Дочка дрожала. Лина обняла её, прижала к себе и попыталась успокоить, обычно девочка льнула к ней и обнимала в ответ, теперь же она стояла безучастно и глядела в сторону, как будто мамы рядом не было.
БЕЛАЯ СОБАКА
Каждое утро под окнами горланили чайки.
— О чём они спорят? — спросила дочка.
— Делят добычу, — предположила Лина, — мелкую рыбку, забытую булку.
— Чайки жадные?
— Они голодные, а голод притупляет другие чувства.
Снимали однокомнатные апартаменты на третьем этаже кремовой виллы с зелёными ставнями. Виллу окружал сад. У стен его, увитых плющом и диким виноградом, примостились кактусы и агавы, их было множество, разных сортов и некоторые даже цвели. Резеда и душистый горошек уже тоже цвели, на юге их сезон начинался несколько раньше, уже в мае.
Безусловной королевой сада была высокая старая секвойя с куполообразной кроной и жилистой корой. Под своими ветвями, горизонтально растущими во всех направлениях, она давала приют причудливо извивающимся пиниям, гранату и инжиру.
Завтракать можно было прямо в саду, в беседке за круглым деревянным столом, но туда по утрам спускались и другие обитатели виллы: мама с дочкой, соскучившись по спокойному общению, недостающему обеим в будние дни, уходили в булочную на маленькой рыночной площади.
Идти надо было минут пять, в этом дремлющем городке, в стороне от шумной суетливой Ниццы, всё было близко.
Их путь лежал вдоль улицы, усаженной кипарисами и пальмами: в ранние утренние часы, она была почти безлюдна, только хозяйка соседней виллы возилась в палисаднике да чайки парили над верхушками деревьев, суетясь и гортанно перекрикиваясь. Иногда им встречалась рыжая кошка — вероятно она по утрам «гуляла сама по себе»
Иногда следом на прогулку выходил сосед по вилле — пожилой господин в соломенной шляпе с тростью. Когда не спится, доверительно сообщил в одно утро сосед, он встаёт на рассвете и идёт к морю. С собой у него вчерашняя булочка, если угостить птиц, они летят следом, в их компании веселее.
На перекрёстке сосед сворачивал к пляжу, мама с дочкой шли дальше, к площади, весело болтая и наслаждаясь ароматами хвои и моря. В свои одиннадцать дочка всё ещё охотно шла с мамой за руку.
Булочная открывалась в половине седьмого. Хозяйка продавала здесь собственноручно испечённые круассаны и бриоши. Желающим позавтракать она предлагала горячий шоколад и кофе с молоком. Перед входом в булочную стояли небольшой столик и скамеечка, там Лина с дочкой и располагались по утрам.
Сидя за завтраком, наблюдали, как площадь просыпается после недолгого летнего сна. В рыбную лавку в машине-холодильнике завозили осьминогов, кальмаров, свежие мидии и устрицы, в цветочный магазинчик хозяин привозил на мотороллере букеты мимозы, орхидеи, бегонии и множество других цветов, названия которых они не знали.
Уже в первый день решили украсить апартамент и купили у цветочника небольшую белую орхидею и букет мимозы, а он показал им мимозу-недотрогу, чьи листья, похожие на перья диковинных птиц, сворачиваются от прикосновения.
Хозяин ресторанчика «У Маман» с утра расставлял столы и накрывал их скатёрками в белую и красную клетку. У него обычно ужинали.
Тут научились есть козий сыр. Хозяин сервировал его с мёдом и орехами — оказалось невероятно вкусно. А вот от кролика в розмарине, фирменном блюде Маман, отказались — дочка обожала кроликов и зайчиков всех мастей и не допускала мысли о том, что их можно есть.
В лавке, где продавались все виды изделий из лаванды, купили пакетики лавандового чая, по вечерам пили его, сидя на террасе, и наблюдая, как в сад приходит ночь.
Дочь во всём была солидарна с Линой. По обоюдному согласию вставали почти что на рассвете, аккуратно застилали постель и умывались прохладной водой.
Обратно с пляжа возвращались рано, посмеиваясь над сонными встречными, только направляющимися туда.
Вернувшись, смывали с себя песок и морскую соль. Лина расчёсывала длинные каштановые локоны дочери и любовалась золотистым оттенком, постепенно появляющимся на них от солнца и воды.
Это были чудесные дни, полные света и покоя. Только один, незначительный, казалось бы, эпизод огорчил Лину. Сама не зная почему, почувствовала она тоску после очередной утренней беседы с соседом.
Встретились рано утром, во время прогулки. Он кормил чаек. В ожидании крошек, птицы нетерпеливо кружили над ним и дождавшись, стремительно бросались вниз, ругаясь на все лады.
— Всё как у людей, — со вздохом констатировал старик, не отводя взгляда от своих питомиц — вот только родительские гнёзда покидают они раньше, как только оперятся и научатся летать сами. Они ведь никогда не возвращаются назад, так? Или вы слышали, что некоторые из них возвращаются?
Лина молчала в растерянности.
— А ведь это мудрые законы природы. Так ли всё мудро на самом деле? Или мы не понимаем чего? — сосед улыбнулся, обнажив два ряда безупречных вставных зубов — быть может, это птицы-родители не хотят хлопот себе под старость: вырос — лети, а то и повзрослевшие птенцы не желают заморачиваться, так проще, ни тебе обязательств перед предками, ни проблем поколений. Нет, природа не делает ошибок, и всё же по утрам бывает одиноко! Але-оп, подруги, следуйте за господином — старик подкинул птицам очередную порцию и двинулся дальше к пляжу.
Лина никогда не задумывалась, почему птенцы покидают родительские гнёзда. В тот день явление это открылось ей из перспективы одинокого пожилого человека и при этом стало не по себе. Она несколько раз ещё возвращалась мыслями к разговору с соседом, но к вечеру всё забылось, утонуло в шуме прибоя, в красках заката, в ночном аромате резеды и стрекотании цикад в саду.
До наступления ночи она читала дочери Гюго, а потом, когда та уснула, взяла «Немного солнца в холодной воде». По обоюдному согласию «во Франции читали французов»
К концу двухнедельного отпуска решили, что недостаточно хорошо ознакомились с городом. В ларьке у вокзала продавались пёстрые путеводители, информирующие о местных культурных ценностях. Дочке захотелось посмотреть редкие породы птиц и бабочек в ботаническом саду. Лина же, прочитав о музее Шагала в Ницце, непременно захотела туда.
— Послушай — сказала Лина дочке — природа, создавшая бабочек и птиц, удивительный творец, но всё же, самое совершенное творение её — человек с его разумом, интуицией и вкусом. Не лучше ли нам ознакомиться с его творениями? Посуди сама: этот чудесный уголок много веков подряд привлекал художников. Побывав здесь, они оставили напоминания о себе. Сколько тут собрано чудесной скульптуры и картин! Сегодня всё это можно увидеть. Ну а картины Шагала…Как бы получше объяснить? Представь себе дерево с пышной кроной — ствол и ветви — сначала крупные, потом мельче и мельче. Маленькие веточки черпают силу и энергию у крупных, а те — в свою очередь у ствола. Так вот, Шагал — это крупная ветвь, одна из тех, которые кормят всю крону.
— А мы кто? — спросила дочка
— Мы листики, по весне раскрываемся из набухших почек и опадаем по осени, наш век короток, а вот ветки — долгожители, особенно крупные, те, которые поближе к стволу. Ну что, пойдём в музей?
Дочка молча кивнула в знак согласия.
Музей лежал севернее от центра. На автобусной станции они развернули карту города и попытались разобраться, как из центра туда попасть. На карте искомое место находилось достаточно близко к центральной авеню Медицин, но кратчайший путь лежал через лабиринт улочек старого города. Чтобы сократить путь, решили пройти через центральные магистрали, с вокзала сразу свернули на бульвар Жан Жорес, предполагая оттуда продолжить путь по авеню Республики. Согласно карте, на четвёртом перекрёстке следовало свернуть направо. Отсчитали четвёртый перекрёсток, но возможности убедиться тот ли это, не оказалось: не нашли таблички с названием улицы. Пришлось понадеяться на карту.
Через двести метров поняли, что сошли с намеченного пути, бульвары и авеню остались в стороне, вокруг были только старые улочки, многолюдные и шумные в ранний послеобеденный час. Магазинчики и лавочки благоухали ароматами лаванды и розмарина, из ресторанчиков чудесно пахло луковым жаркое, приправленным смесью провансальских трав, отдыхая на террасах кафе, утомлённые туристы наслаждались мороженым Ниццы, известным на весь мир. Произошло то, чего мама с дочкой опасались больше всего: они оказались пленницами старых улиц.
Дальнейшие полчаса поиска не приблизили к цели. Оживлённые улочки переходили в небольшие площади, те, в свою очередь, открывались в переулки — темные, извилистые и малолюдные. Собравшись вместе, переулки вновь открывались в площади, уже совсем незнакомые и плохо находимые на карте. По весеннему расписанию музей закрывался в пять часов вечера, в Ницце они оказались в два часа дня, а сейчас уже был четвёртый час, поиск затянулся.
В старых улочках незнакомых городов немудрено сбиться с пути, иногда это даже увлекательно, заблудиться в таком лабиринте. Но, если путник спешит, лабиринт может показаться злым роком. В лабиринте таблички с названиями улиц можно забыть. Свернув, ты не соображаешь, где оказался. Чтобы понять, беги к началу улицы и ищи желанную табличку. Но вот наваждение, ты нашёл совсем не то, что искал. На карте нет такого названия. Поворачиваешь назад, бежишь к исходному пункту, по пути натыкаешься на переулок, название которого попадалось на карте. Увидев табличку, выясняешь, что это не то, на карте такого названия нет. Ищешь дальше. Находишь. Наконец-то! Теперь уже недалеко! Сворачиваешь —те же бельевые верёвки, нависшие друг над другом балконы, мотоцикл у входа в узкий подъезд, запыленный фикус у скособоченной двери — тут уже проходил. Как долго теперь идти, чтобы обнаружить следующий поворот?
В двадцать минут четвёртого поняли, что от цели далеко.
— Может, не пойдём в музей? — спросила дочка
— Нам завтра уезжать! Как не посмотреть Шагала? Давай искать дальше!
Из лабиринта вышли так же неожиданно, как в нём очутились. Улица, куда они попали, была широкой и светлой. И тихой. По обочинам стояли невысокие здания, одетые в строительные леса. Контейнеры, пакеты с цементом, тюки со стекловатой лежали с обеих сторон на тротуаре и мешали проходу. Улица казалась вымершей: в воскресный день гражданам города и туристам делать тут решительно нечего. И всё же, для мамы с дочкой это был путь к цели: возвращаться обратно в лабиринт, чтобы искать иной путь, не имело смысла.
Шли вперёд. Через строительные леса зияли окна покинутых домов — точно пустые глазницы. Дочка тихо шла рядом.
Впереди, за заметными издалека ограждениями, виднелись остовы подъёмных кранов.
— Там стройка — робко заметила дочка
— Любую стройку можно пройти или обойти. Пойдём, мы наверняка что-нибудь придумаем.
Металлическая конструкция, огораживающая стройплощадку, состояла из проволоки и труб различного диаметра. Приглядевшись, Лина увидела, что секции закреплены только у основания в каменных блоках. Кроме блоков никаких видимых скреплений не было. И действительно, при надавливании между ними образовывался проём, позволяющий довольно легко проникнуть внутрь.
Сначала она перебралась сама, потом помогла дочке. Трубо-проволочные стены захлопнулись за ними. Впереди расстилался гигантский строительный ландшафт, казавшийся другой планетой. Им следовало пересечь эту территорию и выйти по другую сторону. Предположительно оттуда до музея было рукой подать.
Лина не сомневалась, что выход найдётся, всякая стройка имеет входы и выходы, иначе как же попадают сюда рабочие? Как заезжают гигантские машины, коих тут бессчётное множество? В конце концов, они опять переберутся через металлическую ограду и выйдут с другой стороны.
Лина не теряла бодрости духа, но дочка, похоже, приуныла. Она крепко держала маму за руку, однако глядела куда-то в сторону. Впервые за две недели безоблачного отпуска Лина чувствовала протест с её стороны.
— Сейчас без четверти четыре. Если мы с тобой за пятнадцать минут справимся, нам останется ещё около часа на музей. Пошли вперёд!
Стройплощадка была заставлена разнообразной техникой: вперемежку и очень плотно друг к другу стояли экскаваторы, тягачи, бетономешалки, высоко, почти под облаками раскинули крылья гигантские подъёмные краны. Никакого прохода между машинами видно не было, однако между техникой и краем котлована оставалось метра два свободного пространства: тут и можно было пройти.
Сама выемка в земле казалась огромной. На множество метров уходила она вниз. Стены её были упакованы в металлический корсет, из глубины виднелось хорошо утрамбованное дно, откуда ровными рядами, напоминая гарнизон солдат, выстроенных на платцу, поднимались сваи
—Вниз смотреть не стоит, голова закружится. Держись ближе к машинам, а лучше всего, у края пойду я.
— Нет — как-то неожиданно громко вскрикнула дочь
— Что с тобой, глупенькая? Неужели боишься? Посмотри, тут до края достаточно места, мы поместимся вдвоём.
— Я не хочу, чтобы по краю шла ты, мы пойдём друг за другом — она возразила так решительно и по-взрослому, что Лина не стала ей перечить.
— Ладно, будь по-твоему. Но если ты знаешь, как лучше, решай сама, идти тебе впереди или сзади.
— Я пойду впереди.
Первые метров двадцать они преодолели без сложностей.
— Ну вот. Ничего страшного, — мама пыталась ободрить дочку
Однако дальше проход сужался. У Лины всё больше кружилась голова при виде гигантской ямы. На участке между техникой и котлованом начиналось ограждение из пластика, закреплённое на деревянных распорках. По ту сторону пластика плотными рядами лежали трубы, арматура, балки, там проход был невозможен. Ничего не оставалось, как продолжить путь по краю котлована.
Уже метров через двадцать асфальт закончился, а проход сузился до метра, не более, поручней тут никто не предусмотрел, а идти предстояло по осыпающейся смеси земли и песка, кое-где под ногами возникал обломок камня, кое-где нога увязала в глине, невысокий заборчик, маркирующий границы котлована, не мог быть серьёзной защитой.
И ограждающий пластик не мог служить опорой, слишком скользок и гладок — не ухватиться, расстояние между распорками весьма внушительно, опереться не на что. Идти вперёд страшно, смотреть вниз невозможно: сваи, поднимающиеся со дна котлована, уже не кажутся гарнизоном солдат, скорее это ряды штыков, поднятых остриями кверху.
Лина подумала вернуться, однако на высоте и это оказалось страшно, уже при первой попытке безумно закружилась голова.
Котлован полностью завладел её вниманием. Ни о чём другом, кроме этой головокружительной пустоты под ногами, думать было невозможно!
Впереди шла дочка, солнце золотило каштановые локоны. Каково сейчас ей? Девочка шла молча, не говоря ни слова, тщательно выверяя каждый шаг, Лина следовала за ней, а зияющей бездне не было видно ни конца ни края.
Попросить дочку не спешить, не смотреть вниз, сосредоточиться на проходе? Страх лишал дара речи, страх, словом или шорохом спугнуть её, страх перед гигантским зевом, глубоким, тёмным, со сваями-штыками, поднимающимися из глубины.
Один раз девочка обернулась. Лина увидела, что она бледна, глаза широко раскрыты, а выражение лица, обычно спокойное и приветливое, теперь какое-то совсем чужое, застывшее, напряжённое.
— Пожалуйста, не оборачивайся, смотри под ноги…
Один раз Лина сама увязла ногой в иле и чуть было не потеряла равновесие. Каким-то чудом удалось устоять, благо, распорка была недалеко. Удалось дотянуться до неё и схватиться.
Ещё в ранней юности Лина поняла, что боится высоты. Отец её в студенческие годы занимался альпинизмом. Лет в сорок пять ему захотелось тряхнуть стариной, он повёз их с матерью и младшим братом на Кавказ. После трудного восхождения с рюкзаками они устроились в палатке на высокогорной турбазе. Развели костёр, на турбазе предусмотрено для этого специальное место. Мама взялась варить суп, а её, тогда пятнадцатилетнюю, послали за зеленью в соседнюю деревушку.
— Купишь петрушки и укропа — напутствовала мама — а ещё хорошо бы кинзы! Спроси, есть ли у них кинза?
Деревня была совсем рядом, всего лишь перейти мост через быструю горную реку.
Всё ничего, только мост этот был не мост вовсе, а длинное, спиленное сверху полено. Оно раскачивалось при каждом движении неуверенных ног, ступающих по влажной скользкой поверхности. Возможно, полено было не так узко, а река не так далеко внизу, как виделось разыгравшемуся детскому воображению. Лина не помнила так точно. Через много лет она поняла, что мосты жизни и другие пути-дороги проходимы для тех, кто без страха по ним идёт. А если страх?
До середины она как-то дошла, но потом, глядя на бурлящий поток внизу под ногами, почувствовала такое головокружение, что ни на миллиметр не смогла больше продвинуться. Опустившись на корточки и переждав минутку, решила передвигаться ползком.
От своеобразного движения по бревну-мосту отвлёк её чей-то смех, кто-то в деревне оказался свидетелем позорной капитуляции. Подняв голову, она увидела впереди на заборе девчонку лет семи, та глумливо хохотала над струсившей горожанкой.
Забыв о страхе, Лина подскочила и пробежала оставшийся отрезок, не чувствуя ни скользкой влаги под ногами, ни раскачивания мостика, не слыша гула воды, бьющейся о неровные поверхности валунов: более всего, не терпела она, когда над ней смеются…
Купив свежей зелени на одном из подворий, вернулась к реке, перед ней был тот же злосчастный мост-бревно. В ожидании аттракциона нахальная маленькая селянка восседала на каменном заборе. Разве можно отказать себе в удовольствии понаблюдать за неуклюжей туристкой?
В юности Лина была чуть полновата и не особо спортивна, это потом она начала вымучивать себя диетами и тренировками. Потом, когда осознала, что оболочка — существенная часть целого, а цельность — непременное условие на пути к успеху.
Юная селянка ни на секунду не выпускала её из поля зрения. Лина понимала, что времени и возможности для размышлений не было: затаив дыхание, не оборачиваясь, не глядя вниз она пробежала через препятствие, только что казавшееся неодолимым.
Впоследствии время от времени она видела один и тот же сон: узкий, скользкий мост, качающийся над бурным потоком. Лина просыпалась в ужасе, чувствуя, как сердце клокочет где-то в горле, как будто рвётся наружу. С тех пор при малейшей возможности она обходила и объезжала стороной все мосты.
Что же произошло сегодня? Сегодня был не мост, сегодня она хотела в музей.
Черту асфальта, обозначающую конец котлована, Лина не увидела, она ощутила её ногами, оказавшись опять на твёрдой почве. Всю вечность балансирования над бездной она глядела либо себе под ноги, либо на золотисто-каштановые локоны впереди.
Мама с дочкой стояли на пяточке асфальта. Тут, осмотревшись в безопасности, Лина сообразила, почему границ котлована не видно: уже в трёх-четырёх метрах за первым следовал другой котлован, по меньшей мере такой же глубокий и широкий, на дне та же застывшая пепельно-серая магма, выплёвывающая острия свай, по верху — осыпающаяся бровка.
И нигде не видно щёлочки, через которую можно проскользнуть обратно. Здесь пластиковое заграждение на деревянных распорках казалось ещё выше.
Дочка дрожала. Лина обняла её, прижала к себе и попыталась успокоить, обычно девочка льнула к ней и обнимала в ответ, теперь же она стояла безучастно и глядела в сторону, как будто мамы рядом не было.
Остаться на асфальтовом пяточке до утра, подождать прихода строителей? Сомнения и страх парализовали, дочка молчала, похоже, тоже не могла отойти от шока. А где -то, совсем рядом, оставался прованский городок у моря, дни, наполненные светом, пением птиц, запахом трав: теперь это казалось сном, реальными были только два хищных оскала пропасти — справа и слева, и маленький безопасный островок посередине.
Наверное, долго простояли они неподвижно, неизвестно, как долго продлился бы их ступор, но в какой-то момент Лина уловила движение по ту сторону пластика.
— С той стороны кто-то ходит — предположила она
Действительно, за пластиком угадывалось живое существо. Тень его перемещалась то вправо, то влево, вероятно по ту сторону уже не стояло много техники и хватало места для перемещения.
— Позовём на помощь?
Необходимости звать кого-то не было: буквально через несколько секунд, как в волшебном кино, перед ними возникла собака. Вероятно, она проползла как-то под пластиком, сразу это было не сообразить.
Собака была большая, белоснежно-белая с голубыми лучистыми глазами. Повиливая пушистым хвостом, осмотрела она приветливым оком странных особ — взрослую и юную, затем повернулась и пошла прочь. Через несколько метров, однако, обернулась, глянула на заблудившихся, оцепеневших от перенесенного ужаса, и пошла дальше, словно приглашая следовать за собой.
— Пошли? — спросила Лина.
Дочка равнодушно кивнула. Перед заграждением собака остановилась и просунула морду между распоркой и пластиком — в этом месте оказался проём. Без особых усилий она перешла на другую сторону и в очередной раз оглянувшись, пригласила своих спутниц идти следом.
Вероятно, собака знала о существовании потайного хода, возможно иногда наведывалась сюда, чтобы выловить очередных безумцев, зависших над бездной.
По ту сторону пластикового барьера было практически пусто, ничто не мешало проходу. Их спасительница так уверенно шагала по территории стройки, как будто это был её собственный вольер. Олицетворяя невозмутимое спокойствие существа, хорошо осознающего свою правоту, она шла вперёд, периодически останавливаясь, вероятно, желая убедиться, что две странные особы никакого безумства не сотворили и послушно идут следом.
Солнце всё ещё палило, небо казалось белым от зноя и контуры ограды — металлические заграждения, отделяющие стройплощадку от мира, растворялись в горизонте.
Какое-то время шли по стройплощадке. Время от времени Лина ощущала биение в горле. Убеждаясь, однако, что под ногами не «шатается мост», успокаивалась. Рука дочки лежала в её руке, только это было уже не то дружеское хождение за руку как в беззаботное время, ещё совсем недавно, какие-то двадцать минут назад…
Удивительно, всего двадцать минут назад…
Ей казалось, что пролетели годы! Куда исчезла радость и теплота хождения «за руку?» Они испарились там, над котлованом, они ушли с осознанием бездны под осыпающейся бровкой.
«Наша жизнь проходит в двадцати минутах от бездны» — мелькнула мысль — «до неё рукой подать: достаточно свернуть на незнакомую улицу, пройти по пути, не предназначенному для прохода. И никакие страхи детства, ни опыт, ни знания не остановят тебя, ибо таков твой путь.»
Но солнце светило, Лина чувствовала его тепло, оно успокаивало дрожь. Выход в мир тоже оказался свободным: собака привела их к месту, где металлическое заграждение обрывалось. Тут следовало бы вновь открыть карту и осмотреться, чтобы не потерять путь, но собака уверенно шла вперёд, и они следовали за ней.
У музея оказались минут через пять. Собака, больше не оборачиваясь, шла дальше, пока не исчезла на повороте.
Входные двери в музей были распахнуты, оттуда выходили люди. Оживлённые, весёлые, они обменивались впечатлениями на разных языках мира.
— Зайдём?
Дочка равнодушно пожала плечами, давая понять, что ей всё равно.
—Тебе не кажется, что с нами сегодня произошло чудо? — спросила Лина за ужином.
Всё время после роковой прогулки девочка молчала, но тут ответила.
— С каких пор ты веришь в чудеса? Раньше ты говорила, что чудес не бывает.
Ответила, как отрезала, как отгоняют назойливую муху, как отвечают, чтобы тут же закончить разговор
— Сегодня я убедилась в обратном.
Оправдывалась? Пыталась нащупать потерянную нить? Но она знала, что чудес не бывает!
У приветливой продавщицы булочной Лина купила целый пакет вчерашних бриошей. Булочки предназначались для чаек — утренних спутниц пожилого соседа. На рассвете следующего дня маме с дочкой надо было уезжать.
Заснул сад, спали обитатели кремовой виллы. Лина не ложилась, боялась увидеть сон, запомнившийся с детства, и проснуться в страхе. Она сидела у открытого окна, дышала резедой, слушала ночь, звучащую стрекотанием цикад.
Дочка спала, уткнув лицо в подушку. Из-под одеяла выглядывали золотисто-каштановые локоны.
Нет, Лина всё же верит в чудо. Чудо — это маленькая рука, доверчиво лежащая в твоей, и теперь она знает, как быстро это чудо исчезает, за каких-то двадцать минут, достаточно свернуть на незнакомую улицу, пойти по пути, не предназначенному для прохода. А может незнакомая улица — это только повод, может, чудо исчезает со временем, когда птенцы, повзрослев, готовы покинуть родительские гнёзда?
Она так и не легла спать, замолкли цикады и им на смену, приветствуя рассвет, гортанно закричали чайки. Их утренняя перебранка возвращала мир на круги своя, туда, где за чудесами, за взлётами и падениями существовали будни с их рутиной и монотонностью.
***
Примечание
Отзыв вдумчивого читателя:
«Как читатель, я вижу в «Белой собаке» историю о счастье, которое зыбко, и о близости, которая уходит быстрее, чем мы готовы это принять. Идиллия южного городка, запахи хлеба и трав, прогулки за руку — всё это оказывается лишь фоном к испытанию, где на краю бездны проявляется самое важное: страх, взросление, хрупкая связь матери и дочери. Белая собака — символ внезапного чуда, напоминание, что выход из безысходности всегда есть, но чудо держать за руку — недолговечно. Текст оставляет чувство тихой грусти и благодарности за каждое мгновение, которое ещё принадлежит нам.»
