СЕМЬ ИСКУССТВ

В лето праздновалась Леопольдова третья жена — зубной
врач, чей хохот вводил в смятение всех стеклянных. С ней
дядя коротко благоденствовал в широкоформатном
сталинском доме, праздники заворачивались шумно —
с невянущими цветами и крупными дарами.

[Дебют] Юлия Кокошко

О ФАВОРИТАХ

***

Никто, Никто несет свое решето
всех старается обойти,
всем сердцем заботится обнести —
кого на свисток, кого на шесток,
на крытый пышными яствами стол,
кого-то выронить из мехов —
не то просеять от женихов,
с иных ночных отрясти — престол,
а салабона и регента сдуть — на сто.

Вокруг начертан тысяча и один поход —
ввысь, к обираемой демонами луне,
когда не спикировать с верхов
в заведенье — едун на едуне,
искать в лугах разбежавшийся скот —
или тех, кто похож,
и Хорс покатается на ловце верхом,
в края подстриженных мер и фальшивых нот —
выбор гуще, когда выбирает мот.
Пускаю за ним свое око-холмс,
и ухо ночи, крадущееся каракалом
мимо аркады болтающихся арканов.
Слежу, куда Никто ускользнет
с нашенским недопетым скарбом?

Свернет на лежбище привередниц муз,
пусть даже дамы — под тучей мух?
В трущобы «А ну-ка отниму!» —
где некуда сесть клейму?
Шпионю, между какой гульбой
Никто посеет обузу — мою любовь
к невозвратимому… да, к нему.

***

О фаворитах

У меня были фавориты среди родни — троюродные братья,
сложены из половин маминого кузена Леопольда и первой
жены его — голубоокой Сильвии, а макушки им подписал
ворон. Высоки, Ст. — с дымчатыми глазами, Мл. —
с лучезарными. По Сильвии — русские, но нахватались
на еврейской половине этих — азох-н-вэй! — и: вэйзмир!..
И зато чистокровные злоязычники.

Мы встречались 12 раз в год — за праздничным столом.
Еще при нарядных елках подходило рождение щедрой и
легконравной Сильвии. Она любила интересных гостей,
ее чествовали адвокат и театральный критик, и профессор
со службы — о-очень видные кавалеры, и все без жен.
Кстати, в середине каждого празднества мы с братьями
удалялись от стола в затемнение — курить и злословить.

В январе же спело рождение четвертой жены дяди Леопольда —
психиатра, и кто еще будет столь долготерпелив? — так что
поздняя жизнь дяди сложилась удачно… хотя нам казалось,
что жена, круглых глаз и птичьего голоса, стоик, и сама —
на левой резьбе.
Подбивали январь юбилеи моей бабушки, кроткого, всех
замирявшего ангела, при мне окликавшей родных дважды —
в ее 60 лет и в 70, а третий раз — на проводы в лучший мир.

Апрель вносил рождение Мл. брата — и двух неизменных
гостей-одноклассников, типичной тоски: узколицый А.
влился в легион технарей, зато рыжий И. дорос до каких-то
мед… не медных, но медицинских патронов. Помню, его
упрашивали пристроить кого-то в приличную больницу.
Лучезарный Мл. и сам снискал чины, но был посвящался теплу
и лету — и вил веревочку длинных странствий, и знал умения
на семь рук, всем в помощь.

В мае был день рождения мамы: набиралась шумная
кафедральная братия, как один — химики, коим не привыкать
звенеть посудами, и казалось, будут химичить вечно.
Почти тут же перерождался Леопольд. Дядя припрыгал с войны
на одной ноге, но с шиком и скрипом подстегнул — новую,
чтобы жить длинно и любвеобильно — минус ежегодные
залегания в ветеранский госпиталь, но сколько
ни представлялся разнообразным, был тягуч.
В гнездах его одежд похрюкивали вырезки с последних
газетных полос, потешавшиеся над дозволенным, правда,
период гнездованья затягивался. Узревшие, что Леопольд
запустил пальцы в карман и готов развернуть чтения,
немедленно наливали — ему или себе. Впрочем, дядя
и без того помнил тьму анекдотов, особенно бородатых.

В лето праздновалась Леопольдова третья жена — зубной
врач, чей хохот вводил в смятение всех стеклянных. С ней
дядя коротко благоденствовал в широкоформатном
сталинском доме, праздники заворачивались шумно —
с невянущими цветами и крупными дарами.
Рождение второй Леопольдовой жены развеялось еще
скорее, нервная училка, похоже, ненавидела дядю с первого
взгляда — и не позволила сыночку стать нашим родственником,
но отстригла связь.

В осень оживали ветхозаветные яства имени Ципоры, сестры
моего незапамятного деда, матери Леопольда и бабушки
братьев: негнущейся, чопорной, всегда в прическе и каблуках.
Плотный дым, вошедший в кота той же масти и имени, гулял
под столешницей и разделял стопы питоков на произвольные
союзы, не всегда четные. Лик Ципоры являл бесстрастие:
и ничего нового под солнцем… и лишь на прекрасную
Сильвию поджимались губы. Но когда в началах моей
молодости нас покинула моя мама, Ципора впервые
вдруг прижала меня к себе и разрыдалась: ну почему —
Зина, а не я? Что теперь с тобой будет?

Мелькнули и поперхнулись величания хромой Кейлы,
сестры Ципоры и деда: тростевой чернокудрой красавицы,
и рыцаря ее, длинного дяди Ариэля — доктора
с обмороженными на фронте руками и лысой головой
на левом плече, куда стекал приоткрытый рот — то ли
с полуулыбкой, то ли в ловле недающегося воздуха.
Даты смешались, но не день, когда вослед трагедийному
исчезновению Кейлы верный ей Ариэль уничтожил себя.

В начале октября широко отворялось рождение Ст. брата.
Он кончил театральный, и сходились друзья-актеры.
Холостяцкий пир украшали салаты от чужих жен и пироги
из кулинарии. Зато как увлекательно было сесть
за один стол со щеголем Д’Артаньяном и смотреть ему
в рот… Еще встречались — на их премьерах, но только
чувствовали присутствие друг друга, пребывая — в разных
временах и мирах. А в последний раз столкнулись
на почте — я с квитанциями, а Ст. выписывал журнал.
К нам подкатился немытый малолеток-южанин и рыбацкими
жестами обрисовал — желаемый куш. И пока я предлагала
длиннорукому отшагнуть в неизвестность — самой еле
хватало, Ст. уже вложил в его грязную пясть — целый рубль,
тогда — весьма деньги.

Еще пролет октября — и созревал мой день рождения!
И любимое развлечение братьев — строить куры самой
красивой моей подруге и завертеть бутылочку
со смещенным центром.

А теперь приходится в сомнении поминать сюжетные
развязки — бабушки, тети Кейлы и преданного Ариэля,
мамы, Ст. брата, чудесной Сильвии, непреклонной Ципоры
и самого Леопольда, кто к старости обветшал до амплуа —
триумфатор, укротитель войн: немецкой, японской —
кто следующая? — и на стене пылился пиджак с цепью
наград… Третья жена рассеялась с пришествием четвертой,
потом вошла в недоступные и четвертая, и последним был —
лучезарный Мл., изголодавшийся так, будто сорок дней
скитался по пустыне, но горло его отклоняло земную пищу.
Очередь за мной, хотя не знаю, зачем я вновь возвращаюсь
в этот провинциальный круг схождений: мне так и
не открылось — ни правильное прочтение, ни мотивы каждого.

Разумеется, упомянутые лица носили другие имена, но
сносили дотла, и пришлось подобрать новые…

***

Тот, а может, не тот охотник,
промедляя на вытекших из тумана сходнях
в низкодушный мир,
слышит, как хлопают дверьми,
и прочие до–ре–ми —
и шпионит за музыкой стрельб.

Она гремит
и свешивается, как магнетическая трель
с листающей древо птицы,
не то с обшивающей клапаны флейтистки,
или вдруг прошли запрошлый стекольщик
и его распущенный ящик,
солнце жужжит и мечет: позолотить ли
ручку, пчелку или болотные кочки,
слева беспокоятся колокольцы,
справа околачивают подковки.

А застрявший на сходе застрельщик,
в будущем, видимо, покойник,
между тем и этим сословиями определяет,
кто в десятой, а кто в седьмой охотке:
раскрасневшийся куст форелей —
под горох?
Поцелуи ягод и модильянистое бедро поляны?
Приголубить грибки, и в каждую шляпку
засадить перо?
Или все-таки птицу? Нет, флейтистку,
шмару и хорохору.
Кого-то случайного из прохожих?

И наказывает себе: не тушеваться!
Сначала обзаведись товаром,
а там под сению бражных струй
совлеки с добычи чадру
и медленно отвори на нее смотрелки.
Возможно, это не худшее творенье:
округло, свежо, упруго —
и предстанет на время лучшим другом,
достойным катрена
и бездонной впадины Императорская Тарелка.

***

Длина пути из жизнеутверждающего разговорника
лета — в кислотные перепалки и злословие осени
неизвестна. Бойкость садится, предстоящее
запинается за оттоптанное. Возможно, дорогу
подгрызли голодающие животные и не утишили аппетит?
А красочный слой разъели мазки трагических потерь,
плесень безответной любви, догоняющие неуспевших
перья… На случай наезда здесь поставлен дорожный
знак: «Ипохондрия».
К тому же мощенка протянулась под окнами больницы,
к которой то и дело подлетают сирены, разменявшие
приманчивое пение — на завывание, а птичье тело —
на белобокое газелье: бинтованное кровавой полосой,
на капоте — крест. И если не наша жизнь закачалась
в этот миг, то еще одно лето уж точно от нас бежало.

И что есть больничные окна, как не чаши скорбей?
Не гидрии, обнимающие слезки, а третьей рукой —
содействие лучшему исходу. В отверстых толкут толки,
хотя совпадают ли подуманное, сказанное и услышанное?
Или, снижаясь к земному, набирают дурные обороты?

На один летний голос приходится пять скрипучих,
надтреснутых, жестяных.
Представляете, я помню вкус всех блюд, которые
мне посчастливилось есть этим чудесным летом!
Я просто не знаю, что делать с этим кошмаром. Не зна-ю!
Мне все здесь что-то недоговаривают! Я почти уверена,
вы созвонились и сторговались! Вы снюхались!
Вы тоже помните каждое яство, которые наполнили
вас этим чудесным…
Пойми, у меня нет столько денег, сколько хочет
твоя операция. Понадеемся, что в следующей жизни
тебе повезет куда больше. Чем мельче мои финансы,
тем ближе твоя вторая, счастливая жизнь.
А можно, я обернусь лисичкой и всех обхитрю?
Видишь, какое здесь все белое? Ты можешь
обернуться чайкой и улететь к Белому морю.

Милосердный ветер взломал книжные шкафы-деревья
и распотрошил листы, чтобы найти — вечные ответы
на безответные вопросы и забросить в больничные
рамы. Но вырванные листы — наверняка ради рифмы —
пусты и чисты, и тоже по сути — белы… Или
покрыты тайными строками, слепыми буквами,
и пойдет дождь — и проявит написанное?
Брошенный в траву электрический самокат
из кикшеринга каждые несколько минут жалобно
повторял: поднимите меня, пожалуйста! Поднимите меня…
Сидящий на колесе голубь снежного пера презирал
его просьбы. И превращался в белополого эскулапа,
кто вытянулся на воздух — отдышаться от неотвязных
и надоедливых болящих. И спрашивал у замостивших
дорогу камней: что, тоже выползли на последнее
солнце — погреть старые косточки?

***

Живописать тех, кто гостили, были озарены —
и неизлечимо прошли, а дорога за ними так заросла,
что не опознать — ни окрестности, ни идущих, надежный ли
способ — встретиться снова? На чьей территории? Сможем
приблизиться друг к другу — или встреча односторонняя?
Я машу руками, шляпой, кричу, а тот, кому я кричу,
не видит меня и не слышит. И вообще очень размыт.

В истекшие времена у меня был пишущий-перепишущий
знакомец в полуслепых очках, уста полны сарказма, пусть
зовется Бет, нас сплотила пунктуальная дружба,
поскольку он был пожизненно влюблен в жену. Второй
его недостаток — ежедневное пристрастие к милостивым
эликсирам от Бахуса.
Он был мой шеф, редактор, а я — не пойми кто, но
в нашей команде были еще два редактора, то есть
редакторши, плюс четвертый — главный, водился директор,
и властвующие всегда необъятны, но с кем-то крайним вдруг
скомкаешь табель о рангах и перейдешь на ты. Бет первый
из всех позволил мне написать дикторский текст
к кинохронике, правда, после — безжалостно переписал.
Он жаловал окружающим странные прозвища, усмотрев
их причастность к только ему ведомым сюжетам.
Например, бывшего сокурсника из соседней редакции
он величал — Адмиралом, ибо в левом его глазу усмотрел —
адмиральский жар. А когда у меня завертелся небольшой
роман с Адмиралом, Бет немедленно уточнил, какой
адмирал: кинолюбовник Нельсон… кстати о манкирующем
адмиральским призванием правом глазе.

Однажды мы ехали с ним в полупустом автобусе, и рулевой
так резко затормозил, что стоявшая у передней двери
старая дама не удержалась — и упала в проход.
Кажется, ближайший Бет немедленно должен был
броситься поднимать ее. Но лицо его перебежала
трагическая гримаса, однако он не шелохнулся.
Помогли и подняли другие. Я его ненавидела! И заодно —
себя, для меня тоже почти немыслимо — запросто
прикоснуться к другому, к постороннему…

Лето скорбных обстоятельств толкнуло меня — проситься
к знакомой докторше в неврозы. Режим был прогулочный.
А Бет проживал аккурат против пристанища смятенных
душ. О, полторы воскресающие недели! — после
больничной утренней трапезы я приходила к нему
в гости — и Бет угощал меня вторым завтраком. Он
в те дни отрекся от Бахуса и заваривал себе чай
из листьев мрака — не то «черный принц», не то
«черная месса».

Время относило нас друг от друга все дальше.
Но приехала из-за моря общая подруга и решила
собрать на свой юбилей — старинных друзей. И мы
встретились с ним снова — и в последний раз.
Мы смотрели друг на друга с тоской и почти с ужасом.
Меж нами пробежали семь лет, сведенных настольно
по-разному, что они превратились в ров огня.
И, чтоб сложить и скрепить разговор, нам не хватило
ни острых камней, ни воды и глины, ни лекарственных
трав, ни красок… разве падающие иногда из глаз
жемчужины, но их так ничтожно мало.