СЕМЬ ИСКУССТВ

Мой приятель Юра, главврач больницы, был тем летом единственным врачом в этой небольшой, но всё-таки главной районной больнице. Целый день он принимал больных, делал операции, вечером уходил домой и напивался в драбадан. Поэтому ночью его почти никогда не вызывали, зная, что толку от этого все равно много не будет. Большинство больных могли подождать до утра. Но однажды случилось несчастье.

[Дебют] Слава Гауфберг

«ГОРОД ГЛУПОВ»

Рассказы разных лет

Ноги

(из цикла «Советские Рассказы»)

Однажды, тёплым зимним Московским вечером я шёл с работы домой. На улице стоял 60й год летоисчисления от победы Великой Октябрьской Социалистической Революции, 1977й год от Рождества Христова и 5737й год еврейского календаря.

Лёгкий морозец согревал мне щёки и возбуждал мой молодой послерабочий аппетит.

Проходя мимо гастронома, я увидел у его глухой боковой двери небольшую, но быстро набухающую на глазах очередь. Мой охотничий инстинкт советского человека сработал немедленно: что-то дают, или, как это еще называлось на том советском жаргоне, «что-то выбросили». «Что» — как правило было не так важно, потому что, что бы ни давали — нужно брать. Даже если это «что-то» у тебя уже есть или лично тебе не нужно — наверняка найдутся друзья или родственники, у которых «этого» нет и кому «это» нужно. А о продуктах питания и говорить было нечего — в любом, самом набитом снедью холодильнике, всегда находилось местечко для чего-нибудь «на потом».

И вот я, очень сильно уважаемый коллегами и пациентами и не менее сильно уважающий сам себя молодой врач, почуяв добычу, с горящими от предвкушения и надежды глазами устремился к грозно удлиняющемуся хвосту очереди.

Отдышавшись от спринтерского броска, я интеллигентно спросил у ближайшей ко мне впередистоящей солидной тетки с большими красными щеками, торчащими из-под внушительной шапки: «Извините пожалуйста, вы случайно не знаете, что дают?». Она повернулась ко мне всем своим могучим, укутанным в шубу торсом, смерила меня презрительным взглядом, под ледяным холодом которого я тут же осознал весь безумный идиотизм моего вопроса, и тихо так, сквозь зубы, процедила: «Я что, справочное бюро?». Я смущенно и невнятно стал бормотать какие-то извинения с вкрапленными в них элементами самобичевания по поводу того, как я мог перепутать её со справочным бюро. Но всё это я бормотал уже её шубе и шапке, поскольку красные щёки и передняя часть торса возмущенно отвернулись от меня, не дождавшись моего ответа на вопрос о справочном бюро.

Итак, я стоял в очереди за чем-то таинственным, и в моём голодном мозгу одни гастрономические мечты сменялись другими. А очередь росла. А температура за бортом очереди — как раз наоборот. Тёплый зимний вечер неостановимо холодел. И дверь по-прежнему была закрыта. Но я верил в безжалостный инстинкт советских людей, и в мою, уже начинающую замерзать душу, ни на мгновение не закралось сомненье. Я был уверен: что-то будут давать!

И вот — свершилось! Дверь приоткрылась и из неё выплеснулся в холодеющий Московский вечер золотой поток волшебного света. И в этом потоке выплыла из двери очень внушительных размеров женская фигура в чем-то когда-то белом, напоминающем халат. Она окинула величественным взором длинную змею очереди с десятками устремленных на неё полных преклонения и восторженного ожидания глаз, и царственным, почти Шаляпинским басом, изрекла: «По одной куре в руки, три рубля».

Очередь зашаталась от нахлынувшего счастья и осознания, что будут «давать» курей.

А куриная фея, так же величественно развернувшись, исчезла в проеме двери, на мгновение заслонив собой волшебный гастрономный свет. Я увидел по ту сторону двери, в помещении гастронома, какую-то суету, потом два сильно шатающихся (наверное, как и очередь, от куриного счастья) мужика поднесли к внутренней стороне дверного проёма стол, превратив пространство в прилавок, за которым через мгновение выросли царственные формы нашей матушки-благодетельницы. А за ней, в туманной глубине гастронома, мы увидели… их. Они лежали тесной грудой, плечом к плечу, крылом к крылу. Задрожавшая от вожделения очередь не могла отвести от них глаз.

Стоявшие в первых рядах счастливцы уже держали в руках мятые бумажки рублей, готовые обменять их на мечту.

И волшебное действо началось!

Одной рукой её грязнохалатное величество вытаскивало из груды кур и вручало их очередному счастливцу, другой одновременно принимая из трясущихся от счастья рук заработанные честным социалистическим трудом рубли.

По моим расчетам до моего звездного мига обладания курой оставалось минут 10, когда я заметил в толпе первопроходцев какое-то замешательство. И через мгновение до меня докатился тихий, как шелест осенних листьев на ветру, шепот толпы: «У них нет ног». Я чуть было не спросил у впередистоящей тётки: «У кого нет ног?». Но вовремя спохватился, поняв, что мой второй идиотский вопрос мог стать для меня вообще последним.

Из авангардного конца очереди стали раздаваться все более и более возмущенные крики: «Где ноги? Почему у них нет ног?». Амплитуда колебания очереди стала нарастать, и теперь уже из разных концов её, в поддержку передовиков закупки курей, доносились выкрики: «Где ноги? Ноги давай!». Волна народного гнева нарастала, как цунами. Очередь стала утрачивать свои змеиные контуры и постепенно превращалась в угрожающе гудящую толпу. В моём богатом воображении над толпой взвивались красные плакаты и знамёна, вилы и косы, серпы и молоты… Крики становились всё грознее: «Воры!», «Вы украли у курей ноги!», «Директора нам!».

Это был настоящий бунт.

И владычица наших судеб почувствовала надвигающуюся опасность.

Величественным мановением руки она захлопнула дверь прямо перед носами уже звереющей толпы, и волшебный свет надежды исчез в мгновение ока.

Но толпа не расходилась Самые отчаянные били кулаками в окованные металлом двери и продолжали орать: «Ноги давай!», «Директора давай!», «Давай кур с ногами!» и всякие другие революционные лозунги.

И уже мерещилась мне фигура великого вождя на броневике, с кепкой в руке, указывающего куда нам всем идти.

Как вдруг опять распахнулась волшебная дверь. И в золотом свете появилась другая фигура, еще больших размеров, но мужская. Контуры её, заслонявшие свет, напоминали гигантскую грушу. И из этой груши на толпу брызнул писклявый голос: «В чём дело, товарищи? Что за шум? Я — директор».

«Воры», донеслось из толпы, «Вы украли у курей ноги, дурите народ!», «Себе всё самое лучшее, а народу отбросы», «К ответу грабителей и кровопийц!». Я предвкушал справедливую народную расправу. Я был с народом! За правду! За справедливость! Движением толпы меня вынесло в первые ряды, и я уже готов был взметнуть к темному зимнему небу свой замерзший кулак с криком “No pasarán!”

Но тут писклявая груша выкрикнула: «Товарищи, успокойтесь, я вам сейчас всё объясню». Но что там было объяснять! Воры, мошенники, кровопийцы!

«Товарищи, ноги ушли в кремлёвский распределитель, для товарищей из политбюро…».

Наступила гробовая тишина. И в этой тишине я внезапно услышал свой собственный голос, вопросом к директору: «Как ушли, сами?».

Толпа втянула головы в плечи. Я увидел туннель и в конце него — Колыму.

Директор смотрел на меня ошалевшими глазами. Притихшая толпа стояла не шевелясь.

И вдруг из толпы раздался хриплый голос: «Ну ладно, кончай базар, давай курей продавай!».

Толпа зашевелилась, тихо принимая очертания очереди-змеи. Директор исчез. За прилавком возникла куриная фея. Я нашёл своё место в очереди за щекастой тёткой.

Жизнь возвращалась в своё счастливое русло…

***

Аполлон Бельведерский

(глава из книги «Дороги»)

На этот раз я опять жил в комнате с иностранцем. Соседом моим по комнате был студент моего же курса из Гвинеи по имени Ральф. Ральф был прилежным студентом, много занимался, хорошо учился, был тихим, но держался сам по себе, в основном со своими гвинейскими земляками, и со мной общался только по необходимости. Сильной дружбы, как с моим Суданским соседом на первом курсе, Мараем, у нас с ним не получилось.

Третьим нашим соседом был замечательный парень из древни Петушки, Псковской области Вася Горшков, который был моим соседом на втором курсе, и которого в своё время не выгнали из общежития за покрывательство моих амурных похождений, как выгнали меня самого и двух других моих соседей по комнате, только благодаря его пролетарскому происхождению.

Вася был добрым, покладистым парнем, учился старательно, хотя и не очень хорошо, девушками интересовался не очень, но, к сожалению, сильно интересовался алкоголем. Тут наши с ним интересы существенно расходились, но пил он тихо, не буянил, обычно сразу засыпал, и я, несмотря на частую по этому поводу грусть, скоро свыкся с Васиным умеренным пьянством. Тем более, что мне было с чем сравнить, учитывая опыт моего предыдущего года жизни со старушкой и её сыном алкоголиком.

Занятия наши на 4-м курсе проходили в основном в разных больницах, мы изучали хирургию, терапию, акушерство и гинекологию и другие клинические специальности, уже не в теории, а на настоящих больных. В самом институте мы бывали редко, у нас было всего несколько предметов, занятия по которым проходили в здании института. Одним из них была политическая экономия. О чем этот предмет я ни тогда, ни сейчас толком понять не мог и не могу. И по этой простой причине на занятия по политэкономии я ходил очень редко. В нашей группе политэкономию вёл доцент кафедры марксизма-ленинизма, которого звали Аполлон Николаевич Григорьев. На первом же занятии, когда он вызвал меня отвечать, я его совершенно автоматически вместо Аполлон Николаевич назвал Аполлон Бельведерович. Это вызвало у него невероятную ярость, он решил, что я над ним насмехаюсь, хотя на самом деле у меня и в мыслях не было насмехаться над его прекрасным именем. Это была чистой воды оговорка, в очередной раз доказавшая мудрость царя Соломона по поводу того, что «во многие знания многие печали, и кто приумножает познания — приумножает скорбь».

Судя по всему, человеком он был очень злопамятным, и в те редкие мгновения, когда я появлялся на его занятиях, он не лишал себя удовольствия поиздеваться надо мной и моим невежеством в политэкономии. Мои знания антично искусства только усугубляли мою вину перед ним. И это он ещё не слышал моей шутки по поводу того, что ему не слабо было бы закрутить роман с нашей преподавательницей общей биологии, которую звали Венера Ильинична, и которую я в шутку называл Венера Илльская, в честь одноимённой героини новеллы Проспера Мериме. Она была страшная и бесформенно толстая, с пушистыми чёрными бровями как у генсека Брежнева, с маленькими, злыми, сверлящими как буравчики глазками и тонкими, вечно поджатыми губами под тенью реденьких чёрных усиков. Я шутил, что Аполлон и Венера были бы прекрасной парой, особенно если ей обрубить руки и сбрить усы. С моей легкой руки из-за моей невинной оговорки за Аполлон Николаевичем закрепилось прозвище «Бельведерыч». Я думаю, что он каким-то образом об этом узнал и возненавидел меня ещё больше.

И неумолимо наступила сессия. Нужно было сдавать экзамен по политэкономии. На душе у меня было грустно и безнадёжно. Я понимал, что наш Аполлон просто так мне экзамен сдать не позволит. В безнадежности своей я даже не стал ничего читать и готовиться к экзамену.

Я шёл на экзамен с опустившимся сердцем не представляя, что и как будет.

Я вошел в экзаменационную комнату одним из первых, чтобы не тянуть кота за хвост, и вынул билет. В нем было 4 вопроса, ответа на которые я не знал и которые казались мне полной галиматьёй. Я сел за стол и начал что-то бессмысленно чертить на бумаге, размышляя о своей горькой судьбе, наделившей меня интересом к древней истории и античном искусству, а не к современному марксизму-ленинизму.

Я водил ручкой по бумаге делая вид, что готовлю какие-то бессмысленные ответы на эти бессмысленные вопросы, и периодически ощущал на себе хищный взгляд Бельведерыча. Дальше тянуть было нельзя. Я встал, прошел через комнату и сел напротив него за стол, глядя пристально в свой билет. Я смотрел на эти вопросы и понятия не имел, что нужно говорить.

И вдруг в моей голове как будто полыхнула молния. Я поднял глаза и уставился в глядящие на меня в упор глаза моего ненавистника. В его глазах было нескрываемое торжество, как у удава, который с вожделением рассматривает кролика, готовясь проглотить его.

«Можно отвечать, Аполлон Николаевич?», голосом полным поддельного уважения и дрожащим от предвкушения поединка и невероятного выплеска адреналина в кровь спросил я.

«Отвечайте», сладко послышалось в ответ.

Я прочитал вслух первый вопрос. В голове у меня громко били барабаны и торжественно и победно трубили медные трубы.

И тут Остапа, то есть меня, понесло.

«Как написал в четвертой главе «Капитала» Карл Маркс…» и дальше я затараторил какую-то ахинею, льющуюся потоком из моего воодушевлённо-воспалённого мозга. Я говорил долго и без единой запинки. Я на ходу составлял фразы из каких-то обрывков и слов, которые я слышал по радио и читал в газетах. Я не очень понимал, что я нёс, но поток лился из меня очень уверенно и беспрерывно. Я импровизировал. Я летел, окрылённый вдохновением, презрением к предмету и его представителю, сидящему напротив меня за столом, и внезапным всплеском невероятной и такой несвойственной мне наглости.

Я смотрел прямо в лицо Бельведерыча, глаза в глаза. По мере того, как я говорил, выражение триумфальной радости на его лице постепенно бледнело и сменялось выражением какой-то тоски. Когда я закончил, он немного помолчал и потом тихо сказал:

«Переходите к следующему вопросу».

И я понял, что я победил.

Я прочитал второй вопрос.

«Как писал Владимир Ильич Ленин в своих письмах к Каутскому…». Меня несло, я не мог остановиться, я настолько вошел в роль, что в какие-то мгновения мне начинало казаться что я действительно читал письма Ленина к Каутскому, а не просто где-то когда-то слышал об их существовании.

Потом пошли в ход «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина, его же «Детская болезнь левизны» и другие работы марксистских классиков, названия которых каким-то образом сидели в моей памяти.

Когда я наконец закончил свою фантастическую импровизацию, лицо Бельведерыча выражало полное уныние, и мне даже стало его немножко жалко. Жалко до того, что я в порыве милосердия чуть было не признался ему, что всё услышанная им было полным бредом и абсолютной выдумкой моей. Слава богу я сдержался и этого не сделал. Иначе он меня бы просто уничтожил.

После небольшой паузы я услышал его тихий и грустный голос:

«Да, первоисточники вы знаете действительно хорошо».

«Так ведь Аполлон Николаевич, в первоисточниках и заключается вся правда и вся суть этого великого учения. Если мы действительно хотим глубоко знать марксизм-ленинизм надо изучать первоисточники, не так ли?», сам поражаясь своей такой внезапной и беспредельной наглости гордо изрек я.

Он выглядел так жалко, что мне захотелось встать и уйти немедленно, иначе я боялся, что я заплачу из жалости к нему и во всём признаюсь.

«За такие знания я не могу поставить вам ничего ниже «отлично», промямлил он.

И я вдруг понял, что Бельведерыч был так напуган моим «знанием» первоисточников, что, если бы он мне поставил любую другую оценку, его могли бы обвинить в недостаточном уважении к классикам марксизма-ленинизма.

***

Город Глупов

(глава из книги «Дороги»)

После четвертого курса Калининского мединститута, где я в то время учился, мы должны были поехать на практику в одну из районных больниц Калининской области. Я и мой сокурсник и приятель того времени Марк П. выбрали для этой цели славный город Калязин. Мои знания о Калязине ограничивались тремя фактами: а) районный центр в Калининской области на Волге (река, леса вокруг), б) по некоторым сведениям был использован гениальным Салтыковом-Щедриным как прототип Города Глупова в его повести «История одного города», и, самый замечательный факт — в) главврачом Калязинской районной больницы был Юра Р., выпускник нашего института и мой приятель, с которым мы вместе играли в институтской команде КВН.

Ранним утром теплого июльского дня, Марк и я погрузились в речном порту города Калинина на технологическое чудо советских изобретателей и инженеров — теплоход на подводных крыльях под названием «Ракета», и, помахав платочками удаляющемуся Калинину, мы «Ракетой» помчались вниз по Волге, предвкушая наши первые медицинские приключения, а также радостную встречу с Городом Глуповым и с главврачом Юрой, очень любившим радостные встречи с водочкой и прочими радостными атрибутами.

У нас, голодных студентов, на двоих была одна высохшая вобла, но мы сильно надеялись подкормиться в «Ракетном» буфете. Переполненные этой светлой надеждой, окрыленные вечным студенческим голодом и перефразируя Островского «Место актера в буфете» на «Место студента в буфете», мы немедленно, бодро и дружно ринулись в буфет. Там нас ждало очень сильное разочарование в виде огромных размеров буфетчицы с подбородком, лежащим на мощной, гигантских размеров груди, которая на наш вопрос, чего бы можно было бы у них там поесть, односложно ответила: «Пиво»!

Сначала мы не поняли всю глубину постигшего нас несчастья, и несколько раз, в разных формах переспросил ее про еду. На все наши полные ожидания и надежды вопросы о еде, мы получили один и тот же короткий ответ: «Пиво». И вспомнились мне слова из песни любимого мною Александра Николаевича Вертинского: «А я пил горькое пиво…».

Истекая голодной слюной, мы разорвали на куски нашу высохшую от солнца, ветра и преклонного возраста воблу, и стали с горечью заливать в себя теплое теплоходное пиво. Через пару часов в наших желудках тихо плескалось по нескольку литров пива, в котором плавала разорванная на мелкие кусочки вобла.

К Калязину мы подплывали часов в 6 вечера. Северное солнце еще стояло высоко в небе, и с берега тянуло жарой и запахами леса. И вдруг, за поворотом реки я увидел мираж. Прями из воды, из реки, из Волги выплыла, устремившись в небо, белая колокольня. И уже потом я увидел за ней, на крутом берегу реки, город. Я не мог оторвать глаз от этого чуда. Я ничего не знал тогда о, уже знаменитой теперь, «Калязинской колокольне».

Теплоход причалил к пристани, и мы сошли на берег. После 6 часов на воде и литров пива, наши ноги немного ослабели, но голод, не утоленный пивом, гнал нас вперед.

Мы поднимались по крутой, мощенной булыжником улице, ведущей от Волги к центру города. Вокруг стояли небольшие, в основном двухэтажные, дома, людей на улице было мало, машин вообще не было, и мы уверенно шли вперед, к какой-нибудь долгожданной еде!

Подъем закончился, и мы вышли на небольшую площадь. Наше обостренное голодом чутье не обмануло нас — прямо перед нами мы увидели вывеску, а на ней — волшебное сладкое слово «Продукты». Мы бегом рванули через площадь, на ходу предвкушая ломящиеся от разной еды полки, и вихрем, чуть не снеся дверь, влетели в магазин.

Внутри никого не было. Лишь за прилавком мы увидели сидящую на стуле, скучающую тётку в когда-то белом халате. Я вздрогнул. Тётка была однояйцовым близнецом нашей пивной буфетчицы с «Ракеты». В какое-то мгновенье я даже подумал, не она ли это, чудом обогнав нас, восседала сейчас здесь на стуле.

«Здравствуйте», сказал я интеллигентно-приветливо, «мы хотели бы купить что-нибудь поесть. Что бы вы посоветовали?».

Тётка, не вставая со стула, величественным жестом указала на полки за её спиной и сказала: «Вот».

На полках стройными радами, как гренадёры на плацу, стояли коробки с макаронами.

«Извините», пролепетал я, «я имел в виду что-то, что не нужно готовить, что можно съесть прямо сейчас. Консервы какие-нибудь…». Про колбасу, сыр и прочие невиданные в то время дефициты у меня язык не повернулся спросить.

Тётка подняла на меня усталые от безделья глаза и, лениво указав на висящие сзади полки произнесла всё то же заветное слово «Вот».

Мираж с полками, ломящимися под тяжестью различной еды, рассеялся. Я понял, что с консервами мы тоже пролетели. В магазине «Продукты» из продуктов продавали только макароны. Оставалась одна, последняя надежда.

«А хлеб?», тихо спросил я.

И тут тётку прорвало. Она открыла рот и произнесла целую фразу: «Хлеб раскупают к 8 утра».

Пока она не успела закрыть рот, я в предсмертно-голодном отчаянии выкрикнул последний вопрос: «А ресторан у вас здесь есть?».

Но было поздно. Тёткин рот уже закрылся, и она лишь указала ленивым жестом куда-то туда, на противоположную сторону площади.

С тяжелым сердцем и с разбитыми вдребезги надеждами вышли мы из магазинa «Продукты» и побрели, солнцем палимы и голодом гонимы, в направлении, указанном нам магазинной тёткой. Там была улица, и мы пошли по ней.

И вдруг невдалеке я увидел вывеску «Ресторан». И хотя наши тощие студенческие кошельки не могли позволить себе ресторанной роскоши, сердца наши наполнились счастьем, а рты слюной от предвкушения изысканной горячей ресторанной еды.

Зал был пуст. В дальнем углу сидели три алкаша и пили какую-то красную отраву под названием «Портвейн». Остальные алюминиевые столики пусто скучали в ожидании шумных, счастливых и голодных ресторанных посетителей.

Мы сели за один из них и стали ждать официанта.

Прошло минут двадцать. Никто не появлялся. Вообще никто.

В глубине зала было раздаточное окно, как в столовых, и я пошел к нему. Там тоже было тихо и пусто.

«Эй, кто-нибудь есть здесь?», прокричал я в окно. Мой голос утонул в пустоте. Отозвалось только эхо.

«Кто-нибудь работает в ресторане?». И тут в глубине раздаточного окна я услышал надтреснутый голос, который сказал: «Да».

А вслед за голосом появилась тётка. И я обомлел! Это была ещё одна близнец «Ракетной» и магазинной тёток, в таком же бывшебелом халате, с таким же подбородком, лежащем на бесконечной груди, с могучим животом и руками Одесского биндюжника.

Я тогда еще ничего не знал про клонирование, а то подумал бы, что их там клонируют.

«Извините, пожалуйста», сказал я, воодушевлённый появлением тётки, «у вас есть меню, мы хотели бы заказать что-нибудь поесть?».

Тётка оказалась более разговорчивой, чем её коллеги-близнецы.

«Столовая закрыта», процедила она сквозь зубы и показала рукой на пустое и тёмное пространство за спиной, в глубине которого я разглядел всякую кухонную утварь.

Подумав, что она сообщает мне, что по причине закрытия столовой нас будут кормить по ресторанным ценам, я с готовностью и гордостью сказал: «Мы готовы поужинать в ресторане!»

Тётка указала мне перстом куда-то в глубь зала и процедила: «Ресторан там».

Я оглянулся. В глубине зала стояла, не замеченная мною ранее, стеклянная витрина, в которой обычно располагаются образцы предлагаемых изделий. Когда я повернул голову обратно, чтобы задать тётке свой очередной дурацкий вопрос, тётки уже и след простыл.

Я впал в полное отчаяние. Но через минуту открылась боковая дверь и в зал, тяжелыми шагами Донхуановского Командора, вошла наша тётка. Она протопала к стеклянной витрине и важно водрузила себя за ней.

Я понял намёк, и, послушно пересекши зал, подошёл к витрине.

«Что у вас здесь можно поесть?», тихо спросил я.

Тётка, с презрением посмотрев на меня, очевидно возмущенная моим идиотским вопросом, молча, широким жестом, указала на витрину.

За стеклом стояла одинокая бутылка со страшным названием «Портвейн», и лежали два бутерброда: один с сыром, и один с варёной колбасой.

Уже наученный богатым опытом, я понял, что на этом ресторанный выбор исчерпывается, и тихо сказал: «Два с колбасой и два с сыром, пожалуйста, «Портвейн» не надо».

У тётки глаза налились кровью от ярости. Её вдруг прорвало и у неё начался прямо словесный понос.

«Где же я тебе возьму два с колбасой да два с сыром? Ты что слепой, что ли? Или считать не научился? Не видишь, что ли? Вот они, один с колбасой, один с сыром».

Я в ужасе уставился на одинокие бутерброды неопределенного возраста. Сыр был высохший и весь согнулся от старости. А колбаса… О, это было незабываемо. Она была серо-зелёного цвета с желтыми островками когда-то белого жира.

Вот пишу сейчас, и вспомнился анекдот.

Приезжает мужик, уже в наше время, в российскую глубинку. Пошел в магазин. Спрашивает продавца:

«Скажите, у вас есть Рокфор?»

Та ему: «Это что такое?»

«Ну как же, сыр Рокфор, такой, с плесенью»

«Не, нету у нас такого сыра Рокфор. Колбаса Рокфор есть, сосиски Рокфор есть, а сыра нет».

И вот стою я перед «рестораном» в славном городе Калязине, смотрю на колбасу «Рокфор» и сыр «Так долго жить нельзя», и думу думаю: от чего лучше помереть, от голода или желудочного отравления?

Но, как говорится, голод не тётка, и даже не дядька. А потому, скрепя сердце, купил я за 2 рубля эти бутерброды, и мы с моим спутником Марком, закрыв глаза и зажав носы, съели их не жуя. И потом, прислушиваясь к нашим животам и готовые по первому их зову прыгнуть в придорожные кусты, отправились мы в длинный пеший путь по направлению к нашей родной на следующие два месяца Калязинской Районной больнице.

Когда мы, уже в сумерках, добрались до больницы, медсестра в приемном покое, узнав, что мы — долгожданные студенты, приехавшие на практику, тут же направила нас на кухню.

«Идите, вас там тетя Надя накормит», сказала она, глядя на нас с жалостью. Наверное, на наших лицах, изнурённых голодом и утомлённых попытками его утолить, она увидела что-то невероятно жалкое. Из последних сил, борясь с опытом и надеждой, мы побрели в сторону указанной кухни.

Из-за двери доносились какие-то кухонные звуки и запахи. Я открыл дверь. Первое, что я увидел, была стоящая спиной ко мне тётка. Близнец-клон остальных трёх. Сердце моё в ужасе провалилось в мой же таз в предчувствии очередной беды. Но тут тётка повернулась, и её такое знакомое и уже ненавистное мною лунообразное лицо расплылось в розовощекой улыбке.

«Ребятки, вы студенты-практиканты?», радостно воскликнула она, и, не дожидаясь ответа, схватила нас подмышки и, прижимая к своей могучей груди, поволокла куда-то в глубину кухни. И там, в глубине, она плюхнула нас на два стула, стоявших за небольшим столом. А на столе… на столе стояла тарелка с уже нарезанным черным хлебом, и целая миска сметаны, в которой стояла ложка. При виде хлеба со сметаной мои слюнные железы извергли фонтан счастья, я тут же схватил кусок хлеба и стал густо обмазывать его сметаной.

«Ребятки, милые, погодите», закудахтала повариха тётя Надя (это была она), и, сотрясая своё огромное тело и кухню, побежала к плите.

Через минуту перед нами стояли две тарелки борща с дымящейся горой мяса в середине.

И я понял, что никакая колбаса «Рокфор» мне больше не страшна.

Лето в Калязине запомнилось мне надолго.

Мой приятель Юра, главврач больницы, был тем летом единственным врачом в этой небольшой, но всё-таки главной районной больнице. Целый день он принимал больных, делал операции, вечером уходил домой и напивался в драбадан. Поэтому ночью его почти никогда не вызывали, зная, что толку от этого все равно много не будет. Большинство больных могли подождать до утра.

Но однажды случилось несчастье.

В этот вечер я был в больничке с одним из тяжелых больных, которого накануне прооперировали. Я сидел во врачебной комнате и делала запись в истории болезни.

Внезапно в комнату вбежала молоденькая санитарка со встревоженным лицом, и буквально прокричала с порога:

«Доктор, срочно в приёмный покой».

Я очень сильно смутился, потому что, во-первых, я был никакой не доктор и до докторского диплома мне оставалось ещё целых 2 годах, а во-вторых, я не думал, что в приёмном покое, да ещё и в какой-то срочной ситуации от меня будет много толку. Но я тем не менее пошёл за ней.

В приёмном покое на покрытой клеёнкой кушетке лежала молодая женщина. Она была очень бледна и тихо стонала. Я подошел к ней и автоматически взял её за кисть руки, щупая пульс. Пульс был слабый и очень частый.

«Что случилось?», спросил я.

«Меня лягнула лошадь», ответила она.

«Лягнула лошадь? Такого я ещё не видел и не слышал», подумал я. «Куда и когда лягнула?».

«Примерно полчаса назад, вот сюда» и она показала на левый бок. Я знал, что я должен был хотя бы осмотреть её для начала.

«Сестра», обратился я к медсестре, «разденьте её, пожалуйста, я должен её осмотреть».

Через минуту больная лежала раздетая под простынёй.

Я сдвинул простыню и ужаснулся. Вся левая сторона живота и весь левый бок были покрыты одним сплошным огромным синяком.

Я пощупал ее живот, и она вскрикнула от боли.

«Её срочно нужно взять в операционную», пронеслась в моей голове, «наверняка у нее внутренняя кровотечение, и если её сейчас же не прооперировать, она умрёт от потери крови».

Я уже проходил курс общей хирургии, но никогда не оперировал сам, только ассистировал.

«Срочно пошлите за Юрием Михайловичем», скомандовал я медсестре, «срочно! И готовьте операционную, определите группу крови и проверьте, есть ли у нас кровь для переливания».

Я раздавал команды автоматически, как будто я знал, что нужно делать. Внутри меня комком сжалась паника, но я не давал ей расправиться.

Через 15 минут медсестра доложила, что операционная готова и есть два литра донорской крови, которые совместимы с группой крови больной. Я велел начать переливание крови и перевести больную в операционную, в ожидании доктора.

Ещё через 5 минут больная была в операционной, в руке ее стояла капельница, началось переливание крови.

Она становилось всё бледнее и бледнее, её пульс — всë слабее, кровяное давление начало падать.

«Ну, где же он, где же он?», вихрем носилось у меня в голове. Я метался взад и вперёд по операционной, как загнанный зверь, не зная, что делать.

А Юры всё не было.

Мне казалось, что прошла вечность, хотя прошло, наверное, всего минут 10, когда открылась дверь и в дверях операционной появился Юра. И я понял, что это конец.

Потому что он еле стоял на ногах.

Глаза его были полузакрыты, опухшее и помятое лицо его ничего не выражало. Он пытался что-то сказать, но не мог.

Медсестра подошла к нему, взяла его под руку и вывела в предоперационную. Там она подвела его к раковине, и начала плескать ему в лицо холодную воду. Глаза его приоткрылись, он обвел осоловевший взглядом предоперационную и увидел меня. «Что», спросил он, «нужно делать операцию?».

«Да, Юра, и срочно, иначе она погибнет!».

«Ну давай тогда мыться», сказал он.

Мы обработали руки вошли в операционную.

Сестра помогла нам надеть халаты и перчатки, и мы стали к операционному столу.

«Ну что, начнём», сказал Юра и пошатнулся. И я понял. что он ничего делать не сможет.

Медсестра уже давала больной эфир через маску.

«Всё, бери скальпель и режь», сказал он мне.

«Но я никогда сам не делал операции, я не знаю как!»

Он промычал что-то непонятно, похоже:

«Ну вот, это и будет твой первый раз».

Я взял в руки скальпель. Я понимал, что ждать больше нельзя. Одним широким разрезом я вскрыл живот. Кровотечение из разрезанной стенки живота было минимальным. Это было очень плохо. Я понимал, что очевидно больная потеряла слишком много крови, давление низкое, и потому разрез не кровит. Я вскрыл брюшную полость, ожидая обнаружить там море крови, но к моему невероятному удивлению, крови в животе не было вообще. Я перебирал кишечник, спустился в таз, — крови нигде не было. Я ничего не мог понять. Я продолжал перебирать кишечник и подошёл к задней стенке брюшной полости.

И тут я увидел, что с левой стороны задняя стенке брюшины была выпячена внутрь, под давлением огромного количества крови, скопившейся сзади, в забрюшинном пространстве. Я понял, что травма от удара пришлась не столько на живот, сколько в то место поясницы, где почки.

«Юра», взмолился я, «что делать дальше?».

Поверх маски смотрели на меня его ничего не понимающие затуманенные глаза

Я кивнул операционная сестре: «Давайте повернём её на правый бок».

Мы вдвоём повернули больную на правый бок. Я обработал её левую сторону йодом и одним широким движением разрезал кожу сзади, там, где была левая почка.

Как только скальпель провалился в заброшенное пространство, оттуда хлынула кровь. Крови было столько, что я не мог ничего увидеть в ране. Она текла и текла. Отсос, который я вставил в рану, не справлялся с потоком крови. По оценкам операционной сестры, там было как минимум около двух с половиной литров крови.

Наконец я смог что-то увидеть.

И я увидел. что левая почка была вся разорвана и висела только на одном сосуде, на артерии. Мочеточник и почечная вена были разорваны. Я понял, что почку сохранить не удастся, её придётся удалить.

Я наложил зажимы на артерию и на разорванные вену и мочеточник. Потом я перевязал их двойными лигатурами, разрезал оставшиеся структуры и удалил разорванную почку.

И почка, вместе с зажимами, с противным металлическим стуком упала в стоявший рядом с операционным столом таз.

Юра стоял с другой стороны операционного стола. Глаза его были закрыты, он шатался, но не падал.

Я проверил все ещё раз. Кровотечение больше не было.

«Как пульс?», спросила я сестру, которая давала наркоз.

«Пульса и давления немножко получше», сказала она.

Я зашил все разрезы, на животе и на пояснице, и наложил повязки. Больше ничего я сделать не мог.

Я снял с себя перчатки, халат и маску.

Я был весь мокрый до нитки. Руки мои дрожали. Ноги подкашивались. Юра стоял у стола и, я думаю, был в полубессознательном состоянии. Медсестра увела его в кабинет главврача, где он упал на диван и тут же уснул.

Всю ночь я провел в больнице. Я был невероятно возбужден, в голове моей снова и снова, как кино, прокручивалось всё, что произошло. Всё ли я сделал так, как надо? Каждые полчаса я подходил к постели моей первой в жизни послеоперационной больной, чтобы убедиться, что она жива и ничего страшного больше с ней не произошло.

К утру она была уже гораздо лучше. Лицо её порозовело. Она улыбалась, пульс и давление были нормальные.

Часов в 7 утра Юра вышел из своего кабинета, сильно помятый, но трезвый. Он подошел ко мне с виноватым видом и спросил, что случилось вчера ночью. Я ему все рассказал. Он долго молчал, потом пожал мне руку и коротко сказал:

«Спасибо тебе».

Больше мы об этом не вспоминали.

Через неделю наша больная выписалась и уехала обратно к себе в деревню.

С тех пор я её никогда больше не видел.

Но были в то лето, моё первое лето медицинской практики, и смешные случаи.

Однажды днем, во время обхода больных, к нам с Юрой подошла медсестра и сказала:

«Доктор, там больной в приемном покое, которого, как мне кажется, вам нужно как можно быстрее посмотреть».

Сказала она это как-то странно и захихикала, прикрывшись рукой.

Мы пошли в приемный покой. Посреди комнаты стоял молодой парень. Он стоял как-то немножко странно, слегка согнувшись.

«Это вы больной?», спросил Юра. Парень утвердительно кивнул.

«Что случилось?».

Парень сильно покраснел и потупил глаза. Потом он со смущением посмотрел на молодую медсестру, сидящую за столом.

«В чём дело?», уже сердясь спросил Юра, «что вы отнимаете у меня время, меня больные ждут!»

Парень ещё больше смутился и сказал, глядя на медсестру:

«А можно она выйдет?»

«Нет, нельзя», сказал Юра, «она медсестра и она будет здесь».

Парень ещё раз смущенно посмотрел на медсестру, потом медленно указывая пальцем куда-то в область промежности, промямлил:

«У меня вон там».

«Что «вон там», почти заорал на него Юра. «Снимай сейчас же штаны!»

Парень медленно, нехотя начал спускать штаны, и тут мы увидели такое…

Сначала мы увидели подшипник. Да, большой, настоящий, стальной подшипник! Внутри него мы увидели раздутый, распухшей и посиневший член.

На мгновение мы все лишились дара речи.

«Это что?», тихо наконец спросил Юра.

«Это подшипник», ещё тише ответил парень.

«Я вижу, что подшипник, а как он туда попал?»

«Я его надел», так же тихо ответил парень, опустив глаза.

«Зачем?», медленно и тихо спросил Юра.

«Хотел получить удовольствие», еще сильнее зардевшись ответил бедняга.

И мы вдруг поняли, что этим подшипником парень пытался мастурбировать. Член его так распух, что он теперь не мог его снять.

Юра взял все это хозяйство, подшипник вместе с членом, в руки и попытался осторожно снять подшипник с члена. Но подшипник даже не шевельнулся. Наружное колесико его весело крутилась на шариках под Юриными пальцами, а вот внутреннее сидело на члене незадачливого онаниста туго, и не хотело сдвинуться ни на миллиметр.

«Да», сказал Юра, «вот эта задача!».

Парень поднял глаза и с надеждой смотрел на него.

«Верочка», сказал Юра медсестре, «ну-ка сбегай позови дядю Колю».

Я встречал дядю Колю до того. Это был больничный «на все руки мастер», который всё чинил и налаживал.

Дядя Коля пришел минут через 15. Все это время мы с удивлением смотрели на создавшуюся хреновую ситуацию, пытаюсь понять, что делать с этим подшипником, надетым на член.

Парень продолжал стоять, как статуя, посреди приемного покоя. Ему было наверняка очень больно и стыдно.

Дядя Коля посмотрел на ситуацию и помотал головой.

«Да, удачно подрочил», сказал он, качая головой.

«Ну что, дядь Коль, что думаешь какой инструмент подойдёт?», спросил Юра.

«Тут помозговать надо. Пожалуй, без наковальни и молота не обойтись».

«Давай дядя Коля, тащи инструмент», сказал Юра.

И дядя Коля ушел, всё еще в удивлении своём качая головой.

Через 10 минут я увидел его через окно, шагающего в сторону приемного покоя. На одном плече у него была небольшая наковальня, а на другом плече огромный молоток.

Он вошел в приемный покой, с грохотом поставил на пол наковальнею и сказал несчастному парню:

«Давай сынок, клади свое хозяйство на наковальню, сейчас будем ковать твоё счастье».

Парень с ужасом посмотрел на Юру и на меня.

«Давай, давай», сказал ему Юра, «клади».

Он встал на колени, положил на наковальню свой член в подшипнике. Дядя Коля поплевал на пальцы и взял в руки молот.

«Дядя Коля», сказал Юра, «ты только прицеливайся как следует, смотри не промахнись, парень то молодой, все-таки, у него вся жизнь ещё впереди.

А парень в ужасе молчал.

«Не боись», сказал дядя Коля, размахнулся и со всей силы нанес удар.

Раздался жуткий звон, и во все стороны полетели осколки разбитого подшипника и покатились шарики. Бедный парень в шоке упал на пол. Но тут же вскочил, с ужасом глядя на свой член.

Ситуация значительно улучшилась, но не разрешилась. Осколки большого наружного кольца подшипника и все шарики валялись на полу приемного покоя. А вот внутреннее кольцо подшипника по-прежнему было надето на член.

Теперь оно было покрыто со всех сторон отёкшими тканями и сидело, еле видное, в глубине страшно отёкшего члена.

В приемный покой вошла старшая медсестра, Настасья Петровна, женщина в летах и в теле, известная всей больнице пристрастием к мату и циничному юмору.

Увидев всю эту картину, она от удивления открыла рот, и тут же поняв, что происходит, сказала своим прокуренным и пропитым хриплым голосом:

«Ни хера себе хер! Смотри какой пухленький красавчик! Может так и оставить?».

Все засмеялись, и только бедному парню и мне было не смешно. Я представлял, как ему больно, стыдно, и как он жутко волнуется, не зная, что станет с его драгоценным членом. И мне от этих мыслей было не до смеха.

Юра начал рассуждать вслух:

«Значит так, молотком по нему больше не стукнешь, расхерачим ему весь член. Пилой никакой эту сталь не возьмешь. Не знаю, что и делать. Единственный вариант — попытаться как-то избавиться от отека тканей и всё-таки попробовать снять это кольцо. Настасья Петровна, давай его в операционную!».

Когда парень услышал про операционную, он окончательно лишился дара речи. Он только перепуганными глазами смотрел то на одного, то на другого. Дядя Коля, успешно осуществив свою почетную миссию, погрузил наковальню и молот опять на плечи и удалился за ненадобностью. Молодая медсестра Верочка бросилась собирать осколки подшипника и шарики. Мы вчетвером, Юра, я, старшая медсестра и бедный наш пациент, двинулись в сторону операционной

Через 15 минут он уже был на операционном столе, обработанный. Медсестра давала ему эфирный наркоз.

Юра сделал надрезы на члене и стал оттуда выдавливать кровь вместе с отёчной жидкостью. Постепенно эрекция и отёк начали спадать, член становился все меньше и меньше, и наконец уменьшился до размеров, когда мы смогли снять кольцо подшипника.

Юра зашил разрезы, положил повязки, и мы ушли из операционной продолжать наш обход.

Парень пролежал в больнице пару дней, пока его раны немножко зажили, и выписался.

Я видел его через неделю, когда он пришел снимать швы. Член его выглядел маленькими и сморщенным, и у меня не хватило смелости спросить, была ли у него за это время эрекция. О дальнейшей судьбе его члена я ничего не знаю.

Через неделю ко мне в Калязин приехала из Калинина моя девушка Ира, с которой я познакомился за месяц до этого во время ночного дежурства в больнице. Она была студенткой медицинского училища.

Я одолжил у Юры палатку, договорился с одним из местных мужиков, что он нас на моторной лодке перевезет на другой, совершенно дикий, заросший лесом, берег Волги, собрал кое-какие продукты, и мы с Ирой уплыли на три дня в «райские кущи».

Это действительно были райские три дня. Мы поставили палатку в лесу, на самом берегу Волги. Перед нами расстилалась огромная водная гладь. На дальнем, противоположном берегу еле-еле виден был город Калязин. И только белая колокольня, возвышающееся из воды, напоминала нам иногда, что где-то там, далеко, за водной гладью, живут другие люди. А в этом лесу и на этом берегу мы были одни. Изредка по Волге проплывал какой-нибудь проход, но он был тоже далеко, и не видно было на нем людей.

Лето была очень жаркое, и мы на время забыли, что такое одежда. Все три дня, обнаженные, как Адам и Ева в раю, мы наслаждались свободой, лесом, рекой и друг другом.

Но эти райские три дня закончились, за нами приплыла, как я и договаривался, моторная лодка из Калязина, и увезла нас из нашего рая. Я проводил Иру на «Ракету», идущую в Калинин, и она уплыла.

А вскоре уплыл из Калязина и я. Но эти два месяца в Городе Глупове остались со мной навсегда.