СЕМЬ ИСКУССТВ

Поникшею пчелой без жала
я полз по ниточке луча
туда, где в муках догорала
остроконечная свеча

Виктор Каневский

ИЗ КНИГИ СТИХОВ «НА ЯЗЫКЕ ПОДЛИННИКА»

Исход. Март 2022 г.

…когда перебрали все фотки,
холсты притулили к стене,
винил заковали в колодки
и тополь закрыли в окне —
больные бездомные книги
остались вповалку лежать,
и совести терпкой вериги
сдавили. И страшно дышать.
По комнатам призраки бродят
и вытолкнуть нас норовят
из этих пропащих угодий,
из наших… минуту назад…
Отвоют по-бабьи сирены,
вздохнет в отдаленье хлопóк,
в пустой равнодушной вселенной
один лишь сквозной ветерок
за нами увяжется следом,
гоня колесницу клочков
бумажных: «в 14», «среду…»,
«сдаем», «продается…», «…оков…».

Гласные (подражание А. Рембо)

А — это первый вдох и выдох. От наркоза
очнешься — зелено и криво: отходняк.
Трехпалым щупом Е пурпурные стрекозы
разворотили время — И никак

не наведет мосты, не ляжет переправой,
не приведет хотя бы утлый плот
на воды той реки, где серой Ы отравы…
но золотое О кружит и ищет брод

к рябой земле, где У токует ostinato,
где влажный[1] Ю ключом прокрутит воровато
и, розовея, Э откроет, не тая,
косую азбуку моих безумных гласных
под черным оком отмороженных согласных…
А где же Я?.. О, Боже, где же Я?
_______________________________________________________________

Камни преткновения

«Камни преткновения» — это квадратные кирпичики с латунными табличками, которые художник погружает в мостовую так, что видимой остается только золотистая верхняя пластина. На ней значатся имя, фамилия, день депортации и гибели жертвы. Камни укладываются напротив домов, где в свое время жили те, кого преследовал нацистский режим, и заставляют прохожих «спотыкаться» о них взглядом (Элла Володина, DW, 02.09.2014)

И когда заблещет латунный свет
именной таблички, что под ногой,
я пойму, что этот тягучий след
навсегда повяжет меня с тобой.
Как шумерских глиняных таблиц
остроликой клинописи урок —
я шумящий шелест твоих страниц
пробегу подошвой моих сапог:
как за тем окошком очаг зажгли,
как за той стеною любовь была,
как по этим плитам поволокли,
где потом латунным пластом легла, —
чтоб в ногах у старых дверей замереть
и неярким золотом заблистать,
чтобы просто в небо опять глядеть,
все ему доподлинно рассказать.

Кассандра

«И сколько мук в глаза еще глядит. Кассандра! дочь!
Подруга бога, демоном каким Осквернена ты, дева»
(Еврипид, «Троянки»)

— Погадай, погадай мне, Кассандра,
голоси об индейке-судьбе
своим страстным троянским бельканто —
может быть, и поверю тебе.

— Не жалей завалявшийся грошик,
распрягай удалого коня,
погоди, не спеши, мой хороший,
отдохни, посиди у огня.

Злую линию дальней дороги
по ладони твоей проложу.
Станешь сирым, бездомным, убогим —
все тебе расскажу-покажу:

вот — предательство дамы червонной
на засаленных картах моих,
вот — крестовый король иступленный
истребляет потомков твоих.

— Где твой табор, гнилая Кассандра,
и кибитки и дети во вшах?
Вой для них своим гнусным глиссандо
о немыслимых этих вещах.

— За лесами, горами, морями,
где неверия пала страна,
там троянцы лежат штабелями,
только я уцелела одна.

— Отправляйся к земелям, Кассандра,
а живых за собой не зови —
взмахом палицы из палисандра
отозвались виденья твои.

Он вскочил на коня удалого,
ухмыльнулся — и вновь в стремена,
оглашая и веси, и долы
зычной песней на все времена.

Конклав

«Нам только в битвах выпадает жребий,
А им дано, гадая, умереть».
(О. Мандельштам «Tristia»).

В соседнем доме выбирают папу —
дым из трубы несется к небесам.
Дочурка мишке пришивает лапу,
сынок, лопух, приносит всякий хлам.

Папаня Костя пал под Угледаром,
папаня Игорь сгинул на «нуле»[2].
Ушла, с семьею расплатившись, пара,
но есть еще резервы на земле —
сидит на койке тройка кандидатов
(из них любого — вынешь и продашь):
сержант Капустин, строевик завзятый,
ефрейтор Шурик, Сеня-«карандаш»[3].

Маманя с негой самки богомола
кружит по дому в кураже веселом,
мигнет лукаво бравым молодым:
запустим черный или белый дым?

Им однозначный выпадает жребий,
какой — понятно: к бабке не ходи…
Часы пробьют, дымок растает в небе,
комок в паху и холодок в груди.

Двойник

Его запустят к ней в кровать,
когда я в немощи иссякну.
Он будет мять ее и рвать —
я погляжу и только крякну.

Он заслонит меня собой,
пока в покоях бьет тревога.
Он ляжет в ящик роковой
в час судьбоносный, у порога.

В подвала черных зеркалах
мы с ним сольемся не на шутку,
нас темень носит на руках…
А на свету бывает жутко,
когда за сводчатым окном
его провозят на лафете
туда, где всё: она и дом,
и псы, и лошади, и дети.

Анаболика Ли. Вариации на тему Э.А. По

Но любили мы больше, чем любят в любви, —
‎Я и нежная Аннабель-Ли,
И, взирая на нас, серафимы небес
‎Той любви нам простить не могли.
(Э.А. По, «Аннабель Ли» — перевод К. Бальмонта)

В день, когда биткоин
пробил потолок,
а шестая заповедь
— дно,
и ты в хлам обсадилась, а я спас, я помог;
мы потом завалились в кино,
там на долгом экране матрицы жгли,
и за стенами тоже жгли,
и за шарики ролики шли и шли,
как и мы, Анаболика Ли.
А потом мы по смрадному городу шли,
разгоняя и копоть, и мрак,
и любили всех жителей грешной земли,
как корейцы любят собак.
Мы с тобой затерялись в кромешной дали
и стремительных бедер твоих корабли
унесли меня прочь от никчемной земли
за тобой, Анаболика Ли.
А наутро — война. Серафим с бодуна
протрубил воинственно сбор,
разбодяжив меня, как бутылку вина,
но про это другой разговор.
Где я был и что делал — ни в сказке сказать,
даже «клавою» не набрать,
но прокси-живым я вернулся опять,
чтобы только тебя разыскать:
все, что есть за душой, там, где нету души —
ночь в дали с Анаболикой Ли.
По аптекам искал и по gym’ам искал,
по тусовкам, по «нычкам», в говне,
все «двухсотые» списки я перечитал,
но и там ты не встретилась мне.
Папа Ли? Мама Ли?Дяди Ли? Тети Ли?
Братья ли, сестры ли — ничего, ничего мне сказать не смогли,
где моя Анаболика Ли.
Твое тело истлело? Твой голос молчит? —
тем мучительней день за днем
черный флаг твоих чресел все так же манит,
как пирата мираж за бортом,
и когда истончится ниточка дня
узких глаз твоих лезвия вскроют меня,
чтоб в кромешной дали
породниться смогли
мы с тобой, Анаболика Ли.

Offshore

С. Белковскому

На Кайманах, на Кайманах
вы не встретите кайманов —
изумрудных глаз жеманных
и решительных клыков —
только когти беспрестанно
мокро чешутся в карманах,
оттопыренных карманах
разных странных чуваков.

На Кайманах, на Кайманах
нет вельможных бонвиванов
в расфуфыренных кафтанах
и громоздких париках —
только дивные паваны
кружат юношей дурманных,
с видом томным, взглядом темным
и печатью на устах.

На Кайманах, на Кайманах
на фрегата реях рьяно
не болтаются смутьяны
и мосластые рабы —
только в схронах потаённых
безымянные шаманы
калькулируют изъяны
нашей горестной судьбы.

На Кайманах, на Кайманах
нет кокосов, нет бананов,
рифов, грифов, ураганов
и скалистых берегов —
Только счеты. Только даты.
Только сметы. Только каты,
что стреляют без отката
и приходят без звонков.

Сталкер

С Зоной ведь так: с хабаром вернулся — чудо; живой вернулся — удача; патрульная пуля мимо — везенье, а всё остальное — судьба…
(А. и Б. Стругацкие, «Улитка на склоне»)

Место крушение Боинга было «изучено» любителями легкой наживы.
У погибших похищали кредитные карточки, деньги и драгоценности.
Об этом сообщил журналистам советник министра МВД Антон Геращенко («Диалог.UA»)

Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет,
(Б. Пастернак «Заместительница»)

…и сперва засияло там типа зарницы,
а потом мы услышали гром
и увидели их, что парили, как птицы —
перья дыбом и руки крестом.

Лайнер по небу плыл. Его завалили.
Барахло разлетелось вокруг.
И, короче, тогда мы с Маринкой решили:
ну чего не попробовать вдруг?

Власть потом оградила периметр Зоны,
мусора со стволами кругом,
но с Маринкой мы тайною тропкой, по склону,
первой ходкой за всяким добром.

Что вам надо: «шанели»? помады от Гуччи?
Панталоны? Айфоны? «рыжье»?
Ваша плата — за каждый фартовый наш случай,
за пропащее имя свое.

Пусть не думают лохи, задроты, тупицы,
будто жизнь в нашей Зоне легка —
там, где дóхнут духи́, там, где тлеют ресницы,
где зловонно дымятся шелка,

где повсюду ошмётки людей и предметов,
где надгробия в черных мешках,
где мы рыщем, подобно ожившим скелетам,
с мудодерами вечно в рамса́х.

Буду помнить, ебать, до последнего часа
ту находку под мокрым кустом:
золотой чертогон в груде черного мяса
и обугленный фотоальбом…

две-три фотки с житухой, покруче, чем наша,
и одна — просто полный отпад:
там девчонка — в натуре сестренка Наташа,
что пришили два года назад.

Я живу с ее карточкой, с той, где хохочет,
я теперь без нее никуда.
Будь то ясные дни, будь то темные ночи —
но со мною она завсегда.

Пусть про Зону зудят фармазоны ссыкливо —
наше право вкатило за край:
мы юны, мы сильны, мы зачётно красивы,
мы отвязны, как Бонни и Клайд.

Ну а если залипнут в поносном запале
и не вкурят базар на крови,
я пошлю им хрустальную розу в анале
как поруку пацанской любви.

Марсианские хроники

Скоро нас будут называть марсианами…
(Рэй Брэдбери, «Марсианские хроники»)

«А Эдмонда не покинет/Дженни даже в небесах»
(А.С. Пушкин, Песня Мэри из «Пира во время чумы»)

Он вернулся зимой после красных холмов.
Я узнала его/не узнала его.
Рядом с ним второпях невпопад семеня:
он узнает меня/не узнает меня?

На кровати «зелёнка», берцы́ у плиты,
(от их красного духа сбежали коты),
бесконтактен со мной, как дурной телепат,
всё глядит на холмы, на багровый закат.

Дни в зудящем молчании, ночей холода —
этот тела кусок я любила всегда?

Но однажды, заслышав раскатистый гул
за холмами, он вздрогнул, он криво взглянул
и сграбастал меня, и как будто проник,
был совсем ледяным его красный язык,
он ещё просипел что-то вроде — «добро»,
и холодная сталь мне вошла под ребро,
и в истоме шепнула я: «Ох, горячо» —
это жизнь заструилась багряным ключом.
………………………………………………….
Когда в нашей церквушке отпевали меня,
я глядела на это с небесного пня —
среди горстки своих не нашла я его.
Он опять за холмами? Там ищет чего?

Я б позвала его, заглянув за холмы,
только голос пропал после красной зимы.

Памяти Г.Х. Андерсена, или Новые платья королей

В глубинах мироздания
есть ателье теней,
где шьются одеяния
для голых королей —
незримы, невесомы,
не чуждые прикрас.
Сиятельные som’ы
в них блещут напоказ.

И в этих же глубинах,
в усердье преуспев,
штампуют кринолины
для голых королев.
И леди ли годивы,
обритые под «ноль»,
в них ходят горделивы
(на всех вниманья — ноль),
или иные матки
из августейших сот
облачены в манатки
невидимых красот?

Досужие зеваки,
не чуя наготы,
купаются во мраке
привычной слепоты.

А мы с тобою — дети,
забредшие сюда,
мы кутаемся в сети
прозренья и стыда.
И в этом одеянии,
на холоде дорог,
трепещем в ожидании,
что нас заметит Бог,
и яблоко ночное
срываем, чуть дыша,
такое… наливное,
в чем теплится
душа.

Пепельная среда

Помазанный пеплом крест-накрест,
покрывшим траншеи морщин,
послав нарративы все на́ квест,
глядишь, как с далеких равнин,
где пеплом исходят пожары,
костей перемолотых хруст,
где масленой жирные чары
и все не грядет мясопуст —
тяжелое облако реет,
уже одолев океан.

И серые думы навеет
холодный и горький туман.

Под утро прильнет попелюшка,
коснется ладошкою лба.
Дитя, но душою — старушка.
Божественный снайпер? Судьба?

Черный лебедь

Теория «Черного Лебедя» — это метафора для непредсказуемого и маловероятного события, которое имеет серьезные последствия, если оно произойдет. Эссеист и бывший риск-аналитик Нассим Николас Талеб популяризировал эту концепцию в своей книге «Черный Лебедь: Под знаком непредсказуемости» (2007), где использовал термин «события типа „чёрный лебедь“» (англ. TBS, The Black Swan).

«Из пепла моего родится лебедь, сжечь которого вам не удастся»
(Ян Гус)

«Черного лебедя на них нет!»
(Из разговора в общественном транспорте)

Из небесной зоофермы,
от заоблачных озер
против мира зла и скверны
резок, дерзок и остер —

черный лебедь, черный лебедь,
птица верная в ночи.
Черный лебедь, черный лебедь
отыщи и проучи

тех, кто крови жаждал прежде,
тех, кто кривдой горд и дюж.
Ты последняя надежда
Для отчаявшихся душ.

Черный лебедь, черный лебедь —
шепчут жаркие уста,
черный лебедь, черный лебедь —
заклинают неспроста:

лебедь белая на сцене,
ворон черный сдан в утиль,
гамаюн давно не в теме,
птица сирин просто гиль.

Черный лебедь, черный лебедь
беспощаден и разящ,
черный лебедь видит с неба
каждый злак и каждый хрящ.

Над горящими домами,
над кремлевскою стеной,
над лесами, над полями,
над тобой и надо мной

черный лебедь. Черный лебедь,
как, скажи, тебя призвать?
Черной солью, красным хлебом
нам с тобой попировать?

Как, скажи, тебя дождаться?
Как, скажи, тебя любить?
Под тобой не оказаться
и тобой не битым быть?

Уцелеть в жужжащем улье
скособоченной земли?..
…………………………………………..
Но молчит душа назгулья,
растворяется в дали.

Прерванная Ханука

Поникшею пчелой без жала
я полз по ниточке луча
туда, где в муках догорала
остроконечная свеча

и раскрывались для объятья
две обреченные руки,
и вязкой патокой заклятья
мои помечены круги,

и тёмной волею искуса
трех равнобедренных сторон
уже поет в улыбке гнуса
веселье наших похорон.

На все четыре части света
осатаневшая планета
вконец ощерилась, трясясь,
а в небе плавает, кружась,
Твой пятипалый лист кленовый —
Обетование? Основа
Шестиугольного щита?
Тщета?..

Набросок

«…и отяжелеет кузнечик и рассыплется каперс…» (Еккл. 12:5)

«Пускай Художник, паразит,
другой пейзаж изобразит.»
(И. Бродский, Набросок, 1972)

Наступает с крайнего севера холодный фронт,
стынет в жилах кровь, дыхание на нуле.
В ледяной летаргии реки — что темза, что ахеронт —
и какие-то там еще реалии на земле.

В небесах снежинки возню затевают, шутя,
там кружит брюхатая дрона, уродливо тяжела,
и по льду ахеронта к южному полюсу упрямо бредет дитя
за теплом, губами озябшими выводя: ла-ла-ленд/ла-ла.

Предварительные итоги

Все мы ходим под вайфаем.
После Ноя — хоть потоп.
Вебинары затевая,
небинары сходят в гроб.
По цисгендеру, — трансгендер
андрогина спамит тренды,
весь с собою на краю
в гладиаторском бою.
Сторож Каин, не раскаян,
гонит авелей стада
в мир, как спойлер: неприкаян
их родной Скотопригоньевск,
хоррор там и лабуда.
Он кровавую франшизу
им запостил, не тая,
и косплеит в блядских ризах
сиквел Книги Бытия.

Примечание

[1] По М.Ю. Лермонтову: «Я без ума от тройственных созвучий. И влажных рифм, как например, на ю».

[2] На военном сленге «нуль» или «нулевая линия» означает линию непосредственного контакта между противоборствующими сторонами, где проходит линия фронта или зона активных боевых действий.

[3] Карандаш» или — гражданский срочно брошенный на фронт для затыкания всяких дыр.