СЕМЬ ИСКУССТВ

Осенью 1948 года Шостаковича лишили звания профессора Московской и Ленинградской консерваторий, причем узнал он об этом, придя в Ленинградскую консерваторию и прочитав на доске объявлений, что он уволен за «низкий профессиональный уровень»! А в Московской консерватории ему просто не выдали на проходной ключи от аудитории!

Дмитрий Цвибель

УСЛЫШАТЬ ШОСТАКОВИЧА

(Эскизы к статье)

Наталии Деминой
с благодарностью

25 сентября 2026 года исполняется 120 лет со дня рождения Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, великого русского композитора, единственного такого масштаба русского композитора ХХ века, вся жизнь которого прошла в России. Годы его жизни совпали с переломным моментом в истории России, когда страна искала новые пути своего развития, когда рушилось старое, а на смену пришло нечто, гораздо страшнее прежнего. Большевики, захватившие власть, установили режим, при котором все стороны жизни граждан, в том числе самые интимные, были подчинены государству. Государство создало тотальную систему слежки, доносов, воспитания и перевоспитания, ужасающую карательную систему. Все это губительным образом сказалось на всей жизни страны, но прежде всего, подорвало ее интеллектуальный потенциал. Государство диктовало, что и как надо изучать, исследовать, сочинять и т.п. Целые направления науки объявлялись «антисоветскими», «буржуазными», не отвечающими интересам советских людей, что влекло за собой запрет на исследования в данной области, карательные меры по отношению к тем, кто думал иначе. В области художественного творчества существовали еще более жесткие ограничения. Действовала система тотального контроля за людьми творческого труда, за тем, что они создавали и даже о чем думали. При полной монополии государства над всеми видами издательской, исполнительской, любой созидательной деятельности достигался эффект усредненного стандарта, безликости творчества, творчества, направленного, в основном, на утверждение существующего порядка, на оправдание всего происходившего, на восхваление правящей верхушки и тех идей, которые она проповедовала. Лишь немногим удавалось противостоять этому, не поплатившись жизнью. Каждый устанавливал для себя границы компромисса со своей совестью и «красную черту», за которую уже не перейдет. Все это необходимо учитывать, давая оценки жизненного и творческого пути тех, кому пришлось жить в это время, и кто попадал в жернова, перемалывающие все живое.

Личность и творчество Шостаковича уже более ста лет привлекают к себе внимание во всем мире, причем как тех, кто принимает его творчество, так и тех, кто, порой весьма агрессивно, не приемлет не только творчество, но и его личность. Первая симфония, написанная в 1925 году и исполненная годом позже (дирижер Николай Малько), сразу же заявила о рождении яркого композитора. Симфония вошла в репертуар таких выдающихся дирижеров, как Бруно Вальтер, Отто Клемперер, Леопольд Стоковский, Артуро Тосканини. Опера «Леди Макбет Мценского уезда» (премьера в 1934 г.), шла одновременно в трех лучших театрах Советского Союза — ленинградском МАЛЕГОТе, в Большом театре и Музыкальном театре Немировича-Данченко в Москве и за рубежом — в нью-йоркской Метрополитен-опере, в Буэнос-Айресе, Цюрихе, Кливленде, Филадельфии, Любляне, Братиславе, Стокгольме, Копенгагене — случай совершенно беспрецедентный в истории мировой современной оперы. И вдруг — статья в газете «Правда» от 28 января 1936 года «Сумбур вместо музыки», разделившая жизнь и творчество Шостаковича на периоды до статьи и после.

В официальном некрологе, опубликованном только через четыре дня после смерти Шостаковича — очевидно власти не знали, что написать — говорилось:

«Советская художественная культура, прогрессивное искусство мира понесли тяжелую, невосполнимую утрату. <…> Верный сын Коммунистической партии, видный общественный и государственный деятель, художник-гражданин Д.Д. Шостакович всю свою жизнь посвятил развитию советской музыки, утверждению идеалов социалистического гуманизма и интернационализма, борьбе за мир и дружбу народов».

Обычный шаблон тех лет. Когда в 1979 году в США на английском языке была опубликована книга Соломона Волкова «Свидетельство» (Testimony: The Memoirs of Dmitri Shostakovich as Related to and Edited by Solomon Volkov), она вызвала шок в Советском Союзе и поток писем, подписанных известными деятелями культуры и даже родственниками Шостаковича, в которых поносили автора, обвиняя его в фальсификации, лжи, клевете и других смертных грехах — уж слишком непривычным было то, что со страниц этой книги рассказывал Дмитрий Дмитриевич о своем времени, жизни, творчестве, своем отношении к советской действительности. Это никак не соотносилось с образом «верного сына партии», певца «социалистического реализма». Но вот поменялось время, появились другие свидетели, и стало понятно, что это и есть настоящее свидетельство, живой голос Шостаковича. И очень многое в его творчестве приобрело совсем другой смысл, поменялись акценты, иначе зазвучала его музыка, и фигура Дмитрия Дмитриевича Шостаковича предстала во всем своем трагизме и величии.

Шостакович скончался 9 августа 1975 года в 18 часов 30 минут в день и даже час, когда в осажденном Ленинграде в 1942 году исполнялась его великая Седьмая симфония –симфония победы духа над тьмой. Причем, вопреки распространенному устоявшемуся представлению, этой симфонией Шостакович протестует против насилия как такового, а не только против фашизма. Вот свидетельство Флоры Литвиновой (Ясиновской), опубликованное в 2008 году в книге «Очерки прошедших лет»:

«…Естественно, опять заговорили о симфонии. И тогда Дмитрий Дмитриевич раздумчиво сказал: «Конечно, фашизм. Но музыка, настоящая музыка, никогда не бывает буквально привязана к теме. Фашизм — это не просто национал-социализм. Эта музыка о терроре, рабстве, несвободе духа». Позднее, когда Дмитрий Дмитриевич привык ко мне и стал доверять, он говорил прямо, что Седьмая, да и Пятая тоже — не только о фашизме, но и о нашем строе, вообще о любом тоталитаризме» (Флора Павловна Литвинова — жена Михаила Максимовича Литвинова, сына Максима Максимовича Литвинова, наркома по иностранным делам СССР с 1930 по май 1939 года. Он был снят со своего поста, как еврей, поскольку готовилось подписание договора, вошедшего в историю как Пакт Молотова-Риббентропа, положившего начало Второй мировой войне. Флора Литвинова познакомилась с семьей Шостаковичей в эвакуации в Куйбышеве, и дружба эта продолжалась до кончины Дмитрия Дмитриевича).

Галина Уствольская, ученица Шостаковича по консерватории, с которой у него одно время были близкие отношения, написала:

«Как-то в 1939-40 году Шостакович, приехав ко мне, рассказал, что почти закончил Седьмую симфонию. Осталось дописать коду и кое-что поправить…».

Подтверждает это и включение Седьмой симфонии в план концертного сезона Ленинградской филармонии на 1941-42 годы, обнародованный еще в весной 1941 года. Также музыковед Людмила Михеева (жена сына ближайшего друга Шостаковича, Ивана Соллертинского) сообщила, что «тему нашествия» композитор играл своим ученикам по Ленинградской консерватории еще до начала войны с Германией.

Соломон Волков в своей книге приводит такие слова Шостаковича: «…А потом все страдания были списаны на войну, как будто только во время войны людей мучили и убивали. Так что в определенном смысле Седьмая и Восьмая — действительно «военные» симфонии. Это — хорошо укоренившаяся традиция. Когда я написал свой Восьмой квартет, его также вписали в графу «Обличение фашизма». Для этого надо быть слепым и глухим, ведь в квартете все ясно, как дважды два. Я цитирую «Леди Макбет», Первую и Пятую симфонии. Какое отношение к ним имеет фашизм? Восьмой квартет — автобиографический, он цитирует песню, известную каждому русскому, — «Замучен тяжелой неволей».

Восьмой квартет был написан в период с 12 по 14 июля 1960 года в Дрездене (единственное произведение Шостаковича, написанное за рубежом). Лейт-мотив всего квартета — D-S-C-H — музыкальная монограмма имени композитора. С самого начала, как зачин, зерно, из которого прорастает все сочинение, этот мотив, тема-автограф проходит через все произведение, принимая различные формы, меняя характер, но оставаясь узнаваемой, оставаясь собой! Это потрясающий по своей силе рассказ о себе, своем месте в прожитой жизни, своих исканиях истины, разочарованиях и — все же — победах, победах духа, победах, может быть, за других, за тех, кому не дано было выстоять, но перед кем Шостакович считал себя обязанным победить. Это определенный этап, итог, реквием по себе. Как выразился сам Шостакович в письме другу Исааку Гликману: «Можно было бы на обложке так и написать: «Посвящается памяти автора этого квартета». Хотя официальное посвящение квартета — «Памяти жертв фашизма и войны». Этим посвящением Шостакович исключил для цензоров возможность запретить исполнение квартета по идеологическим соображениям. Там есть цитаты из его произведений, означивших этапы его творческого пути: Первой, Восьмой и Десятой симфоний, Фортепианного трио, Виолончельного концерта, оперы «Леди Макбет Мценского уезда» и тема песни «Замучен тяжелой неволей», которой предшествует музыка, написанная для кинофильма «Молодая гвардия», — сцены казни молодогвардейцев. Такие автоцитаты показывают, что этим квартетом Шостакович подводит своеобразный итог своему творчеству, а поскольку он не мыслит себя вне творчества, значит это — итог жизни. Сам Шостакович высоко ценил это произведение. (Чуть позже Рудольф Баршай, по согласованию с автором, переложил квартет для камерного оркестра. Он исполняется как Камерная симфония, соч. 110а). Абель Старцев в «Независимой газете» (11 июня 1999 г.) приводит следующие слова Шостаковича: «Где вы поставите могильные памятники Мейерхольду и Тухачевскому? <…> Только музыке это по силам. (…) Большинство из моих симфоний — это надгробные плиты». Может быть, это был и ответ затравленного человека властям на навязчивое «предложение» о вступлении в партию? Сын Шостаковича Максим свидетельствует, что видел отца плачущим только два раза: когда хоронили маму и когда его «приняли» в партию (фактически, заставили вступить). Недаром осенью этого же года Шостакович скажет своему другу, пришедшему навестить его в больницу, где он лечил сломанную ногу: «Меня, наверное, Бог наказал за мои прегрешения, например, за вступление в партию».

В. Зак в своей книге «Шостакович и евреи?» приводит интересный разговор с Вячеславом Молотовым, бывшим министром иностранных дел СССР, подписавшим договор с фашисткой Германией, вошедшим в историю как «Пакт Молотова — Риббентропа», и уже удалившимся от дел, однажды, когда в неформальной обстановке зашел разговор о творчестве Шостаковича, спросил:

— А как обстоит дело с народными песнями у Шостаковича?

— Вся симфония «1905 год» на цитатах русских революционных песен!..

— Это специальная задача, — возразил Молотов, — 1905 год — одно, а наше время — совсем другое…

— Восьмой квартет Шостаковича, — сказал я как можно сдержаннее, — не «1905 год», но там тоже есть народная песня «Замучен тяжелой неволей».

— Вот именно! — воскликнул Молотов, и его статичная фигура вдруг оживилась —замучен тяжелой неволей — это содержание всех симфоний Шостаковича, всей его музыки! Непонятно только, кто замучен и кем замучен? (Молотов акцентировал «кто» и «кем».)

Ему не откажешь в проницательности!

Еще интересный момент: в кульминации второй части буквально врывается тема, сообщая какую-то очень важную для автора информацию. Это — еврейская надрывная тема, уже использованная в Фортепианном трио. Здесь, в этом контексте, она обозначена еще ярче, чем в Трио, эмоционально сильнее. Вырастая из мотива D-S-C-H, она несет в себе ее зерно, дополняет ее, ведет с ней диалог и возвращается обратно, тем самым как бы замыкая круг. Эта цитата в таком знаковом для Шостаковича произведении доказывает неслучайность еврейской темы, как таковой, не только в его творчестве, но и в жизни. Это одно из самых сокровенных творений Художника, его кредо, завещание, послание потомкам. (см. Д. Цвибель «Еврейская доминанта Дмитрия Шостаковича», Петрозаводск, изд. ПИН, 2004).

В Израиле в г. Бней-Аиш в 2009 году был открыт монумент с именами выдающихся гуманистов неевреев — борцов против антисемитизма:

Виктор Некрасов 1911–1987
Андрей Сахаров 1921–1989
Владимир Короленко 1853–1921
Борис Чичибабин 1923–1994
Анатолий Кузнецов 1929–1979
Рауль Валленберг 1912–1947(?)
Дмитрий Шостакович 1906–1975
Оскар Шиндлер 1908–1974
Эмиль Золя 1840–1902

В оценке личности Шостаковича важно понимать, что в большинстве случаев нельзя ссылаться на то, что публично сказал или написал сам Шостакович — в стране «победившего социализма», как тогда выражались, все знали, что можно говорить, а чего нельзя — тогда жили, как определил это время Евгений Евтушенко, «при дворе торжествующей лжи».

В качестве примера можно привести случай с вокальным циклом «Из еврейской народной поэзии». По традиции в день рождения Шостакович устраивал исполнение какого-нибудь нового своего сочинения. И вот 25 сентября 1948 года Дмитрий Дмитриевич у себя дома показывает только что написанный вокальный цикл «Из еврейской народной поэзии» своим близким друзьям. Цикл состоял из 8 номеров и по форме представлял собой законченное произведение. Даты, поставленные в автографе: 1–29 августа 1948 г. Цикл произвел очень сильное впечатление на присутствующих. Но… По советским канонам любое произведение должно было заканчиваться на оптимистической ноте, а общий настрой этого цикла и его последний номер носили явно трагический характер, а в памяти еще слишком свежи были погромные выступления против Шостаковича в начале 1948 года, чтобы пренебрегать этим. И вот (очевидно по совету друзей) цикл был дополнен еще тремя номерами-песнями, носящими явный отпечаток советского времени, где евреи находят свое счастье… в колхозе! Такую точку зрения подтверждают даты их написания: 10–24 октября, т.е. уже после показа этого цикла 25 сентября. Тут необходимо отметить, что стилистика этих трех, написанных позже номеров, резко отличается от предыдущих — все три лишены какой-либо драматургии, слишком «оптимистичные», чтобы вписаться в общий контекст.

Еще одна цитата из книги Соломона Волкова:

«…Чаще всего глупые вопросы задают мне, когда я выезжаю за границу. Это одна из главных причин, по которой я не люблю ездить. Может быть, главная. Любой наглый приставала может сказать тебе все, что взбредет в голову. И спросить обо всем. <…> Каждый из таких наглецов хочет, чтоб я «смело» ответил на его дурацкие вопросы. <…> А почему я должен им отвечать? Кто они такие? Почему я должен ставить под удар свою жизнь? И это — для удовлетворения праздного любопытства человека, которому на меня наплевать? Он вчера обо мне ничего не слышал, а завтра забудет мое имя. Какое право он имеет на мою откровенность? На мое доверие? Я ничего о нем не знаю. И я ведь не пристаю к нему с вопросами, правда? Хотя он-то мог бы ответить на любой мой вопрос без всякого риска для своей персоны. Все это возмутительно и оскорбительно. Самое главное — такие оскорбления стали делом обыденным. И никто не задумывается, как все это нелепо. Обо мне судят на основе того, что я сказал или не сказал мистеру Смиту или Джонсу. Разве это не нелепость? Газетные статьи должны служить оценке их авторов. Пускай по ним судят о мистере Смите и Джонсе. А у меня есть музыка. И довольно много музыки. Обо мне пусть судят по моей музыке. Я не намерен ее комментировать».

Сказано достаточно жестко, но очень точно отражает положение вещей.

В этом свете можно совершенно иначе воспринимать и «Праздничную увертюру», написанную Шостаковичем в 1947 году к 30-той годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции (так тогда называли октябрьский переворот 1917 года), но исполненную лишь в 1954 году, и ставшую официальным гимном всех советских праздников. Вначале звучат торжественные фанфары. Но они заимствованы из «несерьезной» детской пьески для фортепиано «День рождения», написанной для дочери! После вступительных фанфар звучит наигрыш кларнета в быстром, торопливом темпе-скороговорке. Много позже Шостакович создает на текст Евгения Евтушенко симфоническую поэму «Казнь Степана Разина». И в ней есть эпизод, когда народу приказывают веселиться: «Что, народ, стоишь, не празднуя? Шапки в небо — и пляши!» В оркестре звучит сольный одинокий, словно сорвавшийся с места, наигрыш кларнета-рожка (Cl-piccolo, ob., cl.) в сопровождении тамбурина. Этот наигрыш «натужно-веселый», суетливый, зазывающий «плясать», не найдя никакой поддержки, так и повисает в воздухе, затихает, «захлебывается» и исчезает так же неожиданно, как и появился. Эти два наигрыша очень похожи — интересная многозначительная параллель, — и ретроспективно можно сказать, что идея одна и та же — искусственное натужное веселье.

Есть еще одно произведение Дмитрия Шостаковича, которое может поставить точку в вопросе об отношении композитора к советскому строю — это «Антиформалистический раёк» — одноактная сатирическая кантата или мини-опера, посвященная собранию музыкальных деятелей, направленному на осуждение буржуазного формализма в музыке для четырёх басов, чтеца, хора и фортепиано. И музыка, и текст написаны Шостаковичем. Создавалась с 1948 по 1968 год, причем Шостакович записывал ее небольшими отрывками и не полностью, чтобы в случае обнаружения, не было понятно, что это такое. Он понимал, что ему грозит. Впервые на сцене «Раёк» был исполнен в Вашингтоне в 1989 году.

Дело в том, что в 1948 году Шостакович подвергся шельмованию за «формализм» в Постановлении ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1948 года «Об опере «Великая дружба» В. Мурадели». В январе было организовано трехдневное совещание московских композиторов, где «выявляли композиторов-формалистов», среди которых оказались Шостакович, Прокофьев, Мясковский, Хачатурян, Попов, Кабалевский, Шебалин, причем композиторов заставляли публично каяться в своих «заблуждениях». Самым агрессивным «разоблачителем» оказался композитор В. Захаров:

«…Я считаю, что, с точки зрения народа, Восьмая симфония Шостаковича — это вообще не музыкальное произведение, это «произведение», которое к музыкальному искусству не имеет никакого отношения»; «…в Ленинграде, когда люди умирали на заводах, около станков, эти люди просили завести им пластинки с народными песнями, а не с Седьмой симфонией Шостаковича».

По всей стране организовывались собрания и конференции на заводах, фабриках и т.п., и их участники с большим возмущением клеймили позором Шостаковича, Прокофьева и других «формалистов». Этот период получил негласное название «ждановщина». Много лет спустя сын Шостаковича Максим вспоминал:

«…мне было тогда 10 лет. В 1948 году, когда после речи Жданова травили отца, в музыкальной школе на экзамене меня заставляли его ругать».

Осенью 1948 года Шостаковича лишили звания профессора Московской и Ленинградской консерваторий, причем узнал он об этом, придя в Ленинградскую консерваторию и прочитав на доске объявлений, что он уволен за «низкий профессиональный уровень»! А в Московской консерватории ему просто не выдали на проходной ключи от аудитории! По свидетельству Матвея Блантера (портрет которого, кстати, висел в рабочем кабинете Шостаковича рядом с портретом Бетховена), были моменты, когда Шостаковичу не на что было кормить детей, и тот давал ему взаймы. Много позже стало известно, что именно в это время он начал писать «Антиформалистический раёк» — уничижительную пародию на своих палачей.

На титульном листе этого удивительного произведения значится:

БОРЬБА
РЕАЛИСТИЧЕСКОГО НАПРАВЛЕНИЯ
В МУЗЫКЕ
С ФОРМАЛИСТИЧЕСКИМ НАПРАВЛЕНИЕМ
В МУЗЫКЕ

Слова и музыка неизвестных авторов[1]

Далее следует большое предисловие о находке этой рукописи в ящике с нечистотами кандидатом изящных наук П.И. Опостыловым. Среди прочего он сообщает:

«…Особенно убедительно композитор излагает наиболее значительные мысли текста. Где идет речь о мелодичности, музыка мелодична (см. 19). Где речь идет об изящности — музыка изящна (см.17). Именно так и только так должны сливаться музыка и текст. А если это не так, а это именно так, то следует указать, что композитору удалось это сделать так. Все это обрамлено музыкой, в которой чувствуется русское начало (см. начало и 33). Это свидетельствует о том, что автор признает ведущее значение русской музыки (выделено везде Опостыловым…)».

В конце «исследования» следует «От издательства»:

«Здесь рукопись П.И. Опостылова прерывается. Некоторое время тому назад тов. Опостылов, борясь, согласно вдохновляющим указаниям, направо и налево, утратил равновесие и упал в ящик с нечистотами…

Врач-ассенизатор Убийцев сказал, что подобные случаи бывают. Он сказал:

«Если человек вроде Опостылова попадает в ящик с нечистотами, то он как бы растворяется в нечистотах и определить, что является калом, а что Опостыловым, в настоящее время не представляется возможным», что и было зафиксировано в акте милиции и ассенизационного обоза…»

В лице П.И. Опостылова выведен П.И. Апостолов, работник аппарата ЦК КПСС с 1949 года, долгие годы «управлявший» искусством. Апостолов умер в 1969 году, на генеральной репетиции Четырнадцатой симфонии Шостаковича, симфонии о «всевластной смерти»!

В музыкальной части произведения действуют И.С. Единицын (Сталин), А.А. Двойкин (Жданов), Д.Т. Тройкин (Шепилов). Текст представляет собой либо прямые цитаты из их выступлений, либо аллюзии на них. В музыке так же присутствуют «Лезгинка», «Калинка», «Сулико», «Камаринская». Заканчивается все это действо словами:

Ну, а если буржуазные идеи кто-нибудь воспримет,
Надолго тех будем мы сажать
И в лагеря усиленного режима помещать.

— Сажать и в лагеря всех* направлять, — подтверждает хор.

В сноске примечание редакции: имеется в виду «всех», поддавшихся влиянию буржуазной идеологии. Всех высылать в лагеря было бы ошибкой: надо, ведь, чтобы остался кто-то для беспощадной борьбы с любыми попытками проникновенья буржуазной идеологии.

Великий вождь нас всех учил
И постоянно говорил:
«Смотрите здесь, смотрите там,
Пусть будет страшно всем врагам».
Смотри туда, смотри сюда
И выкорчевывай врага!

И апофеозом — безудержный канкан из «Корневильских колоколов» Р. Планкета.

Все выше сказанное может говорить о том, что в некоторых случаях при прослушивании музыки Дмитрия Дмитриевича Шостаковича необходимо не только слушать, но и услышать ее, сопоставив даты ее написания с тем, что происходило вокруг, и на этом пути, как мне представляется, возможны интересные открытия.

Примечание

[1] Как сообщает Отдел Музыкальной Безопасности, авторы разыскиваются. О.М.Б. заверяет, что они будут разысканы. (Издательство)