимов. Самодержец в системе государственной власти). Царская власть была для них иномирна, напрямую связана с Богом и не могла никем оспариваться. Кр. того, для русского человека уже к началу XYII в. «…характерно не столько пренебрежение к чужим различиям, сколько страх перед многоликим врагом, принимавшим облик “латин”, “жидов”, “калвин”, “армян”. Все они расценивались как однородная иноверная сила, идущая от дьявола и стремящаяся погубить истинную церковь» (Т. А. Опарина. Русский человек XYII века. Выбор веры).
Такому отношению к «другим» способствовало также отсутствие догмата о чистилище в русском православии. Это влияло на чисто манихейское восприятие мира, в котором есть только абсолютное добро и абсолютное зло. В то время как на Западе появление идеи третьего, промежуточного «места» (чистилища) давало европейцу надежду, а главное, определенную долю личной ответственности. Судьба человека переставала быть строго бинарной (черное или белое, рай или ад). В Московии же обычные для западного общества компромиссы воспринимались как грех или предательство.
Критиковать и осуждать европейских авторов за предвзятое, несправедливое описание того, что они увидели, и тех, с кем общались в Московии и Российской империи, все равно, что критиковать свифтовского Гулливера за якобы предвзятое изображение лилипутской монархии.
Николай Овсянников — Сэму
… в допетровской Московии, ни в наследовавшей ей империи не было ничего подобного существовавшим в западноевропейских монархиях форм государственной власти и общественных организаций. В России даже в конце 17-го – начале 18-го вв. не было ни «сословий», ни «абсолютизма», а были лишь «служивые люди» и «самодержавие». Причем не только простой народ, но и те же служивые, относительно грамотные люди были насквозь проникнуты сознанием “…неизменности самодержавия как института, неподвластного человеческим законам.
———-
(А. М.) Во-первых, не «служивые», а служилые; во-вторых -так и называлось одно из сословий (которые ещё как были и которые в свою очередь подразделялись на чины). Служилые люди – это военные и чиновники. Кроме них, были тяглые, платившие подать (жившие крестьянским трудом или ремеслом) и ещё группы, названия которых то и дело менялись. Ну, и, конечно, духовенство. Институт земских соборов именно на представительстве сословий и основывался, причём в важнейших случаях (при избрании Романовых, например) участвовали и тяглые люди, — все категории, кроме крепостных. Принцип же «неизменности самодержавия» действительно восходил к восприятию царской власти как священной («помазанник Божий»), но так же точно было и на Западе в наследственных монархиях. Причём, надо сказать, это упрочивало государственную структуру, тогда как Польша, где короли были выборными, в 18-м веке фактически развалилась сама.
Если что-то критиковалось иностранцами и в самом деле справедливо (кроме отсутствия развитой системы образования), то не самодержавие как таковое, а крайне малая степень свободы отдельного человека, государственный сверхконтроль, который сковывал личную инициативу, зачастую не давая людям (в том числе занимавшим начальственные должности) принимать самостоятельные решения. Разумеется, при таком положении вещей чувство личной ответственности воспитывается в людях меньше. Это и было реальным, — и основным, — пороком российской системы управления (не только в Московии, но и позже, если вспомнить конфликт Румянцева и Суворова из-за «самовольного» захвата крепости Туртукай, — при том, что Румянцев был очень дельным военачальником).
Кр. того, для русского человека уже к началу XYII в. «…характерно не столько пренебрежение к чужим различиям, сколько страх перед многоликим врагом, принимавшим облик “латин”, “жидов”, “калвин”, “армян”. Все они расценивались как однородная иноверная сила, идущая от дьявола
———-
(А. М. ) Ничего подобного. Иноверцы, во первых, различались (к представителям христианских конфессий отношение, – включая регламент посольских церемоний, — было иным, нежели к мусульманам); во-вторых, в католической Испании ВСЕХ нехристиан изгнали ещё раньше, чем в России установился жёсткий подход к допущению в страну неправославных на постоянное жительство. И опасаться евреев (как бы это ни оценивать) в Московии начали, по крайней мере, после реально имевшего место религиозного брожения, а не из пустого фанатизма.
———-
Такому отношению к «другим» способствовало также отсутствие догмата о чистилище в русском православии. Это влияло на чисто манихейское восприятие мира, в котором есть только абсолютное добро и абсолютное зло. В то время как на Западе появление идеи третьего, промежуточного «места» (чистилища) давало европейцу надежду, а главное, определенную долю личной ответственности.
———-
(А. М.) Принцип исключительно личной ответственности за спасение души (я, кстати, об этом пишу в своей работе) бытует только у протестантов, чистилища не признающих. Католическая же церковь и этой зацепкой (умеренно нагрешишь – чистилищем отделаешься), и тем более введением индульгенций, ещё более, чем православная со всеми своими панихидами и церковными вкладами, позволяла людям полагаться на «соборную благодать», которая может искупить грешника. Манихейство тут ни при чём: манихейский дуализм трактует зло в качестве самостоятельного и извечного начала, равного по силе Богу, т. е. началу светлому. Все же христианские конфессии, включая православие, — монистичны (всё – даже сатана, — создано Богом), сколь бы ни было это проблемно в нравственно-философском плане.
Основная же «ахиллесова пята» православной церкви по сравнению с католической – её крайняя ригидность, замкнутость на собственной догматике, без малейшего побуждения изучить специфику чужих конфессий, — пусть бы даже в миссионерских целях, как было у иезуитов…
———
Критиковать и осуждать европейских авторов за предвзятое, несправедливое описание того, что они увидели, и тех, с кем общались в Московии и Российской империи, все равно, что критиковать свифтовского Гулливера за якобы предвзятое изображение лилипутской монархии.
———-
(А. М.) Цель моего исследования – не «критиковать» тех или иных авторов, а показать, что негативное отношение к стране у европейцев совершенно не «преобладало»; и я не утверждаю это голословно, а цитирую очень много самого разнообразного «позитива», причём не повторяющихся штампов, а самостоятельных высказываний не связанных друг с другом людей. И основной оценочный аспект, который я рассматриваю, — не система управления или уровень просвещённости (ни то, ни другое, конечно, совершенно справедливо восторга не вызывало, почему и потребовались реформы), а нравственно-эстетический, цивилизационный в широком смысле слова облик страны и народа. И с этим, мы видим, всё было нормально.
P. S. Хоть это и не в тему, но Свифт некоторые лилипутские законы как раз одобряет (по тону видно). Например, смертную казнь за обман доверия (см. «Проклят, кто слепого сбивает с пути» — Втор. 27, 18)
Асе Крамер
Я не думаю, что Россия обречена на роль «противовеса». Она не была (не стала) частью европейского культурного «соцветия» задолго до Батыя, по конфессиональной причине и успела исторически созреть и повзрослеть (я не отношусь всерьёз к байкам о «молодом народе», он не «моложе» западных и истоки имеет те же) в качестве обособленной страны. Но вошла в европейский космос довольно основательно и могла бы в нём пребывать, если бы (на мой взгляд) не два культурологических препятствия. Первое — не до конца изжитый комплекс (кажущейся) культурно-исторической несостоятельности, некое так и не преодолённое до конца «недоверие» к «Западу» («мы никогда не станем для них полностью своими, равнозначными»). Отсюда — поиск «иной причастности», от наивного славянофильства до пресловутых и одиозных «евразийских» идей. Второе — то, что Запад (взятый собирательно), со своей стороны, действительно не рассматривал Россию как пусть даже очень своеобразную, но первостепенно важную для европейского мира страну, вложившую в копилку европейской цивилизацию не меньше любой иной из великих наций. То есть как бы принимал, но на «вторые роли» (знай своё место), — косвенно толкая на вздорный путь антагонизма. Это если говорить только о психологии, а не о геополитике, в которой я не силён…
Пустогарова я смотрел мельком и даже когда-то — и именно вам, — писал, что я думаю о его книгах (не припоминаю, где, и лень искать)… Типичная «сенсационная» псевдоистория. Насчёт летописей: знает ли он, например, что русские летописные источники использовал ещё Длугош — в 15-м веке, до Герберштейна (см. «Анналы или хроники славного королевства Польши», особенно первые три книги, — можно читать на том самом сайте vostlit.info)? И знает ли, насколько повлияли ранние летописные тексты на литературу 12-го-13-го столетий? Герберштейн, впрочем, взял свои сведения не из ПВЛ, а из неких подготовительных текстов, на основе которых создавался именно в тот период Никоновский свод: это явствует из написания некоторых имён собственных. И, может быть, из «Сказания о князьях Владимирских», — оттуда он, возможно, взял «Гостомысла» (хотя не ручаюсь, — не все источники, которые тогда читались, дошли до нас…) Что же касается опричнины и англичан, — нечто подобное писали и раньше Пустогарова. Кажется, Александр Эткинд («Внутренняя колонизация») Но история учреждения опричнины столь давно и хорошо известна и изучена, что об этом, опять же, лень распространяться. А торговые (и все прочие) пути и так контролировались предельно, без всяких специальных контингентов (например, маршрут посольского следования, — об этом как раз иностранцы пишут). И ничего от царя не могли англичане «требовать»: они зависели от него больше, чем он о них, — через Россию лежал удобный путь по суше в восточные страны… А военные поставки Московии, конечно, были на руку, но русские могли обойтись и без них, — у Ивана Грозного ещё в середине 16-го столетия была «прекрасная артиллерия», как замечает один из тех англичан, что были у него на пиру, описывая великолепное зрелище стрельбы из пушек… Впрочем, вы до этих цитат, наверное, не дошли («… я вас потерял…»), а основные позитивные отзывы у меня там во второй половине текста.
Спасибо автору
И было бы интерено узнать его мнение о широко известной книге Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году»
https://flibusta.is/b/610336
Автор назвал ее «пресловутой». Вам недостаточно?
Сэму
Я думаю, что книга де Кюстина — очень хорошо, утончённым литературным языком написанная пустышка (ну, положим, кроме семейной истории вначале). Он заранее держал в уме некий «шаблон», под который подстраивал своё описание всего, что успел увидеть. И шаблон этот — не им создан, он уже бытовал. Людям (в частности и западноевропейским) психологически очень нужен образ, условно выражаясь, «устрашающего антагониста». Поскольку турок уже не боялись, как, допустим, в 16-17 вв. на эту роль теперь подходили русские, — тем более, что уже и в Париже отметились, и Польшу притесняют… Кюстин использует два реальных и непреложных факта. Первое: российское самодержавие имело определённые черты азиатского деспотизма. Второе: русские начиная с конца 17-го столетия немало заимствовали из Европы. Дело, однако, в том, что он эти два факта абсолютизирует, в его изложении именно они и только они определяют характер и динамику русской жизни и русской психологии.
Кстати, подобным образом оценивали эту книгу ещё тогда люди очень серьёзные. И не только, скажем, Жуковский и Вяземский (они, допустим, при всём уважении, русские, им, допустим, обидно стало), но и Проспер Мериме. Он писал, что Кюстин высказывается очень поверхностно, не будучи основательно знаком со страной. Я не могу, к сожалению, дать ссылку, но это надо искать в его письмах к В. И. Дубенской (в замужестве де Лагрене). Может быть, в полном собрании сочинений можно найти, но его у меня нет…
Алекс Манфиш — 2026-08-30 14:13:24(36) … Я думаю, что книга де Кюстина — очень хорошо, утончённым литературным языком написанная пустышка…
—-
Уважаемый Алекс Манфиш, даже из Вашего замечания понятно, что не может быть уже «пустышкой» текст, написанный «очень хорошо, утончённым литературным языком».
Существуют разные мнения о книге Кюстина. Один из крупнейший американский специалистов по России и СССР Джордж Кеннан (Кеннан Дж. Ф. Маркиз де Кюстин и его «Россия в 1839 году» https://flibusta.is/b/361880/read ) высоко оценивал историко-политическую проницательность Кюстина. Он постоянно рассматривает Кюстина на фоне других западных наблюдателей России. Именно благодаря Кеннану в англоязычной литературе утвердилось представление о Кюстине как своего рода «Токвиле России» — «Russia in 1839» стоит рядом с «Democracy in America» как выдающийся анализ общества, увиденного иностранным наблюдателем.
Высказывались о книге и профессиональные советологи. После Второй мировой войны бывший посол США в СССР Walter Bedell Smith характеризовал наблюдения Кюстина как настолько проницательные и долговечные, что книгу можно считать едва ли не лучшим исследованием уже Советского Союза, хотя написана она была в 1843 году. Позже Збигнев Бжезинский писал: «Ни один советолог ещё не превзошёл проницательности де Кюстина…»
Цитателъ
Уважаемый Алекс Манфиш, даже из Вашего замечания понятно, что не может быть уже «пустышкой» текст, написанный «очень хорошо, утончённым литературным языком»…
… Збигнев Бжезинский писал: «Ни один советолог ещё не превзошёл проницательности де Кюстина…»
———-
Ну хорошо, выскажусь и об этом. В художественном смысле книга Кюстина очень красиво написана, он был талантливым и образованным человеком. Но решительно никаких новых «горизонтов» написанное им не открывает. Например, у Гюго («Отверженные») читаем развёрнутое описание Ватерлоо, уже тогда многократно проанализированного и разобранного по косточкам. Но Гюго настолько гениален, что даже его многостраничные отступления можно многократно и с удовольствием перечитывать…
Кюстин же красиво и порой афористично (чем-то напоминает он мне в этом Франсуа де Ларошфуко) излагает в основном давно ставшие общим местом клише. Он, уже въезжая в Россию, знал о крайнем дефиците личной свободы в этой стране и о столь же крайне централизованной вертикали власти. Тем более, что об этом за три века до него писал Сигизмунд Герберштейн (которого маркиз честно упоминает); а за два с половиной века — Джильс Флетчер («О государстве Русском»). Да, конечно, очень красочно рассказывает он «допрос с пристрастием» о целях приезда в страну (в Кронштадте — письмо 8), но, в конце концов, ещё в начале 17-го наёмный капитан Жак Маржерет писал: «… эта нация — самая подозрительная и недоверчивая в мире». Ибо и тогда никого не впущали и не выпущали, коли не по государеву делу… И, конечно, держал Кюстин в уме также образ «диких северных пространств»; и как же было ему не держать, если ещё Наполеон перед походом в Россию заявил: «Цивилизация отвергает этих обитателей севера».
Далее, основные мотивы того, что пишет Кюстин, звучат в том числе с подачи князя П. Б. Козловского, плывшего с ним в Россию на одном пароходе. См. письмо 5 – там подробно излагаются диалоги с князем, который вещает о том, что, дескать, когда Европа созидала культуру, рыцарство, свободу, «мы» томились под монгольским игом…
[и… просто не могу не процитировать сей княжеский перл: «… на Западе в это время короли и их знатнейшие вассалы соревновались в великодушии, даруя народам свободу…» (это кто «соревновался»-то, прости Господи, — Эдуард 3-й Плантагенет, на Шотландию ходивший и начавший Столетнюю войну, или, может, Людовик 11-й? – А. М.)]
И по историческим меркам, если послушать князя, «мы», дескать отстали: «… к славянам, в ту пору ведшим совсем дикое существование, своих вождей, которые стали княжить в Новгороде Великом и Киеве под именем варягов; эти чужеземные герои, явившиеся в сопровождении немногочисленного войска, стали первыми русскими князьями…» И, противореча сам себе, Козловский вскоре говорит: «… После нашествия монголов славяне, до того один из свободнейших народов мира, попали в рабство сначала к завоевателям, а затем к своим собственным князьям. (Так «свободнейшие» или «дикие»?)
[На самом деле это «отставание по фазе» — чистейший миф. Единое централизованное Русское (Московское) государство сформировалось тогда же, когда и основные европейские: Англия (воцарение Тюдоров), Франция (упомянутый Людовик 11-й), Испания (объединение Кастилии и Арагона). И в большей части европейских стран прочная государственность точно так же создавалась не «фоновыми» этносами (галло-римлянами, иберо-римлянами и т. д.), а энергичными и предприимчивыми пришельцами: франками, готами, лангобардами, англами-саксами, а затем дано-и франко-норманнами…). А почвенных «этносов-монолитов» почти нигде (кроме Скандинавии и Ирландии) после «великого переселения народов» не было и не могло быть. Точно так же «славянские племена» (и, соответственно, праславяне) – миф, закрепившийся отчасти под влиянием библеизированного сказания ПВЛ («… по родам своим…»). Там тоже был всмятку потрёпанный тем самым переселением народов и другими историческими коллизиями (готы и в Приднепровье отметились во 3-м – 4-м веках) многокомпонентный (и потому предыстории своей, подобно многим другим, не помнивший) этнос. При этом, кажется, гораздо раньше, чем принято считать, «первично христианизированный». Но об этом я не стал бы сейчас дискутировать; если кто заинтересуется, вот ссылка на мою лекцию на семинаре «Семи искусств, 19.10.22: Семинар «Семь искусств». Алекс Манфиш: Религиозный аспект культурной предыстории России]
И ещё можно немало можно найти в тексте Кюстина моментов, навеянных беседами с Козловским.
Наконец, очень многое перекликается с Мицкевичем («Отрывок» о России из поэмы «Дзяды): «…Но дайте срок, француз, германец, бритт, когда начнут вас потчевать кнутами…» и т. д. о мрачном и деспотическом северном колоссе… И ли «… Рим создан человеческой рукою, Венеция богами создана, но каждый согласился бы со мною, что Петербург построил сатана…» (насчёт «каждый» тут передержка, Пушкин, скажем, не «согласился» — А. М.) Не знаю, правда, читал ли маркиз Мицкевича, но, может быть, и да (не исключено, что перевели на французский, — тема Польши тогда гремела.
И в этой связи – о Бжезинском. Он, конечно, был очень умным человеком, и «Великая шахматная доска» — хорошая книга. Но он, как все люди, имел право на свои национальные сентименты, и не расположила ли его к книге Кюстина отчасти именно эта её идейная схожесть с поэмой Мицкевича?..
Уважаемый Алекс, Ваше отношение к «доисторической родине» вполне понятно, широко распространено среди евреев, уехавших из неё (посмотрите на комментарии Маркса) и ничего, кроме уважения и понимания не заслуживает.
Но при этом ИМХО оно лишает Вас элементарной объективности игнорированием общеизвестных фактов. К примеру, общеизвестен факт, что в начале XVII века, царь Борис Годунов направил 18 молодых дворян на учёбу в тогда «находящуюся в той же фазе» Европу. Ни один из них не вернулся. Вам ничего этот факт не говорит? Как и тот факт, что Ваш пример с оценкой Бальзаком книги Кюстина оказался не совсем корректным?
Сэм
Уважаемый Алекс, Ваше отношение к «доисторической родине» вполне понятно, широко распространено среди евреев, уехавших из неё (посмотрите на комментарии Маркса) и ничего, кроме уважения и понимания не заслуживает.
Но при этом ИМХО оно лишает Вас элементарной объективности игнорированием общеизвестных фактов. К примеру, общеизвестен факт, что в начале XVII века, царь Борис Годунов направил 18 молодых дворян на учёбу в тогда «находящуюся в той же фазе» Европу. Ни один из них не вернулся. Вам ничего этот факт не говорит?
Как и тот факт, что Ваш пример с оценкой Бальзаком книги Кюстина оказался не совсем корректным?
———
Я этот факт прекрасно знаю и совершенно не «игнорирую», но он отражает скорее ту ситуацию, в которой оказались эти юноши. Они были посланы в Европу на несколько лет, в России тем временем началась Смута, возвращаться туда в те почти десять лет было бы даже небезопасно при непрестанных переменах власти. И было ли им к кому возвращаться? Я не знаю, поскольку не изучал их биографии, но думаю, что на столь долгий срок не стали бы отправлять ребят, у которых живы родители… А потом они (те о ком имеются сведения) попросту привыкли. Никто из нас не знает на своём опыте, что такое оказаться одному (не в миллионном «потоке») среди чужеязычных и чужекультурных людей, — и без смартфона, на котором можно набирать родные и знакомые номера… За десять с лишним лет единственной возможностью жить по-нормальному стала для них акклиматизация в новой среде (ср. Иосиф в Египте). И четверо «английских» учеников стали вполне успешными людьми (один – даже англиканским пастором). А адаптировавшись, зачем и куда было бы им уезжать от налаженной жизни? Кстати, успешность этих четверых как раз косвенно хорошо характеризует страну их рождения. Они оказались в Англии в полувзрослом уже состоянии, а основные параметры личности (в том числе способность к обучению сколько-нибудь сложным дисциплинам) формируются ещё в детстве. Получается, что цивилизационный разрыв был всё-таки небольшим.
И не будем путать «фазу» с уровнем просвещённости. Люди, один из которых защитил докторскую, а другой окончил восемь классов, могут быть ровесниками.
А откуда следует, что мой пример с Бальзаком «не совсем корректен»? Бальзак нисколько не глупее Кеннана или Бжезинского, и к тому же он был в России тех времён, — в том числе в Петербурге. Причём находился под полицейским колпаком по указу Николая Палыча (об этом легко найти материалы). И тем не менее…
А моё отношение к «личной и семейной», скажем так, родине я считаю вполне естественным и, пожалуй, даже объективным (насколько объективность вообще доступна человеку…) Далеко не всё в её истории вызывает восторг (так же, как, впрочем, и в истории любой другой страны), но причастность к ней (память – опять же, личная и семейная, — язык, культура) — часть нашей идентичности, и хаять её – себя не уважать.
Алекс Манфиш — 2026-09-03 10:09:46(307)
—-
Уважаемый Алекс Манфиш, моё замечание вызвало слово «пустышка», по-моему неискушённому мнению, по меньшей мере, не совсем верное. Это выдающееся художественно-публицистическое произведение, скажу — шедевр, дающий наиболее широкое и афористически жёсткое обобщение всей системы Российской империи, и заставляющий спорить уже 180 лет даже нас. И дело не во вторичности упоминаемых фактов других авторов и в очевидной субъективности всего «художественного и дневникового», а в «результатном влиянии» на других и на нас.
Например, на почти всем известных авторов:
Джордж Кеннан (George Kennan, 1845–1924) 1865–67; 1885–86 , Siberia and the Exile System (1891) — значительно подробнo и документальнo показал репрессивную систему.
Джордж Ф. Кеннан (George F. Kennan, 1904–2005) СССР с 1930-х; дипломат в Москве. мемуары, статьи; позднее The Marquis de Custine and His Russia in 1839. — считал некоторые Кюстина наблюдения почти пророческими для СССР.
BTW, Джордж Фрост Кеннан(1904—2005) внучатый племянник Джорджа Кеннана(1845—1924)
Эмиль Джозеф Диллон (E. J. Dillon) — жил в России много лет, с 1870-х Russian Characteristics (1892). В некоторых характеристиках русской общественной и государственной жизни столь же или даже более жёсток чем Кюстин, но гораздо лучше знал страну.
Андре Жид СССР, 1936 — Retour de l’U.R.S.S. (1936), Retouches… (1937) — В отношении советской системы (это уже другая эпоха!) выводы в конечном счёте радикальнее Кюстина.
Были и другие — путешественники и «не-» по России, читавшие Кюстина и отразившие в своих текстах в некоторой степени, скажем, схожее отсутствие «большой любви» к «российской системе» или даже неприязнь к ней (точнее — «a lack of love, but not hatred»):
— Charles Frederick Henningsen (англичанин/датчанин, 1815–1877) Россия, 1840-е; Revelations of Russia (1844)
— Eduard Jerrmann (немец, 1798–1859) несколько лет в Петербурге; Pictures from St. Petersburg: Its People… (1851/1855)
— Henry Sutherland Edwards (британец, 1828–1906) — жил/работал в России; The Russians at Home (1861), The Polish Captivity (1863)
— Augustus J. C. Hare (Британия, 1834–1903) — 1870-е; Studies in Russia (1885)
Интересна и история начала борьбы царизма с книгой Кюстина.
Книга Астольфа де Кюстина «La Russie en 1839» («Россия в 1839 году») впервые была опубликована в Париже в 1843 году. Причём успех был настолько быстрым, что первое четырёхтомное издание было распродано, и уже в том же 1843 году появилось второе издание. А уже в письме к Эвелине Ганской от 24 апреля 1844 года Бальзак пишет: «В Париж приехал г-н Греч, и парижские поляки сыграли с ним такую штуку: от его имени разнесли по всем домам, где он побывал, визитные карточки с титулом: «Главный шпион России». Он написал брошюры против г-на де Кюстина.»
BTW, в этом же письме Бальзак «советует» российскому правительству «купить» общественное мнение: «Это просто отчаяние для Петербурга! Решительно, Колоссу следовало бы наконец завести в Париже русскую газету.». Сегодня «умудрённая Бальзаком» Рашизия делает это повсеместно.
«Главный шпион России» — это тот самый Николай Иванович Греч (1787—1867), русский писатель, издатель,… в доме которого по «четвергам» бывал и Пушкин. А сама брошюра Греча бесплатно доступна на Гугле: Examen de l’ouvrage de M. le marquis de Custine intitulé La Russie en 1839. Nikolaĭ Grech. https://books.google.com/books/about/Examen_de_l_ouvrage_de_M_le_marquis_de_C.html?id=3r-RjovsQ8AC
Хоть содержание и не очень интересно, для общего представления «поцетирую» немного:
«… Из самых противоречивых вещей и фактов автор выводит совершенно одинаковые заключения, с единственной целью очернить, унизить и оскорбить Россию и русское правительство… сочинение г-на де Кюстина не возбудило в Париже сильного интереса и, несмотря на свою внушительную толщину, очень скоро затерялось в водовороте эфемерных публикаций… если бы один маркиз сломал себе шею, Европа стала бы богаче одной литературной репутацией и имела бы одной плохой книгой меньше… … делает величайшую честь нашему монарху и одновременно доказывает независимость правосудия в России«
«Малюсенькое» дополнение. Уважаемый, косвенное приписывание Кюстину вину за действия Луи Наполеона (в одном из Ваших замечаний выше) выглядит не совсем логично и сходно с избитым пропагандистским упрёком «А у вас за то н….. вешают!» Да, и не видно чтобы после 1852 года Кюстин писал книги в защиту Империи или панегирики Наполеону III, или политически участвовал в режиме…
С интересом стала читать очерк ув.Манфиша. Как и у него, мое врожденное чувство справедливости болезненно реагирует на преднамеренные оскорбления типа «русня» и вбросы сомнительной, якобы исторической информации. Но для меня текст оказался бесконечно длинным, все время как бы вступление к вступлению. И потом пошло много «исторических» цитат о том как рыгают и сморкаются. Тут вы меня потеряли.
Но по теме много интересного. Хорошая аналитика, попытки понять почему, начиная с Московии, именно такая роль отведена дальнему востоку Европы, Руси.
И с Московии ли? Или родовая травма началась еще со времен Чингисхана с его похода на Европу. Поход был? Или не был?
Многое я хотела бы обсудить, но мне кажется актуальным (в наше время, особенно) взгляд, что исторически, (читай: по не понятным до конца причинам: «так природа захотела», «география распорядилась», «не все факты далекого прошлого известны») но Россия должна выступать противовесом на мировых весах. И чем эти весы равновеснее — тем спокойнее. Вы согласны?
Хочу сделать несколько своих инф.вбросов 🙂
Первая — про опричников. С интересом прочла у Андрея Пустовгарова что опричные войска появились по требованию английской торговой корпорации для охраны их представителей. (Английская торговая корпорация в Московии — это что-то вроде вест индской компании позже) По крайней мере ни одного случая агрессивного поведения по отношению к английским торговцам (название условное, в ряде случаев они выступали как колониальные собиратели нужных им товаров) не зафиксировано. Иван Грозный переписывался c английской королевой королевой и даже упрекал её в не самостоятельности). Второе — тоже у него. Не барон Герберштейн использовал летописи, а наоборот первые раз сюжеты появились у него, а потом уже… Черт знает что!
Этот текст — публицистика в жанре «контрпропаганды». В таком же стиле можно было бы рассматривать «карикатуры» и «пасквили» о современной России. И свидетельства, и свидетелей всегда можно найти на любой вкус.
То есть это — пособие для начинающих пророссийских политологов. Тем, кому нужно знание, а не пропаганда, нужно читать «Переписку Грозного с Курбским» и иметь желание понять, а не «давать отпор».