Новый облик комнаты, столько лет служившей ему неприкосновенным убежищем, Андрею не понравился. Он почувствовал себя в ней не то чтобы чужим, но задвинутым на задний план. Особенно его взбесило, что письменный стол от окна откочевал в темный угол, где даже днем, чтобы поработать, приходилось включать настольную лампу. Но оспаривать перестановку он не стал, чтобы не злить Надю, которая с ростом живота становилась все раздражительней и плаксивей.
ЗИМНЯЯ ПЕСНЯ ЖАВОРОНКА
(окончание. Начало в № 6/2026)
5.
Швейцар долго кочевряжился, но все-таки впустил их за несусветные пять рублей («за каждого по рубчику и один сверху, на галуны»). Под ропот очереди прошли в дверь — первым Максим, за ним Зоя, последним Андрей. Перед ним, глядя в пол, словно из страха споткнуться, неровно шагала Соня.
В ресторане пахло жареным мясом и давно пролитым вином. На эстраде молоденький певец в сопровождении ансамбля — гитары, ударные, саксофон — высоким чистым голосом старательно выводил: «Возве паватки закружится дым, вспыхнет костер над рекою, вот бы прожить мне всю жизнь моводым, чтоб не хотевось покоя». Звук «л» ему не давался.
— И здесь паватки, — хмыкнул Максим. — Специально для тебя, Андрюша, чтоб не забывал своих мазохистов.
— Давай сядем, а потом закажешь им что-нибудь на свой вкус, — отозвался Андрей. — Про санаторий ЦК.
Официанты вынесли из подсобки столик и поставили его в самом углу вместо стоявшего там фикуса, который проследовал в противоположном направлении. Максим сначала огорчился ссылке на периферию (он рассчитывал, что вложение в швейцара аукнется им более достойным местом), но потом успокоился, обнаружив у столика в углу важное достоинство: за ним можно было разговаривать. В центре зала и тем более ближе к эстраде, где сидели все больше толстые, похожие на колхозных председателей мужики со столь же толстыми расфуфыренными тетками, музыку было не перекричать.
Подошел официант в белой курточке, с косым пробором в волосах, принес меню.
— Здравствуйте… Осетрины нет, остальное все есть. Шашлыки ждать придется. Из сухого только каберне, но не рекомендую — очень кислое. Лучше возьмите портвейн, есть «Южнобережный». Если хотите подумать, подойду попозже, — обратился он к Максиму, в котором сразу распознал главного.
— Минуту подождите, пожалуйста. Мы сейчас определимся. Я ваше меню наизусть знаю, — сказал Максим официанту и, уже обращаясь к сотрапезникам: — Здесь рассольник вкусный, предлагаю всем. И шашлыки — тоже всем. Мы ведь не торопимся? И салатик овощной на четверых. Нет возражений?
Андрей с Зоей помотали головами, а Соня неуверенно спросила:
— Можно мне без супа?
— Нет, суп обязательно, — отрезал Максим, — потом добавки будешь просить… Ну вот, примите заказ… Как вас зовут?
— Петр.
— Записывайте, Петр: четыре рассольника, четыре шашлыка — надеюсь, мясо не жесткое, и овощной салат на четверых к шашлыку, можно в одной тарелке… Да, и «Южнобережный», раз вы рекомендуете.
Официант исчез и вернулся с открытой бутылкой портвейна и четырьмя бокалами. Расставил бокалы на столе и изготовился разливать вино. В этот момент Максим его остановил.
— Не разливайте пока. Хочу попробовать.
— Пожалуйста, — невозмутимо согласился официант и плеснул немного вина в бокал Максима.
Тот отхлебнул и, покатав вино во рту, выплюнул его обратно в бокал.
— Петр, друг мой, скажите честно, в какой пропорции вы разбавили портвешок? Примерно тридцать на семьдесят, а? Вы же не будете отрицать, что разбавили? Иначе бы открыли бутылку при нас.
— Ничего подобного, — пожал плечами официант. — Просто на кухне открывать сподручнее.
— Сподручнее… Угу… Не буду спорить, но вы сами попробуйте. Можете прямо из моего бокала, я не заразный. У меня и справка есть.
— Нам не положено.
— Знаете, что, Петр, я вам предлагаю выбор. Или чаевые — и вы этот напиток крымских богов уносите, а приносите нам, как положено, закупоренную бутылку. Или без чаевых, но с большими неприятностями, о масштабе которых вы даже не догадываетесь.
— А это я куда дену?
— Не думаю, что вы нуждаетесь в моем совете. Но обращаю ваше внимание, что ресторан большой и людей в нем много.
Дальше все пошло как по маслу. Петр, искупая грехи и ввиду обещанных чаевых, демонстрировал чудеса расторопности: портвейн заменил почти мгновенно, следом принес рассольник, неожиданно предложив к нему пирожки с куриной печенью, которых не было в меню. Возражать никто не стал. Пирожки были выше всяких похвал, суп тоже. «Вот видишь, а ты сопротивлялась», — назидательно сказал Максим, когда Соня отправила последнюю ложку в рот.
Пока ждали шашлыки, успели выпить по бокалу, когда их принесли — еще раз. Заказали вторую бутылку. Вино заметно оживило беседу, в которой солировала Зоя. Рассольник еще не был съеден, а слушатели уже успели в основных чертах познакомиться с устройством ее внутреннего мира и событиями внешнего, за шашлыком обсуждались уже детали. Максим работал вторым номером, рассказывая байки в пандан Зоиным (некоторые он явно придумывал на ходу) или подтрунивая над ее философствованием, а Андрей с Соней изредка вставляли реплики, если говоруны оставляли для них место. На финише заказали мороженое и съели его, запивая все тем же «Южнобережным». Осчастливили Петра чаевыми и вышли на воздух под нежный вечерний бриз.
— Ребята, пошли к морю смотреть луну! — Зоиному ресторанному возбуждению требовался выход. — Сегодня полнолуние, если кто не знает.
Не дожидаясь ничьего согласия, она двинулась вниз по улице и потянула за собой Соню. Максим придержал Андрея, уже готового следовать за девушками.
— Слушай, Андрюша, могу я тебя попросить погулять с Соней часок-другой, а то и третий? — тихо спросил он.
— Ну, ты просто Казанова. И что в тебе женщины находят?
— Феромоны, мой друг, феромоны… Так да или нет?
— Да. Считай, что три часа у тебя есть. Успеешь добежать до канадской границы?
— Успею. Спасибо. Отплачу при случае.
— Я подумаю, чем с тебя взять… Пойдем, догоним.
— Зоя, погоди — начал Андрей, поравнявшись с девушками. — Идея любоваться луной принимается, но с одной поправкой, — идем не все вместе, а разбившись на пары по интересам. Мы с Соней, если она не возражает, продолжим диспут о творчестве Хемингуэя. Тебе с Максом будет трудно в нем участвовать, потому что начало вы пропустили, зато сможете без помех укрепить то общее, что у вас наметилось в ресторане.
— Я не возражаю, — быстро сказала Соня и с такой простодушной радостью улыбнулась Андрею, что он не мог не улыбнуться в ответ.
Зоя с подозрением посмотрела сначала на Соню, потом на Андрея.
— Андрей, я могу тебе доверить Соню?
Пока тот подыскивал убедительный ответ, за него вступился Максим.
— Зоя, что за вопрос? Андрей благороднейший человек. Безупречная репутация. Я его знаю с пятого класса: ничего и никогда. Круглый отличник, по поведению пятерки, в Университете повышенная стипендия. Из прекрасной семьи. Отец — выдающийся ученый, есть в Большой советской энциклопедии. Мать готовит феноменальные макароны по-флотски. Ручаюсь как за самого себя.
— Ну, тебе бы я точно Соню не доверила, — засмеялась Зоя. — Андрей, головой отвечаешь. Ты понял?
Хотя все уже было решено, четверка еще постояла, обмениваясь незначительными фразами и незамысловатыми шуточками, пока Максим со словами, что хочет показать Зое подлинный К., не ухватил ее за локоток и не повлек туда, где феромонам предстояло отпраздновать сокрушительную победу.
— А мы куда? — спросила Соня.
— Наверно, куда глаза глядят. Я К. совсем не знаю — ни подлинного, ни поддельного, — ответил Андрей. — Но, если у тебя есть идеи, командуй.
— Тогда покажу тебе одну бухту. Это не очень далеко — от набережной вдоль моря километра два… может, чуть больше.
— В бухту, так в бухту. Но тебе не тяжело будет?
— Нет. Я привыкла много ходить. И пожалуйста… забудь про мою ногу. Если понадобится помощь — попрошу сама.
Андрею хотелось сказать Соне, что он вспомнил о ее хромоте лишь потому, что должен заботиться о девушке, раз уж пригласил на прогулку, что она удивительно красива и хромота не способна это отменить, и, может быть, еще что-нибудь в таком духе, но побоялся, что только усугубит неловкость, и сменил тему.
— Слушай, почему Зоя так напряглась, когда я предложил тебе со мной прогуляться? Я даже подумал, что она тебя не отпустит.
— Не отпустить она не может: я, слава богу, совершеннолетняя, но настроение испортить — запросто. Бывали случаи…
— Чем же все-таки я ей не угодил?
— Да не думай ты об этом! Она так ко всем мужчинам относится, которые рядом со мной оказываются. Вбила себе в голову, что все только и думают, как бы меня соблазнить, а я такая дурочка, что всегда готова соблазниться. А на самом деле ни первое не правда, ни второе…
— Да, трудно тебе живется.
— Вовсе нет. Мне, конечно, не нравится, что Зоя надо мной так трясется, но я ее очень люблю. Ты даже не представляешь, какой она человек, сколько сделала для меня… — Соня помолчала, словно колебалась, говорить ли дальше. — Когда мы с мамой в аварию попали… мама погибла, а мне вот… ногу… меня к себе дядя Сеня забрал, Зоин отец… Он мамин родной брат… Мне тогда десять лет было…. Привезли меня из больницы… а у Зои своя комната, мне там раскладушку поставили. Я как мертвая, мне только-только про маму сказали… мы с ней вдвоем жили… и мне так страшно было, что я теперь одна на всю жизнь… Так вот, Зоя меня на свою кровать переложила, а сама на раскладушке спала, пока дядя Сеня не сделал нам двухъярусную… Я этого никогда не забуду… Мне еще два раза ногу оперировали… так она и сиделкой была, и массаж делала… Да и потом много всего было… В общем, она мне больше чем сестра.
Она рассказывала свою историю уже на ходу. Короткими улицами — налево, вниз, еще раз налево, еще раз вниз — они вышли к отполированной тысячами подошв каменной лестнице и спустились по ней на набережную. Там, в свете чугунных фонарей, радостно и бесцельно, словно ночные бабочки, блуждали, сходились и расходились приодевшиеся ради выхода на люди курортники. В теплом воздухе вздохи прибоя мешались с голосами и смехом людей, а запахи моря — с горечью дыма из чебуречных.
По набережной, лавируя между праздношатающимися, они дошли до замыкавшего променад санатория «Чайка», обогнули его и, выйдя ему в тыл, начали взбираться в гору по крутой щебенистой тропе. Соне подъем давался с трудом, она неловко, боком ставила ноги, часто оскальзывалась и тяжело дышала. Андрей, не говоря ни слова, взял ее за руку и, как буксир, потянул за собой. Он опасался, что Соня возмутится, но она лишь молча поблагодарила его взглядом.
Тропа вскоре выровнялась и побежала вдоль моря — справа обрыв, под которым громоздились уходящие в воду скалы, слева подножье горы с редкими низкорослыми соснами меж камней и кустов. Идти стало легко.
По пути им встречались люди: в основном немолодые пары, бредущие после вечернего моциона к своей постели в предвкушении сна и, если звезды сойдутся, привычного соития. Иногда мимо, обдавая смехом и матерком, проносились стайки юнцов, торопившихся на ночлег в свои стога и виноградники. Почти все они независимо от пола были одеты в клеши и приталенные рубашки и в лунном свете выглядели до неразличимости похожими друг на друга.
Постепенно муравьиное движение на тропе стало редеть и в конце концов иссякло. Сначала их еще догоняла невнятная музыка из поселка, но вскоре она стихла и из звуков остались только стрекотанье сверчков, всплески волн где-то внизу да резкие вскрики ночной птицы. Измученная дневной жарой природа блаженно застыла в прохладном свете луны. Детали ландшафта, даже самые мелкие — камешки, листочки растений, — были хорошо различимы, но красок почти не было, они лишь намекали о себе оттенками черного. Пахло сухой травой и еще не осевшей дневной пылью.
Они шли молча, словно боялись спугнуть ночь. На перегородившем тропу изъеденном временем камне сели передохнуть. Соня сидела неподвижно, сцепив руки за головой и улыбаясь чему-то, известному только ей. Андрею на мгновение представилось, что во всем утонувшем в ночи пространстве они с Соней остались одни. Красота безлюдного мира захватила его, едва не вызвав слезы. Озноб пробежал по позвоночнику, и будто легкий ветерок тронул волосы на макушке — он знал: это прикоснулась к нему та самая ладонь из давнего сна. Странно было только, что присутствие рядом Сони совсем не мешает ему, как обычно в такие минуты мешали люди. Соня, почувствовав, что Андрей смотрит на нее, повернулась к нему с молчаливым вопросом: что? Он помотал головой — мол, ничего, все хорошо. Соня успокоенно улыбнулась и вновь застыла в прежней позе. Через минуту она встала, приглашая идти дальше.
Обогнув камень, тропа пошла на спуск. Почти отвесный обрыв сменился склоном, густо поросшим кустами. Среди скал появились разрывы, в которых открывался берег моря, отороченный белой пеной прибоя. Неожиданно Соня остановилась.
— Спускаемся, — сказала она.
Андрей посмотрел вниз: до самого подножья сплошь кусты, а там — стена камней, загораживающих берег.
— Ты уверена? Мы здесь с тобой шею свернем.
— Не бойся, не свернем. Здесь не так круто, как кажется, и тропинка протоптана.
— Надо было у Зои спросить, можно ли тебе доверять.
— Можно-можно, не сомневайся. Я как раз с ней сюда и хожу… Правда с фонариком… Но сегодня такая луна…
— Ох, Соня…
Они стали осторожно, держась за кусты и торчащие из земли каменистые выступы, спускаться — Андрей впереди, Соня за ним. Тропинка была едва различима и виляла так прихотливо, что Андрей однажды ее потерял и долго топтался на месте, пока не отыскал вновь.
Уже в самом низу путь им преградила гряда неожиданно высоких — сверху они казались гораздо ниже — камней, из-за которых доносилось мерное хлюпанье волн. Они протиснулись в щель между камнями и наконец вышли к морю. Оно лежало перед ними — громадное, темное, с дрожащей на поверхности лунной дорожкой. Береговая линия здесь слегка изгибалась, образуя маленькую бухту, со всех сторон обрамленную скалами самых причудливых форм. И только там, где стояли Андрей с Соней, скалы отступали, чтобы дать место плоскому клочку суши, покрытому мелкой галькой.
— Вот! — Соня сделала жест рукой, словно даря Андрею увенчанный сияющей луной пейзаж.
Она скинула босоножки и, будто влекомая лунным трактом, прямиком направилась к морю. Хромала она сильнее обычного — похоже, натрудила на спуске ногу. Андрей тоже подошел к кромке воды и встал рядом. Соня повернулась к нему:
— Красота какая! Ведь стоило идти, скажи? Хочешь искупаться?
— Хочу, но не в чем.
— В чем же ночью нужно купаться?
— Действительно, — засмеялся Андрей. — А ты мне компанию составишь?
— Составлю, — с готовностью отозвалась Соня и стала расстегивать пуговицы на блузке. — Не смотри. — Андрей отвернулся. — Только я плавать не могу. Поможешь мне зайти в воду? Здесь дно каменистое. Ты потом можешь поплавать, а я так… побултыхаюсь.
Андрей разделся быстрее и стоял, прислушиваясь к звукам Сониного копошения за спиной.
— Пойдем? — Она взяла его за руку.
Андрей скосил глаза: спутанные пряди волос, нежный, чуть курносый профиль, выступающие ключицы, маленькая грудь с задиристо торчащими сосками… «Кажется, старичок, ты попал», — усмехнулся он про себя.
Он перевел Соню через полосу неровных камней на дне и, оставив «бултыхаться», поплыл в сторону горизонта — туда, куда уходила мерцающая дорога. Плыл долго, медленно и безмысленно, наслаждаясь скольжением в шелковистой воде. Когда же наконец обернулся посмотреть, как там Соня, с трудом разглядел вдалеке пятнышко ее головы. Мысль, что ей одной не выбраться на берег, заставила его резко повернуть назад.
— Замерзла? — озабоченно спросил он, подплывая к Соне. Она стояла неподвижно в воде, обхватив плечи скрещенными на груди руками.
— Нет, вода теплая… Разве что совсем чуть-чуть.
— Прости, я не сообразил… Все, выходим. Обними меня за шею.
Соня подчинилась. Он подхватил ее под колени и понес к берегу, изо всех сил стараясь не поскользнуться на камнях. Уже ступив на сушу, подумал, что невольно копирует поведение Максима. Эта мысль была ему неприятна, как неприятны были рассуждения женщины в самолете о том, что они с Максимом похожи.
— Ты сильный, — сказала Соня. — Я так и думала.
— Что еще ты обо мне думала?
— Ну, это тебе знать ни к чему…
Она стояла перед ним — нагая и мокрая — и слизывала с губ воду, натекавшую струйками с волос. Он тоже слизнул соленую каплю с ее щеки, потом с шеи, потом из впадинки над ключицей, потом, уже не сдерживаясь, стал целовать ее грудь, живот — все ниже, ниже… Он почувствовал, как напряглось ее тело, но в этом напряжении не было сопротивления…
…Андрей некоторое время лежал с закрытыми глазами, ощущая приятную опустошенность в голове и теле. Ему казалось, что Соня лежит рядом, но, когда открыл глаза, обнаружил, что она сидит спиной к нему, обхватив руками прижатые к животу ноги, и смотрит на море. Он сел рядом и нежно провел пальцем по ее спине вдоль позвоночника от основания шеи к крестцу.
— Ты как?
— Чудесно. — Соня повернула к нему улыбающееся лицо. — А ты?
Андрей молча поцеловал ее в шею. В ответ Соня потерлась щекой о его плечо.
— Я очень люблю это место ночью. Днем здесь люди все портят — как и везде. Первый раз меня сюда ночью Зоя привела, а ее давно когда-то — одна ее подруга. Это как тайное знание — передается от одного посвященного другому. Теперь и ты приобщился… Ведь правда красиво? Скалы здесь как рама, в которую вставлено море. Сейчас не совсем так — очень уж луна яркая и тени объем создают, но, когда света меньше, скалы кажутся плоскими, словно вырезанными из плотной черной бумаги или картона. Где-то ножницы скруглили углы, а где-то поленились и оставили зубцы, и они торчат угрожающе… И звезд сейчас мало, а я здесь с Зоей в новолуние была — все небо обсыпано, даже страшно от количества миров вокруг нас… Зато лунная дорожка сегодня волшебная.
Соня замолчала, словно ожидая реакции Андрея. Но и он молчал, думая о том, как легко и доверчиво она открывает ему себя и как странно, что ее откровенность вызывает в нем не отторжение и неловкость, обычно мешавшие ему слишком сближаться с людьми, а щемящее чувство сродства.
— Но вот знаешь, что удивительно, — снова заговорила Соня. — Какая бы ни была природная красота, мне всегда хочется что-то в ней подправить: то цвет взять немного другой, то линию какую-нибудь изменить или даже новую провести, которой не хватает. Вот и здесь я бы несколько линий от луны к скалам провела, чтобы картину… сплотить что ли. — Соня нацелила указательный палец на луну и прочертила им воздух. — А то луна одинокая какая-то… Я, когда рисую, всегда фантазирую, мне скучно природу копировать. Если получается добавить к пейзажу какую-то деталь, от которой он становится… ну, не лучше, а интереснее, что ли, я чувствую себя… — Соня замешкалась, подбирая нужное слово.
— Демиургом? — подсказал Андрей.
— А кто это?
— Создатель мира.
— Ага, демиургом… А ты себя демиургом чувствуешь когда-нибудь?
— Я? Пожалуй, нет. Я лишь пытаюсь разобраться в законах, которых он придерживался, когда создавал мир.
— А разве законами не физики занимаются?
— Ты хорошо училась в школе, — вылетела у Андрея насмешливая фраза, о которой, впрочем, он сразу же пожалел: «Ну к чему этот тон превосходства? Нехорошо…»
Соне, похоже, его тон тоже не понравился.
— Я действительно хорошо училась, только не в школе, а в архитектурно-строительном техникуме.
Андрей почувствовал, что она пытается отодвинуться. Он обнял ее за плечи, не отпуская от себя.
— Извини… Насчет физиков ты, конечно, права, но они занимаются другими законами. Они имеют дело с созданием, а я с создателем. Сейчас объясню разницу. Законы, которые открывают физики, — это законы природы. Они записываются в виде математических формул. Сама возможность такой записи удивительна. Я бы сказал, подарок демиурга. Но что еще более удивительно, так это то, что математических формул гораздо больше, чем нужно для описания физических законов, и что формулы эти подчиняются своим собственным законам, которые вообще не зависят от того, существует наш мир или нет. Вот эти законы законов как раз изучают математики. Ну и я в том числе.
— Ты хочешь сказать, что математика — язык демиурга?
— Не совсем… Я хочу сказать, что это язык его проектной документации. Мы его понемногу разбираем и учимся использовать для своих поделок, но на нем мы ничего демиургу сообщить не можем, кроме того, что он и так знает. Скорее, это ты с ним разговариваешь на его языке — как демиург с демиургом. Может быть, в следующий раз, когда надумает мир создавать, он учтет твои поправки.
— Ты опять надо мной смеешься.
— Нет, я серьезно.
Андрею вдруг показалось забавным, что они с Соней — голые и только несколько минут назад расцепившие объятья — вот так сидят и философствуют о математике и искусстве. Он хотел поделиться этим наблюдением с Соней, но не успел: сверху, с оставшейся за их спиной прогулочной тропы, скатился жлобский басок:
— Прохоров, слышь, посвети-ка вниз.
— Ты не знаешь, кто это может быть? — почему-то шепотом спросил Андрей Соню.
— Пограничники. Патруль. Вообще-то здесь нельзя ночью находиться: пограничная зона. Но они обычно не спускаются. Посветят для проформы фонариками, и все. А за камнями нас не видно, — тоже шепотом ответила Соня.
Появился нашедший какую-то прореху в камнях слабый луч фонарика, скользнул по гальке у самой воды и почти тут же исчез, снова пробился и снова исчез.
— Ничего не видно, товарищ сержант.
Это, видимо, был Прохоров.
— Придется тебе, Прохоров, спускаться.
— Да нет там никого.
— Вот ты и проверь. Майор мне сказал, чтобы с блядками на берегу и ночными купаниями было покончено, иначе яйца оторвет. Мне мои яйца дороги, а твои нет. — Сержант заржал, к нему присоединился еще кто-то, но явно не Прохоров. — Поэтому, рядовой Прохоров, спускайся. Это приказ.
— Есть спускаться, — уныло отозвался Прохоров.
Ржание усилилось. После этого стало слышно, как кто-то спускается по склону, поругиваясь и осыпая мелкие камешки.
— Давай оденемся, — сказал Андрей. — Он, может, и поленится сюда лезть, но на всякий случай.
6.
Сидевший в окошке дежурной части немолодой капитан милиции отложил зачитанный до лохмотьев том и устало воззрился на сержанта пограничных войск:
— Что, Омельчук, опять с уловом? Покоя от тебя нет… Что на этот раз?
— Здорово, Василь Семеныч!.. Да что всегда, то и на этот раз. Купались и… это… — Он сделал неприличный жест. — Распишись в получении и читай себе книжечки дальше.
Охранявший их с автоматом на груди Прохоров осклабился. Андрей взглянул на Соню. Она стояла, глядя в пол.
— Ага, читай. А оформлять кто будет? — буркнул капитан. — Ваши фамилии, имена и отчества, — сменив тон на суровый, обратился он уже к Андрею с Соней.
Получив ответ, капитан принялся с помощью сержанта заполнять какой-то бланк. Прохоров перевесил автомат за спину. Второй, безымянный пограничник посмотрел на него зверем: мол, рано расслабился. Прохоров быстро вернул автомат на место.
— Ну все, Омельчук, свободен, — капитан протянул сержанту лист, на котором бледные типографские буквы перемежались каракулями, выведенными шариковой ручкой.
— Будь здоров, Василь Семеныч, — взяв бумагу, весело попрощался сержант. — Спокойного дежурства.
— Если не будешь тащить сюда всякую шелупонь, то, может, и будет спокойное.
Омельчук заржал.
— Ну ладно, голуби, пойдем поговорим, — обратился капитан со вздохом к Андрею с Соней, когда патруль, топая сапогами, покинул помещение. — Саенко, посиди у телефона! — крикнул он куда-то в глубину дежурки. Оттуда возник огромный детина в милицейской форме.
Направляемые капитаном, Андрей и Соня прошли по коридору до самого его конца. Там капитан ключом отпер дверь, и они вошли в небольшой кабинет, где, кроме письменного стола с настольной лампой, стульев вокруг него и сейфа в углу, никакой мебели не было. Капитан включил настольную лампу и уселся на законное место хозяина кабинета.
— Садитесь и давайте паспорта, — скомандовал он задержанным, указывая на стулья по другую сторону стола.
— С собой у меня нет, принесу утром, — сказал Андрей.
— Я тоже, — сказала Соня.
— Утром, значит… Ха! — капитан сделал лицо, означавшее, что удивлен их наивностью. — А вы знаете, что нахождение в пограничной зоне без паспорта запрещено? Имею право задержать вас на трое суток до выяснения личности. Плюс нахождение на пляже в ночное время. Уже на штраф тянет, сто рублей, между прочим… Утром они принесут… Давайте, рассказывайте, кто вы, откуда явились к нам, где работаете? Или вы учитесь? Врать не советую — все проверяется.
Он придвинул к себе лежавший на краю стола блокнот, взял ручку. По очереди, почти не прерывая вопросами, выслушал, записал. Было видно, что записанное произвело на него смягчающее действие.
— Вот я вам удивляюсь, голуби. Вроде бы не бродяги какие-то… Вам что, поебаться негде, кроме как в запретной зоне…
Соня вздрогнула и прикрыла рот рукой, словно запирая в нем слова.
— Капитан, выбирайте выражения! — резко сказал Андрей и поднялся со стула.
— А ты не хорохорься, голубь, и лучше сядь на место, а то я тебя живо пристрою в обезьянник до утра, — в голосе капитана появилась ленивая угроза. — Выражения мои ему не нравятся, видите ли. Я вот напишу рапорт в твой университет, и попрут тебя из аспирантуры как миленького. Вот, твою мать, аспиранты пошли… мозгов совсем нет… Ну эта, что с нее взять, соплюшка, да еще и богом обиженная, но ты-то постарше вроде…
Соня отняла руку ото рта.
— Не смейте так говорить, — крикнула она. В голосе слышались слезы.
Андрей почувствовал, как его охватывает ярость:
— Слушайте, капитан, делайте, что вам положено: протокол составляйте или штраф выписывайте, но от разглагольствований ваших нас избавьте.
Что-то почувствовал и капитан.
— Ладно, если ты, — он заглянул в блокнот, — Андрей Леонидович, профилактическую беседу слушать не хочешь, тогда посиди маленько, пока я протокол составлю и заодно выпишу предписание покинуть город в двадцать четыре часа. Это чтобы ты в отделении милиции не гоношился. Распишешься и пойдешь собирать вещички. А… — Ему опять пришлось заглянуть в блокнот. — …Софья Анатольевна будет отпущена под обещание в темное время суток на берегу не находиться. Вот такое мое решение…
На ступеньках отдела милиции Андрей вдохнул свежего воздуха, сложил листок с предписанием вчетверо и сунул в карман брюк.
— На свободу с чистой совестью, — произнес он с напускной безмятежностью. — Ну, что, Соня, как тебе приключение?
— Извини меня, пожалуйста, что потащила в бухту. Я не думала… Я, наверно, очень легкомысленная.
— Да уж, таких легкомысленных еще поискать. Можно сказать, неотразимо легкомысленная. И никакие извинения не принимаются — я только и думаю, как бы повторить.
— Правда? И я тоже, — засмеялась Соня. — Поцелуй меня.
Они стояли и целовались прямо на милицейском крыльце, пока металлическая дверь не открылась и из нее не вышел покурить великан Саенко. Он ошалело уставился на парочку:
— Шли бы вы отсюда.
Они и пошли — по пустынным, освещенным редкими фонарями улицам, мимо темных дворов и спящих домов, время от времени останавливаясь, чтобы приникнуть друг к другу. Отдыхали там, где их заставала усталость — на скамейках, камнях, ступеньках — и снова шли, движимые одним только желанием идти вместе, неважно куда.
— Пора возвращаться, Соня, — сказал Андрей, когда край неба над морем стал светлеть. — Зоя уже, наверно, с ума сходит. Да и мне пора собирать вещички.
Соня помрачнела.
— Куда ты поедешь? В Москву?
— Может быть… Не знаю, еще не думал. Ты поспи, а я потом зайду к вам, скажу, что и как.
Максим проснулся сразу, как только Андрей скрипнул дверью.
— Который час, — спросил он, не поднимая головы с подушки.
Андрей посмотрел на часы.
— Начало седьмого. Спи.
— Где ты был? Вид у тебя какой-то странный…
— Прекрасный вид… Ты ж просил погулять — ну вот.
— Нет, серьезно… С ненаглядной певуньей в стогу ночевал[1]?
— Дался тебе этот стог… — скривился Андрей. Он сел на свою койку и стал стаскивать с ног ботинки. — Слушай, я немного устал… мне нужно поспать. Проснусь, тогда поговорим. Есть что обсудить.
Ботинки один за другим грохнулись на пол.
— Интригуешь. Давай хотя бы коротко.
— Если коротко, то я должен в двадцать четыре часа покинуть К. Впрочем, осталось уже двадцать.
Максим сел на кровати.
— Не понял, как это? Из зала кричат, давай подробности[2].
— Прямо клуб самодеятельной песни… Подробности все здесь. — Андрей вытащил из кармана брюк, которые уже снял, сложенный вчетверо листок и протянул его Максиму. — Все. Я сплю.
Разбудили Андрея детские крики за окном. Поколебавшись, вставать или спать дальше, он все-таки разлепил глаза. В комнате было душно, в окна без занавесок беспощадно лупило солнце. Часов одиннадцать, прикинул он. Взял свои часы со стула — стоят. Вспомнил, что не завел их перед сном. С тяжелой головой поднялся на ноги. Максима в комнате не было, а на столе стояла бутылка кефира и небрежно отломленная половина батона. Хлеб лежал на листке с запиской: «Завтракай. Я ушел на почту, надо кое-кому позвонить. Дождись меня. И не страдай. Помни, все к лучшему в этом лучшем из миров[3]. Я и сам подумывал свалить, но не хватало аргументов. Твой оказался решающим». Перевернув на всякий случай листок (а вдруг там тоже что-то написано?), Андрей обнаружил, что записка сделана на оборотной стороне предписания.
Через два часа Максим явился, мокрый от пота, но довольный.
— Чудо свершилось! Мы едем в Коктебель. Нас ждет двухместный номер в Доме творчества писателей. На неделю. Пришлось напрячь одну мою знакомую из Литфонда. На наше счастье, там кто-то не то не заехал вовремя, не то выехал раньше времени. Неделя никого из творцов не интересует: для нетленки слишком мало времени. А нам с тобой самое оно. Правда, теперь мне придется отрабатывать, но оно того стоит.
— Что еще за Коктебель?
— Потрясающе! По-моему, ты последний человек на планете, который не знает про Коктебель… Ах да, он же не на Алтае и не в Карелии… Это поселок здесь же в Крыму, ближе к Феодосии. Чудесное место. Дача Волошина, потухший вулкан Кара-Даг, бухты живописные, отдыхающие ползают по пляжам на карачках в поисках сердолика, по набережной прогуливаются писатели в белых штанах вместе с приближенными к ним дамами… Не Рио-де-Жанейро, конечно, но Остапу Бендеру понравилось бы… Ну что ты с такой озабоченной физиономией сидишь, как будто я тебе из рая предлагаю вернуться назад в чистилище.
— Я бы хотел Соню с собой взять…
— Соню? При чем здесь Соня? Зоя и Соня физически остаются в К., а в наших душах — прекрасными воспоминаниями, которые будут согревать нас долгими зимними вечерами.
— Я не смотрю на эту историю как на заготовку воспоминаний на зиму.
— Вот как? Прогулка настолько удалась, что возникло желание длить? Хочу тебе осторожно напомнить, что секс, даже отличный, еще не повод для знакомства.
— Макс, можно без пошлостей?
— Это, конечно, не мое дело, но скажи на милость, Андрей, зачем тебе хромая чертежница? Сколько это может продлиться? В твой мир ей хода нет ни с какого конца, ее мир тебе неинтересен. Полгода — и ты начнешь мучиться, что не можешь бросить девушку-инвалида, потому что это будет для нее слишком сильным ударом. Разве не так?
— Возможно. Но сейчас мне кажется, в ней есть нечто, чего мне не хватает в моем мире.
— Даже не догадываюсь, что бы это могло быть. Фантазии не хватает. Но, так или иначе, сейчас Соню мы пригласить с собой не сможем, если не выходить за рамки здравого смысла. А мы, полагаю, выходить не намерены.
— Я-то как раз намерен, — сказал угрюмо Андрей.
Максим посмотрел на него с недоумением:
— Допустим. Но здесь и сейчас я не вижу пространства для безумств. Не хочешь отложить их до Москвы?
Андрей некоторое время молча глядел в окно на изнывающую от жары улицу.
— Ладно, здравомыслящий ты наш, укладывай чемодан, — наконец произнес он тем же угрюмым тоном, — а я зайду к Соне попрощаться.
— Я, пожалуй, с тобой. Зоя тоже заслужила прощания. Обижать никого не след.
От калитки в глубь двора вела череда густо увитых виноградом проволочных арок.
— Приятно у них тут… — Максим сорвал фиолетовую виноградину с низко висящей кисти. — Даже у тети Али двор похуже… — Сунул ягоду в рот и тут же выплюнул. — Тьфу, кислятина какая!
Дверь в дом была открыта. Максим громко постучал в косяк. На стук вышла Зоя, застегивая на спине пуговицу сарафана.
— Привет, мальчики, — поздоровалась она будто бы с обоими, но всем своим видом давая понять, что Андрея в упор не видит.
— Пришли попрощаться, — миролюбиво сказал Андрей.
— Да, пришла пора прощальных объятий и поцелуев, — развернул мысль Максим. — Несколько преждевременно, но… Соня, наверно, тебе рассказала… У Андрея в кармане предписание убраться в двадцать четыре часа, ну и я с ним.
— Жаль. Что еще можно сказать…
— А где Соня? — спросил Андрей.
— Соня спит.
— Как она?
— Как, как… Тебя, Андрей убить мало. Ты даже не понимаешь, что наделал. С ней нельзя так, она ведь… все всерьез. Я ее ругаю, а она уши затыкает и смеется. Я ей говорю…
Зоя осеклась, потому что в дверном проеме показалась сама Соня, заспанная и недовольная.
— Ты опять про меня рассказываешь… Что за привычка?
— Пойдем, Зой, пошушукаемся, — сказал Максим.
Они отошли в тень росшей посреди двора шелковицы. Максим стал что-то весело говорить Зое, но она слушала рассеянно и все время поглядывала в сторону Андрея с Соней.
— Все-таки уезжаешь? — спросила Соня, хотя это и так было ясно.
— Да, едем в Коктебель, в какой-то дом творчества. Максим договорился. Прости, что не приглашаю.
— Ничего. Мы сами послезавтра улетаем… мне в понедельник уже на работу.
— Ты не говорила… Я через неделю уже буду в Москве. Если дашь телефон, позвоню, а не дашь, все равно найду.
— Конечно, дам. — Соня засмеялась. — Сейчас…
Вернулась в дом, через минуту вышла на крыльцо с обрывком толстой акварельной бумаги, на котором каллиграфическим почерком чертежницы был написан номер телефона. Они смотрели друг на друга, не понимая, как себя вести при прощании — как тайные любовники или как явные — и оттого чувствуя неловкость. В конце концов все-таки поцеловались. У Сони глаза были на мокром месте. Андрей снял согнутым пальцем слезинку с ее щеки:
— Все будет хорошо. Я обещаю…
7.
Поезд из Феодосии пришел на Курский вокзал с опозданием против расписания почти на час. В Москве было прохладно и пасмурно, дело явно шло к дождю. Андрей проводил Максима до входа в метро («Пока. Нужно будет как-нибудь повторить». — «Да. Только уж сразу в Коктебель»), а сам пошел пешком: от вокзала до его дома на Садовом кольце было рукой подать. Он неторопливо шагал, перекладывая чемодан из одной руки в другую, и чувствовал, как его тело, напеченное крымским солнцем и измученное вагонной духотой, постепенно оживает в привычном московском климате. Даже дождь, припустивший, когда он уже подходил к дому, показался ему приятным.
В квартире было тихо и пусто — мама с отчимом летом обычно предпочитали жить на даче. Андрей занес чемодан к себе в комнату и обрадовался виду письменного стола с лежащей на нем открытой в разворот большой тетрадью в клеточку. В явленных его глазам синих закорючках он с некоторым удивлением узнал свои собственные выкладки двухнедельной давности.
Побродив по квартире и убедившись, что в его отсутствие ничего не изменилось, Андрей напустил в ванну горячую воду и долго отмокал в ней, то задремывая, то просыпаясь… Пока вытирался, решил, что сейчас позавтракает, потом поспит пару-тройку часов, а уж затем, выспавшийся и свежий, позвонит Соне. Он предвкушал, как услышит ее голос, как она обрадуется и как он пригласит ее к себе. Встретит у метро или даже заедет за ней на такси («Интересно, где она живет?»), чтобы не вымокла под дождем. Сам-то Андрей ненастье любил, потому что в такие дни ему думалось особенно хорошо. Вот и сейчас в голове уже начали крутиться кое-какие интересные мыслишки, но он их отложил на потом — на «после Сони».
Из продуктов, которые нашлись в холодильнике, на скорую руку можно было приготовить только яичницу с колбасой. Андрей только разбил яйца над сковородкой, как услышал телефонный звонок. «Надо же, как не вовремя», — с досадой подумал он и, выключив газ, вышел в прихожую к телефону.
— Алло.
— Привет. Это Надя.
Голос был из какой-то другой жизни, которая, как казалось Андрею, давно закончилась.
— Привет. Что стряслось?
— Мне нужно с тобой поговорить. Я могу к тебе сейчас приехать?
Нет, не эту девушку он сегодня жаждал увидеть.
— А по телефону нельзя?
— Нет. Это не телефонный разговор.
— Ну, если не телефонный, приезжай. Только у меня не так много времени.
— Мне хватит.
Надя вошла стремительно. Резкими движениями сбросила на руки Андрея мокрый плащ, сменила туфли на тапки. Вид у нее был решительный.
— Мне твоя мама сказала, что ты сегодня приезжаешь, — словно утверждая свое право на визит, сказала она.
— Так и есть… Проходи на кухню. Я чай заварю.
— Не надо чая.
— Тогда в гостиную.
В гостиной было сумрачно, но свет Андрей не стал зажигать. Он дождался, пока Надя устроится в кресле, после чего расположился на диване напротив.
— Слушаю.
— Я беременна. Одиннадцать недель, — рубанула Надя.
Андрей долго молчал, пытаясь переварить новость. Получалось плохо.
— И? — хмуро спросил он.
— Что «и»? — взвилась Надя.
— Чего ты ждешь от меня?
— Хоть какой-нибудь человеческой реакции! Если не подходит «я так счастлив, любимая!», можно «ты уверена, что ребенок от меня?» или, на худой конец, «я дам тебе денег на аборт»… Что-нибудь, что в таких случаях произносят кондовые мужики, только не это твое дурацкое «и?».
— Ничего не знаю про кондовых мужиков… Могу сказать, что я обескуражен. Так устроит?
— Нет. Вообще-то я хочу рожать. Боюсь, что сделают что-нибудь не так и потом у меня уже не получится… Тем более, родители обещали помочь…
— Ты им сказала?
— Мать догадалась, стала приставать, ну и… А тут я представила себе, что всю жизнь буду рассказывать ребенку про папу-летчика, который погиб на испытаниях нового самолета, и мне тошно стало… Вот я и пришла спросить… Жениться будешь?
— Думаешь, есть выбор?
— Я не принуждаю… Но ребенку нужен отец. Ты вроде сам жил с матерью, должен знать.
— Сильный аргумент. Это ты верно рассчитала.
— Не обольщайся, не такое уж ты сокровище, чтобы ради тебя… — она не договорила и вдруг заплакала злыми беспомощными слезами.
Андрею стало ее жалко. Он подошел к креслу и, склонившись к ее лицу, поцеловал в соленую от слез щеку.
— Не реви. We shall overcome.
В этот момент он почувствовал, как отвалился и отплыл в небытие огромный кусок его несостоявшейся жизни. Надя продолжала всхлипывать, а он пытался вызвать в памяти голос, произнесший когда-то: «Иди и ничего не бойся, все будет хорошо, обещаю», — и не мог. Не получалось вспомнить ни тембр, ни интонацию, и сама эта фраза словно утратила свое особое значение, влилась в поток других фраз, услышанных им за двадцать четыре года его жизни, и безнадежно растворилась в нем…
Объясниться с Соней Андрей не решился. Он презирал себя за трусость, но сил рассказывать про Надю и ребенка, глядя в Сонины глаза, у него не нашлось.
Через три дня Надя поселилась в комнате Андрея, а через месяц они зарегистрировали брак в районном загсе. После этого Надя бросилась вить семейное гнездо. Под ее руководством в комнате Андрея был сделан ремонт, наклеены новые обои, переставлена и частично сменена мебель. Проявив недюжинную изобретательность, Надя выкроила место даже для детской кроватки, покупать которую до родов она, впрочем, не собиралась из известного суеверия.
Новый облик комнаты, столько лет служившей ему неприкосновенным убежищем, Андрею не понравился. Он почувствовал себя в ней не то чтобы чужим, но задвинутым на задний план. Особенно его взбесило, что письменный стол от окна откочевал в темный угол, где даже днем, чтобы поработать, приходилось включать настольную лампу. Но оспаривать перестановку он не стал, чтобы не злить Надю, которая с ростом живота становилась все раздражительней и плаксивей.
Хуже всего было то, что присутствие в комнате Нади — необязательно ее самой, но даже ее одежды, запаха ее духов — мешало Андрею думать. Он стал все чаще сбегать из дома в библиотеку. Там, среди себе подобных, он чувствовал себя лучше, но теперь ему казалось, что в его мыслительной работе исчезла спонтанность. В добрачные времена он мог гонять в голове мысли, слоняясь по комнате, лежа на диване, ковыряясь в книгах или ксерокопиях статей, готовя себе на кухне чай с бутербродами, снова слоняясь и снова ложась на диван, пока в голове не появлялось нечто, требующее бумаги. А за библиотечным столом он чувствовал себя работягой, которого приставили к станку, чтобы он из не вполне оформленных идей вытачивал строгие доказательства, как токарь вытачивает детали из болванок под приглядом нормировщика.
В ноябре состоялась защита диссертации. В тот день защищались трое, Андрей был последним. Уставшие члены Ученого совета слушали его доклад и дискуссию невнимательно, но проголосовали единогласно «за». В кафедральной комнате, куда набились Андреевы болельщики, чтобы шампанским, коньяком и надлежащими закусками отметить его успех, было празднично. Новоявленный кандидат наук (в том, что ВАК утвердит, никто не сомневался) дал старт банкету ритуальной, но от того не менее заслуженной благодарностью научному руководителю, Александру Андреевичу Барку, и уважаемым оппонентам, а затем сам наслушался разных лестных слов, под влиянием горячительных напитков докатившихся до «надежды советской математики».
Надя, которую усадили в единственное кресло, сложив руки на впечатляющем животе, наслаждалась триумфом мужа.
Когда застолье стало понемногу выдыхаться, Андрея вывел в коридор Барк. От профессора шел легкий коньячный дух.
— Андрюша, — начал он с некоторым смущением в голосе, — кафедра сейчас выбивает ставку преподавателя, имея в виду вашу кандидатуру. Конкурс, конечно, будет объявлен, но мы как-нибудь… Собственно говоря, мы с вами это уже давно обсуждали — что в случае успешной защиты вы можете рассчитывать… Но теперь возникло… не то чтобы препятствие, но некоторое привходящее обстоятельство, точнее условие, которое исходит от парткома. Видите ли, они очень озабочены малым числом членов партии у нас на кафедре, и вы это число, увы, не увеличите. Они утверждают, что вы вообще ни в какой общественной работе не замечены… Мы этот момент как-то упустили, нужно было вас, как только вы в аспирантуру поступили, куда-нибудь пристроить… Нет, ситуация не безвыходная: есть договоренность, что вы годик поработаете в комитете комсомола… Вы ведь комсомолец?
— Вроде бы. Взносы плачу.
— Это отлично! Так вот, годик поработаете в комитете комсомола, проявите себя — и подадите заявление в партию. Они вас примут: у вас отец известный человек и к тому же, кажется, член партии…
— Член. Но какое это имеет значение?
— Имеет. Для них все имеет значение… В общем, укреплять партийную ячейку им все равно нужно, и против вас у них возражений нет. Все, что от вас сейчас требуется, это зайти к ним и дать гарантии.
Радость от успешной защиты и застольных дифирамбов мгновенно испарилась. Весь оставшийся вечер и почти всю ночь Андрей размышлял о выборе, который ему предстояло сделать. Он давно свыкся с мыслью, что после аспирантуры останется на кафедре, и любой иной поворот судьбы представлялся теперь катастрофой. Однако покупать себе место на кафедре ценой пожизненного притворства было как-то дороговато…
Наутро без звонка, с поздравлениями и семью первыми томами «Библиотеки современной фантастики» в подарок явился Максим. На защите его не было по причине свадьбы двоюродного брата, сбежать с которой он хотел, да не смог.
— Привет, кандидат! Прими в знак восхищения. Остальные тома получишь после защиты докторской, чтоб был стимул. — Прямо с порога Максим вручил другу связку серых и красных книг.
— Спасибо. — Андрей хмуро принял дар.
— Ты почему такой убитый? Разлюбил фантастику? Или черных шаров набросали? Я слышал, вроде единогласно…
— Да нет, с защитой все на ура… Похоже, мне на кафедре не дадут остаться.
— Не понял. Что случилось?
— Снимай куртку и проходи. Расскажу. Только где бы нам с тобой расположиться? Суббота — все дома… Пойдем ко мне в комнату, что ли. Там, правда, бардак, мы только проснулись, но ты простишь, надеюсь.
— А Надя где?
— На кухне праздничный завтрак готовит. На всю семью… Мама в ней души не чает, она всю жизнь ненавидела готовить.
Выслушав рассказ Андрея о его разговоре с Барком, Максим искренне удивился:
— Так в чем проблема? Тебя же оставляют… Я уж думал, телега из К. пришла… Подумаешь, в партию предложили вступить. Люди годами рвутся и не могут, а тебе само в руки идет — чего ж отказываться?
— Да жалко на эту партийную чушь время тратить. Придется сидеть на партсобраниях вместе с толоконными лбами и слушать всякую хрень, которую с трибуны несут другие толоконные лбы. А еще голосовать за какую-нибудь мерзость. Просто с души воротит.
— Ну что ты, Андрей, как маленький… будто не знаешь, где живешь… Хочешь и рыбки наловить, и штаны не намочить?.. Вот именно из-за таких, как ты, в партии засилье толоконных лбов. Было бы там больше Ружниковых, может, и не пришлось бы Фимке уезжать. Да о чем тут говорить! Издержки-то копеечные. Ну походишь на партсобрания, подремлешь. Голосовать не хочешь? Можно подумать, что от того, проголосуешь ты или нет, что-то зависит. Ну поручение какое-нибудь дадут, к примеру, студентов на картошку свозить осенью. Все — свободен!
— Конформизм это, Макс.
— Какие слова! Конформизм! А тебе никогда не приходило в голову, что все мы потомки приспособленцев? Нет? А ты подумай об этом. Те, кто были не приспособленцы, вымерли — именно потому, что не смогли приспособиться. Закон эволюции: без адаптации нет доступа к ресурсам, а без доступа к ресурсам ты не нужен самкам, а значит, и сам помрешь с голода, и потомства не оставишь.
— Дарвинизм для начинающих… Это не вопрос выживания, а вопрос моральных издержек.
— О боже, моральные издержки у него…
В этот момент в комнате появилась Надя, растрепанная, в пестреньком домашнем халате, из-под которого торчала ночная рубашка. На животе полы халата не сходились.
— Ой, Макс, привет… Что ж ты, Андрей, не сказал, что у нас Максим? Я тут в неглиже хожу… Завтракать с нами будешь?
— Буду, спасибо. Поесть я завсегда…
— Тогда оба выметайтесь в гостиную или на кухню, мне переодеться нужно…
Промаявшись несколько дней в сомнениях (с одной стороны… с другой стороны…), в партию Андрей все-таки решил не вступать. Попытки кафедрального руководства обойти партком, опираясь на поддержку декана и даже проректора по науке, не удались: партийцы чувствовали себя оскорбленными в лучших чувствах и уперлись намертво. Барк намекал, что хорошо бы подключить отца, но Андрей счел это унизительным и обращаться за помощью к отцу отказался. В итоге он сделался выпускником аспирантуры со свободным распределением. Нужно было срочно искать работу: надвигался ребенок, а тех денег, что он зарабатывал репетиторством, на семью из троих человек явно не хватало.
Собственно, устроиться на работу было несложно, Андрей был завидный кадр, но он сам не мог ни на чем остановиться. Преподавать где ни попадя ему не хотелось, а там, где хотелось, вакансий посреди учебного года не было. В научных же заведениях, куда он тыкался, его то тематика не устраивала, то люди казались какими-то кислыми. Наконец по наводке однокурсника он явился в Институт климатологии, и там все срослось. Моложавый, пышущий оптимизмом руководитель отдела моделирования Валерьян Аверьянович Моргун оказался ученым с заслугами и задачи пообещал небезынтересные, хотя и далеко отстоящие от тех, в которые Андрей был погружен до сих пор. А уж когда он посулил два библиотечных дня в неделю, вопрос был решен.
На работу Андрей вышел в январе, сразу после новогодних каникул, а в феврале Надя, едва успев сдать зимнюю сессию, разродилась девочкой. Назвали Маргаритой, для домашних — Ритой. Роды прошли легко, и, как только Надя от них оправилась, в ней проснулась невиданная прежде женская страстность, скорее утомлявшая, чем радовавшая Андрея. Телесно он соответствовал, но встречного столь же пылкого влечения не испытывал. Надя чувствовала, что что-то не так, и понемногу остывала, пока чувства супругов не пришли в равновесие.
Жизнь Андрея и в целом выровнялась и смирно потекла по проложенному не им руслу. На первых порах все в ней по внешности было благополучно, если не считать внезапной смерти мамы. Однажды не проснулась — и все.
Отец в морг не пришел, появился только на кремации, да и то с опозданием. Глядя прямо перед собой, направился к гробу, положил гвоздики в изножье и встал в стороне отдельно от всех. Для последнего целования к покойнице не подошел. Андрею он показался сильно постаревшим и каким-то сдувшимся.
Когда ритуал свершился и присутствовавшие на нем люди потянулись на выход жить дальше, Леонид Викторович подошел к сыну: «Ну что сказать, Андрей? Очень печально. Вот уж не думал, что она раньше, чем я… Слушай, ты длинный какой — выше меня…» Кивнул в сторону отставшей на несколько шагов Нади: «Это твоя жена? Красивая… Познакомь». Перебросился парой фраз с ней и пошагал к ждавшей его черной «Волге».
От маминой смерти в душе Андрея осталась саднящая боль и неопределенное чувство вины — будто он не сделал для мамы что-то такое, что должен был сделать, а что именно, он не знал. Мучительное это чувство странным образом соединилось с горькой печалью от потери Сони — когда всплывало одно, за ним тут же возникало и другое…
Дни шли за днями, месяцы за месяцами, и Андрею все неуютнее становилось в навязанной ему обстоятельствами роли отца и мужа.
Рита оказалась ребенком хоть и милым, но на редкость скучным. Она и сама все время скучала, и Андрею заниматься с девочкой, которой ничего особенно не интересно, было скучно. Родители все время старались дочку к чему-то привлечь — то к умственным настольным играм, то к спорту, то к танцам, но везде она томилась. Делала все послушно, чтобы маму с папой не огорчать, да и только. Андрей старался девочку любить, но чем старше она становилась, тем больше усилий это от него требовало.
Ровные, холодновато-доброжелательные отношения с Надей закончились еще на третьем году их брака, когда посреди пустого вечернего разговора она ни с того ни с сего сообщила, что переспала с кем-то, чье имя Андрей за ненадобностью не запомнил. Долго и сумбурно объясняла, как и почему это случилось, каялась («он тебе и в подметки не годится»), плакала; уязвленный Андрей слушал молча, стараясь угадать, чем закончатся эти излияния. Закончились они просьбой о прощении. Андрей остался в злобном недоумении: «Если это была просто глупость, зачем нужно было в ней признаваться? Душу, что ли, облегчить хотела?»
— Ладно. Проехали. Я сегодня посплю в гостиной, если не возражаешь, — сказал он.
Но проехали они эту историю не скоро, да и то не до конца. Надя, вбившая себе в голову, что Андрей с ней непременно поквитается, донимала его подозрительностью, к которой он до поры до времени поводов не давал.
Повод возник на одной из домашних вечеринок, затеянных Надей для своих друзей (Андреевых «заумных», как она говорила, она не жаловала). Такие вечеринки были Надиной фишкой — она любила готовить и любила восторги по поводу приготовленных ею яств. Особенно она развернулась после переезда в новую квартиру, купленную в хорошем кооперативе при поддержке ее родителей и Андреева отчима, не пожалевшего денег, чтобы избавиться от соседства с вполне чужими ему людьми. Против хлебосольства жены Андрей возражений не имел, но необходимость самому участвовать в застольях тяготила его. Мало того что посиделки часто вытаскивали его из-за письменного стола в самый неподходящий момент — ровно тогда, когда его мысли начинали складываться в нечто обнадеживающее, — но и люди, ради которых он бросал свои занятия, были ему не слишком интересны.
В тот раз среди гостей оказалась неизвестная ранее Андрею Надина подруга, представившаяся Диной, — сдобная кудрявая брюнетка с полными, как у негритянки, губами. Дина пришла с мужем — парнем на вид славным, но, как выяснилось, нестойким к спиртному. Когда он, осоловев от выпитого, заснул в кресле, Дина принялась пожирать Андрея глазами и заливать феромонами. Под их химическим воздействием Андрей втянулся в интрижку, не то чтобы очень короткую, но не оставившую по себе ничего, кроме животных воспоминаний.
Чем сильнее Андрей ощущал неустройство своего семейного существования, тем глубже он погружался в работу. Но и здесь гармонии не было. Моргун, поначалу мирившийся с тем, что Андрей делит свое время между задачами его отдела и увлечениями университетских времен, в какой-то момент взревновал и стал требовать полной лояльности, обещая в награду карьерную и зарплатную возгонку. Нужно было выбирать: на одной чаше весов лежала страсть, а на другой — трезвый расчет. Страсть была прекрасна, но полностью отдаться ей означало рискнуть благополучием семейства, расчет же благополучие гарантировал, но подрезал птичке крылья, и так уже сильно потерявшие в размахе.
С этими сомнениями он пришел к жене, которая, выслушав его, свела дилемму к риторическому вопросу: «Ты что, хочешь нас с Ритой принести в жертву своей математике?». Далее она заявила, что всегда гордилась его талантом, но культ, который он сотворил из своей науки, — культ, требующий человеческих жертвоприношений, — отдает уже какой-то языческой дикостью. Ни один здравомыслящий человек, добавила она, не подумал бы поставить на кон интересы своей семьи ради теорий, смысл которых понятен хорошо если десятку человек на планете.
В дискуссию Андрей вступать не стал, а в коротких словах согласился отречься от язычества и примкнуть к последователям религии практицизма, более подобающей отцу семейства. И хотя согласие это было не вполне добровольным, а сомнения в истинности новой веры не оставляли его, бог практицизма оказался не слишком требовательным и щедро одарил неофита. К своим тридцати семи Андрей был уже доктором и завлабом, его публикации привлекли внимание и заставили вступить с ним в переписку нескольких зарубежных коллег, а совместная с Моргуном монография «Математические модели климатических систем» вышла вторым тиражом и вот-вот должна была появиться на английском.
Зависимость Андрея от Моргуна постепенно сошла на нет, и он все чаще стал подумывать о том, чтобы взяться за старое, но каждый раз откладывал начинание на потом, определяя момент этого «потом» завершением каких-нибудь срочных институтских дел. Однако дела не переводились, и «потом» никак не наступало. Наконец, уставшее ждать блудного сына языческое божество подало знак, что больше в его приношениях не нуждается.
Как-то вечером, когда Рита уже спала, а Надя шумела душем в ванной, Андрею позвонил Барк и пригласил на кафедральный семинар, куда Андрей уже давно не захаживал. Это было не просто неожиданно, а почти невероятно: никогда до этого он звонков от Барка не удостаивался. На вопрос, что будет на семинаре, тот сообщил, что его «новый мальчик», по фамилии Лим («очень сильный, хочу вам сказать, очень»), построил и будет докладывать пример, опровергающий утверждение, которое, если Андрей помнит, им обоим казалось естественным обобщением результатов его кандидатской. «Конечно, помню, — сказал Андрей в трубку, я, собственно, и пытался его доказать, пока… не переключился на другие задачи». — «Тем более, вам это должно быть интересно, — оживился на том конце телефонного провода Барк, — пример экзотический, но, безусловно, меняет взгляд на проблему».
На семинар Андрей не поехал, а тетради со старыми записями снял с полки над письменным столом, где они тихо пылились, и отправил на антресоли.
Тем временем поток общей жизни, вяло, припахивая гнильцой, обтекавший островок, на котором обитал Андрей, вдруг забурлил. Власть «толоконных лбов» неожиданно обнаружила себя тяжело больной и судорожно принялась искать лекарство, способное вновь поставить ее на ноги. Но то ли врачи попались никудышные, то ли болезнь оказалась неизлечимой — как бы то ни было, лекарства не нашлось, и пациент испустил дух. Из его могилы пророс остервенелый капитализм, озабоченный исключительно дележом потерявшей хозяина собственности. В новом мире ценность науки сравнялась со стоимостью недвижимости, которой она обладала. Ученые стремительно нищали и разбегались из исследовательских институтов: кто-то, как Максим, создавать банки, а кто-то — торговать в подземных переходах книжками из личной библиотеки.
В семье доктора физмат наук Андрея Леонидовича Ружникова кормильцем сделалась Надя, освоившая бесценную в наступившие времена профессию бухгалтера. С мужем она теперь разговаривала несколько покровительственно и все больше о его недостатках («Тебе, Андрей, пора стричься покороче. Ты лысеешь, и длинные волосы выглядят как-то неуместно»).
Капитализм Наде нравился, особенно в том веселом виде, который ему придавала газета «Коммерсантъ», ставшая ее ежедневным чтением за завтраком.
— Тебе имя «Соня Радкевич» что-нибудь говорит? — спросила она однажды декабрьским темным утром, шурша газетными листами над чашкой чая.
«Еще как говорит, — подумал Андрей, почувствовав прилив крови к голове, — но к чему это она?»
— Нет, а кто это?
— Какая-то московская художница. Я тоже никогда не слышала… Пишут, что получила премию за графику на какой-то итальянской биеннале. Ты не знаешь, почему биеннале женского рода?
«Вот как… действительно, стала знаменитой, Зоя не ошиблась». Усыпленное временем тоскливое чувство утраты проснулось в Андрее и со свежей силой сдавило сердце.
— Представления не имею… Что еще пишут?
— Тут большое интервью с этой Радкевич, довольно любопытное. Советую прочесть. Заголовок, правда, как всегда, дурацкий: «Соня Радкевич взяла премию одной левой». Я сначала понять не могла, почему одной левой. Оказывается, она левша. Идиоты…
«А я и не заметил, что она левша», — подумал Андрей.
— Оказывается, у нее и в Москве сейчас выставка, на Кузнецком мосту. — Надя вновь оторвалась от газеты. — Прямо-таки звезда. Может, сходим в выходные? Кстати, эта Соня Радкевич и внешне очень даже ничего. Мне кажется, тебе такие женщины нравятся.
«Правильно кажется».
— Покажи.
Надя протянула газету Андрею. С фотографии смотрела улыбающаяся Соня с призовой статуэткой в руках.
Совсем не изменилась — сердце снова сжалось тоской.
— Можно сходить, — сказал он, возвращая газету и стараясь звучать равнодушно.
На следующее утро, предупредив по телефону коллег в институте, что задержится, Андрей отправился на Кузнецкий мост. В выставочном зале было пусто. Даже за столиком, где, по-видимому, должен был сидеть смотритель, никого не было. Там лежала открытая на чистой странице книга отзывов. Андрей полистал ее — отзывов было немного, но все восторженные — и пошел к развешенным по стенам картинам.
На него глядели восхитительные, перетекающие из одного в другое, сплетающиеся в сложные орнаменты изображения зверей, птиц, звезд, планет, деревьев, цветов, людей и странных предметов, перед которыми пасовало его воображение. К рамам были прикреплены бумажные этикетки, с названием, размерами и ценой, на некоторых стоял штамп «Продано».
Андрей медленно обходил зал, радуясь Сониной фантазии и легкой руке, пока его взгляд не остановил серебристо-серый лист, на котором в центре плотной узорной спирали из фантастических растений и животных был изображен бородатый человек, сидящий на камне в сложной, вряд ли доступной даже йогам позе. Волосы короной стояли над его головой, а сам он был наг, и только чресла его целомудренно были скрыты в завитушках декоративных волн. Андрею показалось, что человек, хотя черты его лица и были намечены весьма скупо, похож на него. Сначала он не был вполне уверен, но, когда прочел на этикетке название «Закон законов», все сомнения исчезли…
— Здравствуйте. Как вам выставка? Вас что-то заинтересовало?
Андрей обернулся. За его спиной стоял невысокий лысый мужчина средних лет в кожаной куртке. На его выбритое до синевы лицо было надето выражение, какое бывает у продавцов дорогих бутиков, обнаруживших в торговом зале посетителя.
— Выставка прекрасная, и — да, заинтересовало.
— Что-то конкретное? Я представляю Сонины интересы, можете со мной обсудить. Меня зовут Иосиф.
— Я бы хотел купить вот эту работу, перед которой стою.
— Как раз эта работа не продается. Вы же видите, нет ценника. Присмотритесь к соседней слева, она, как минимум, не хуже, это я вам как профессионал говорю.
— Нет, я бы хотел купить именно эту. А почему она не продается?
— Не знаю. Соня не хочет. Какие-то личные воспоминания. Даже выставлять не хотела, я еле уговорил… Действительно, очень хорошая работа, в этом смысле вы не ошиблись.
— А если бы продавалась, сколько бы стоила? Столько же, сколько соседняя?
— Ну да, примерно столько же. Плюс-минус.
— А если я заплачу больше?
Иосиф внимательно посмотрел на Андрея. Потом на картину, потом опять на Андрея. Он словно пытался понять причину упрямого желания этого странного человека купить именно то, что не продается. Что за блажь? На вид интеллигентный, но на коллекционера не похож, да и вообще не похож на человека при деньгах. Если ему нужно украсить спальню или офис, то это можно сделать и за меньшие деньги, а он поднимает цену. Что-то его задело — не иначе.
— Смешной вы человек. Я же сказал: не продается. Впрочем, вы можете поговорить об этом непосредственно с Соней. Через три дня выставка закрывается. Если часам к четырем подойдете, она здесь будет.
— А раньше как-то можно с ней связаться?
— Вряд ли. Телефон ее я вам дать не могу по той же причине, по какой не могу продать картину — имею от Сони на сей счет четкие указания. Да и вообще она пока в Италии, прилетает только завтра вечером. Знаете, что? Я буду ее встречать в аэропорту, если хотите, могу что-нибудь передать — на словах или записочку.
— Да нет, спасибо, это тот случай, когда лучше самому. Приду на закрытие… Всего доброго.
На улице Андрей некоторое время постоял, подставив лицо мелкому колючему снегу. Потом побрел к станции метро, которую привык называть «Площадь Свердлова», хотя она уже несколько лет как стала «Театральной», — оттуда до Института можно было доехать без пересадок.
Ему хотелось выть. Он вдруг перестал понимать, почему семнадцать лет тому назад пожертвовал Соней. Он шел против ветра, натянув на уши вязаную шапочку и спрятав подбородок в шарф, и непривычные мысли неслись в его голове, словно подгоняемые метелью. «Могу ли я теперь объявиться, как ни в чем не бывало? — спрашивал он себя. — Как это будет выглядеть в ее глазах? Пока для меня она была девочкой-чертежницей, я, значит, объявляться не желал, а теперь, когда о ней в газетах пишут, я тут как тут… Стыдно… И что я ей скажу? “Здравствуй, Соня, как поживаешь? Вот, хочу купить твою работу”? Мол, сама ты мне не нужна, а нужна твоя память обо мне… Нет, к черту память! Мне нужна именно она сама, а не память… А ты уверен, что нужна? Что ты знаешь о нынешней Соне, кроме того, что прочел в интервью?.. Ладно, допустим, ты в себе уверен, а ей-то ты зачем нужен?.. Может, уже и не нужен, но пусть она мне сама об этом скажет… Рита уже взрослая, ей мое постоянное присутствие не требуется, а Надя… Что Надя? Разве у нее есть право на всю мою жизнь?.. Нет, действительно, что я могу дать Соне? В материальном смысле, по-видимому, ничего. Может, тогда не позориться и оставить все, как есть?.. В конце концов, мы с ней можем уехать за границу. Уж место преподавателя в каком-нибудь университете мне найдется… А лаборатория?.. Ага, вспомнил о лаборатории — ищешь повод уклониться…»
Андрей уже подошел к дверям метро, как из них, продираясь через встречный людской поток, вывалились две толстые, провинциального вида тетки и принялись в растерянности крутить головами, явно не понимая, куда идти.
— Слышь, милок, — обратилась одна из них к Андрею, — не подскажешь, где здесь ЦУМ?
— ЦУМ? — переспросил Андрей, пытаясь включиться в действительность. — Ах да, ЦУМ… Видите напротив скверик с фонтаном? Обойдите его слева, и будет вам ЦУМ.
Тетка стала глазами выстраивать маршрут. В какой-то момент лицо ее просветлело от прихлынувшего понимания.
— Это тот дом, где лошади на крыше[4]? — решила она на всякий случай уточнить.
Андрей машинально повернул голову в том направлении, куда смотрела тетка. Над квадригой висел неизвестно откуда взявшийся крошечный клочок чистого неба. На мгновение ему показалось, что в этом голубом оконце он видит крошечную птичку, часто-часто машущую крыльями.
— Вот именно, — сказал Андрей и толкнул тяжелую дверь.
Созополь — Рига, 2025
Примечания
[1] Из песни Е. Аграновича «Я в весеннем лесу пил березовый сок».
[2] Из песни А. Галича «Красный треугольник»
[3] Расхожая и неточная цитата из «Кандида» Вольтера.
[4] Для тех, кто совсем не знает Москвы: «дом, где лошади на крыше», — это Большой театр, а ЦУМ — торговый центр на противоположной стороне улицы.
