История, которую он нынче не успел дослушать, обрывалась на том, как группа из четырех человек выбрала для ночевки место в брошенном четырехэтажном здании, готовом к сносу. “А если какое перекрытие не выдержит? — удивлялся Леня. — И рухнет на бошки этим туристам? Либо пол провалится?”. Сам же при этом завидовал придуркам, которых понесло на ночь глядя к черту на рога.
СКАЗКИ НА НОЧЬ
Наташа думала, что у него все хорошо. Ей хотелось так думать, она и думала. И сестра Ксюха считала, что в целом он молодец. Рано вышел на военную пенсию, но не растерялся, как муж ее знакомой, не разжирел, не обрюзг, ходит в спортзал, а теперь вот устроился охранником в Магнит. Что думала мама, неизвестно (тут Леня вздохнул, до того вдруг стало жаль маму. А почему — и сам не мог объяснить). А отец ничего не думал, потому что умер два года назад, не дожив до какой-нибудь существенной болезни и до семидесяти лет. И странно, только увидев отца мертвым, Леня заметил, как тот изменился, и даже не столько изменился, сколько устал… Как пала тень на его живое лицо. А ведь Лене он казался таким же спортивным, как тогда, когда ходил с их классом на турслет, — смешливым, дружелюбным, умелым. А главное, счастливым. Куда оно все девается, поди пойми…
Это все дрянная осень, от нее и мысли, подумал было Леня. Мысли, и крепнущая смертная тоска, для которой, вот ей-богу, не было причин. Хорошо Тёмычу, жизнь расписана на десять лет вперед. Квартиру им с Машей подарили родики, хотя Тёмыч уверял, что и сам бы мог купить без проблем. Короче, въехали в новый дом безо всяких долбаных пожизненных ипотек, родили мелкую, которая сейчас, впрочем, уже в восьмом что ли классе… Дача, машина, должность. Машка его, правда, зараза, стерва каких поискать. Тёмку прибрала к рукам так, что тот не рыпается да еще благодарит, как говорится…
Леня поморщился. Он сидел на диване перед телеком, один дома после смены в Магните, в холодильнике пиво, жена суп сварила, плюс коробка готовых бифштексов… На что жаловаться? Вон Вовик мог бы жаловаться, оглянуться не успел, как после ковида осложнение — и привет. Был Вовик и кончился. Леня криво и печально усмехнулся. Он не привык подолгу думать, не было у него это заведено, даже когда разводились с Татьяной и та пригрозила, что он дочку больше не увидит, она, мол, об этом позаботится — и тогда не больно задумывался. А сейчас… как бы лучше выразиться… сейчас мысли оплели его, как веревки, что станешь с этим делать?
Полистал каналы. Сполз с дивана, сходил в кухню за пивом. Вернулся на диван, заткнись (это телеку) — нащупал пульт под зеленой диванной подушкой и вырубил. Открыл ноутбук, который лежал тут же, среди подушек. Как будто он, Ленчик, инвалид и как будто все должно быть у него под рукой… Не то так и помрет, не дотянувшись до ноутбука.
Лене было пятьдесят два года. И хотя вроде бы это нынче не считается таким уж возрастом, Леня отшатывался от зеркала, когда водил электробритвой по щеке. Его смущала внезапно обнаруженная несогласованность: в зеркале отражался тот же Леня, что, бывало, веселил честную компанию в восьмом классе, — тот же, но словно брошенный магической силой в темную даль глухого времени, где он в одну страшную минуту пожелтел, померк, сжался. Это было не естественное старение, а форменное колдовство, как в одном детском фильме: злобные волшебники — старички и старушки — тырили время у детей и менялись с ними местами. Сказка о потерянном времени, вот как то кино называлось.
Леня машинально бросил взгляд на окно, за которым был балкон. Пара обмотанных пластиковым пакетом лыж перечеркивала пейзаж. Облетевшее дерево, упирающееся ветками в застекленную раму, слабо заскрипело. Пошел дождь. Тогда Леня открыл ноутбук и полез в ютуб. Страшные истории на ночь, опаньки. Типа байки из склепа, что ли. Судя по картинке, типа того. И тут, равнодушно разглядывая скалящийся череп, он вспомнил. Пошел он в ту субботу на рынок. Да, в субботу… И в толчее рыночной площади столкнулся со старинным дружком, которого звали Боб и которого он не встречал года три, наверное, или больше. Боб Зырячин давным-давно переехал в соседнюю Кушву и наезжал домой изредка, главным образом, если кто помирал (так он выразился, скаля желтые зубы).
— По линии жены, — суеверно добавил Боб. Видать, про своих-то неохота было нести всякую чушь…
Решили созвониться и встретиться вечером, а то когда еще случится. На этой невеселой ноте каждый пошел восвояси, Леня — на рынок, а Боб — ну и он куда-то пошел. И действительно, вечером они встретились в пивном баре, и Леня взял темное пиво и жареную картошку, а Боб — пиво и чипсы. И разговор, который буксовал и расползался на рыночной площади, с горем пополам склеился, и вот Боб уже, раскрасневшись, рассказал, что у себя на стройке нередко замещает прораба (“чуть что — сразу по мою душу!”).
— Ну, мне деньги тоже не лишние, — тянул Боб. — А гавриков своих я знаю, как облупленных…
Леня, вяло вслушиваясь в болтовню старого приятеля, вдруг затосковал, притом до того даже, что хоть бросай недопитое пиво и беги… домой? на улицу?
“Был мудила, мудила и остался”, — с какой-то скорбью заключил он. Ему подумалось, что он тоже мог бы поделиться с Бобом своей жизнью, а лучше сказать — обидой на жизнь. Но промолчал, и дело было даже не в Бобе. Леня сам себе не мог толком объяснить… Как будто много лет назад ему было что-то обещано, что-то по-настоящему стоящее — большой город, быть может? Интересная денежная работа? И Юля Смолякова — где она теперь? Говорят, толстенная баба…
За окном потемнело, и снова начало моросить. Но было неохота смотреть на часы, и неохота было звонить Наташе, объяснять, что скоро он подойдет, но что все равно пусть не ждет и ужинает без него.
— В Кушве тоже небо не просыхает. Опять подъезд к гаражу поплывет, — почему-то весело констатировал Боб. — Уж сколько говорено было переговорено… Деньги за содержание территории берут, а на выходе кукиш с маслом, — гудел бывший дружок, продолжая улыбаться бессмысленной улыбкой.
“Пиво что ли его развеселило? Но, судя по брюху, он к пиву привычный”.
И тут же Леня подумал еще: “Это не пиво, причем тут. Просто от общей радости пузырями пошел. Все у чувака путем, вот и пенится”.
Вслух Леня сказал:
— Ладно, Боб, мне, наверное, пора. Спасибо за компанию, как говорится…
Боб не стал спорить.
— Пора так пора. Меня там тоже Димон заждался.
— Родственник? — равнодушно уточнил Леня.
Боб хихикнул.
— Считай родственник. Подсел я на этого пацана, понимаешь? Такую крутизну в ютубе постит, до мурашек.
Леня против воли опять присел.
— Типа блогер? — спросил он.
— Типа того. Травит реальную жуть, причем заметь: по моим наблюдениям, там больше половины правда.
— А другая половина? — спросил Леня, снова заскучав. — Сказки что ли?
— Может, и сказки, — ответил Боб, в его голосе слышалась легкая обида. — Если что, зовут пацана Дима Кай.
— Спасибо, — сказал Леня и слегка пожал плечами.
И вот через неделю после ихних с Бобом посиделок в баре, Леня натолкнулся в ютубе на идиотскую картинку, а внизу прочитал знакомое имя: Dima Kay. “Это же тот чувак, про которого Боб болтал?” В наушниках зазвучал хмурый голос, слегка хэкающий. Ну вот как хохлы, в смысле украинцы выговаривают “г”… “Но какие сейчас украинцы? — с некоторым испугом подумал Леня. — Разве что наш, русский, просто родился поблизости от ихнего региона. Так вроде речь как речь, типа нашей…”.
Так или иначе, глуховатый сумрачный голос приковал простодушного Леню. Хотя слушатель и обнаруживал легкое недовольство. “Как будто жвачкой рот набил”. Однако день за днем нет-нет — и втыкал наушники. А там страшные сказки. Смех и грех.
Вот и сегодня Леня слушал этого Кая до обеда. С четырех начиналась его смена, но после обеда он все-таки выкроил еще полчасика, а затем уж направился в душ, а еще через какое-то время стал, озираясь, среди пустынного мокрого двора. Погодка была та еще. Как у этого Димона. Мрак и мерзость, вот что за погода. И вечно там пацаны (личные знакомые этого Кая), шастали по заброшкам, по бывшим каким-то производственным объектам, а то и по пустым мертвым населенным пунктам. Совершенно непонятно почему, у Лени, человека взрослого и опытного, от этой фигни захватывало дух, и хотелось, вот ей-богу, хоть завтра — сесть в электричку — и двинуть в какую-нибудь такую экспедицию (так ребята у Кая называли эти выезды).
И чем больше, предваряя каждый рассказ, автор предупреждал, что все это, мол, вымысел, вранье, по-русски говоря, — тем больше Леня веровал, что все рассказанное — правда.
История, которую он нынче не успел дослушать, обрывалась на том, как группа из четырех человек выбрала для ночевки место в брошенном четырехэтажном здании, готовом к сносу. “А если какое перекрытие не выдержит? — удивлялся Леня. — И рухнет на бошки этим туристам? Либо пол провалится?”. Сам же при этом завидовал придуркам, которых понесло на ночь глядя к черту на рога.
Как и от других историй Димы Кая, от этой веяло не столько страхом, сколько бесприютностью. Если бы у Лени сыскалось побольше подходящих слов, он наверняка отметил бы низкое небо в рваных тучах и бледный лунный свет, кое-как озаряющий скудный пейзаж. Автор стремился создать мрачную и даже безысходную обстановку, и, надо признать, справлялся с этой задачей. Оставалось лишь удивляться, что́ притягивало Леню к придуманному мраку? Разве недостаточно было собственной разгулявшейся рефлексии? Но вот ждал же с нетерпением конца смены, и не потому, что опостылела работа или так уж устал, нет! Просто манил заброшенный дом из рассказа, и сил нет, хотелось узнать, что там, внутри, проснется и даст жару этим уродам-туристам…
Между тем дожили до ноябрьских праздников. Дождь сменился редким снегом, промозглый холод — воздухом с запахом льда. В связи с близкими выходными Наташа подступала с разными идеями культурного отдыха. В числе прочих была какая-то база отдыха с кухней. Леня лишь вяло пожал плечами.
— Кухня и дома есть.
— Просто среди людей побудем. А то как сычи, — заметила Наташа.
Но Леня вдруг позабыл, кто такие сычи, и принялся напряженно вспоминать. Жену он больше не слушал. Идиотские сычи как будто выключили звук. Наташа временно отступила. Она знала цену Лениной кротости, его мягким повадкам. И хорошо понимала (были такие примеры), когда муж будто с цепи срывался, причем без видимого повода. И как-то даже пнул польский торшер, который едва устоял; а ноготь у Лени на ноге впоследствии почернел, так-то.
…В итоге история про заброшенный многоэтажный дом оказалась довольно бестолковой и толком не оконченной. Короче. Ночью пацаны услышали, как кто-то ломится в их дверь (“На какой такой ключ они, интересно знать, там заперлись?”). Но ладно, так или иначе держали оборону. А потом уж началась форменная чушь. Какой-то мертвый голос из-за двери потребовал, чтобы один пацан вышел. Тогда у остальных, мол, исполнятся заветные желания. Ну, ребята, конечно, малость посопротивлялись, но потом решили вроде даже жребий бросить, потому что рассудили: лучше пусть кто-то один, чем всем подыхать. И пока они спорили, оказалось, что ихнее время кончилось, и дверь теперь сроду не откроется. Так и сгинули все в поганой комнате, если верить дурацкой истории.
История была дослушана и малость охладила Ленин азарт. Однако, поколебавшись, слушатель ткнул пальцем в следующую. Словно Дима Кай привязал его к своим страшилкам веревками… В той другой сказке два пацана перегоняли машины. Дело было в 90-е (Леня с удовлетворением кивнул; “знаем такие дела”), и на дороге тебя запросто могли остановить. Откупайся, мол, не то останешься вон в ближайших лесопосадках гнить…
…И вот обогнали ребята-перегонщики на своей бэхе несколько стареньких машин, которые тащились с неподобающе низкой скоростью. Плелись, словно катафалки… Тот пацан, что был поумнее, успел крикнуть напарнику, чтобы не гнал, — разбивать такой “поезд” — дурная примета.
— Еще бабка моя говорила, — буркнул он, да было поздно.
Но так-таки обогнали мертвую свадьбу. На Ленином лице сидела улыбка. Как будто человек сам себе показывал, что цену такой фигне знает. И относится соответственно… Сам-то он ни в какие приметы не верил — уже по одному тому, что никаких примет не знал. А тут вот прислушался. Угодил на такую свадьбу — в рот ни куска не бери. Хоть тебе черная икра, хоть красная. Сожми губы и отвернись, если не хочешь полакомиться землей и запить ее мутной болотной водичкой[1]. “Вместо прозрачной”, — так выражался автор, говоря о водке, — прозрачная. Видать, художественный оборот…
Почему пацаны угодили на мертвую свадьбу? Да потому что на пустой темной дороге путь им перегородили старенькие машинки. Спро́сите: как же они обогнали ихнюю бэху? Ведь поначалу было все ровно наоборот? Вот тебе и развалюхи…
Но, короче, обогнали и говорят:
— Обидел нашу свадьбу, теперь уважь.
Как-то так…
И прямиком повлекли в низкий обширный дом, стоявший в отдалении.
Этот дом, сливающийся с мутным пейзажем, почему-то больше всего напугал чувствительного Леню. Внутри его проснулось воспоминание, отодвинутое и упрятанное в детское прошлое. Учился он тогда, наверное, классе в восьмом. Ну да, в восьмом, родители как раз только что взяли свой первый жигуль. И вот через пару недель решили всей семьей обкатать новую машину. Типа пикника, но подальше от городской черты. Стоял июнь, и они катили среди зеленеющих тоненьких осин; а дальше лес стоял темной стеной, они с Ксюхой глазели в окна, развалившись на заднем сидении, которое отец уже успел обтянуть плетеным чехлом.
— Доедем до озера, — несколько раз повторила мать, — перекусим, отдохнем и домой. Не ночевать же среди чистого поля.
Но пришлось именно ночевать.
…Сползли с дороги — и тут же им открылась ярко-желтая поляна. Ксюха будто внезапно помешалась, начала скакать среди лютиков. Леня, честно говоря, тоже был не прочь поскакать, но все-таки остался перекинуться с отцом парой слов по поводу качеств новой машины. Отец однако был озабочен и все смотрел на небо, которое вдруг словно покрылось ржавчиной. Солнце никуда не делось, и вроде тучи были далеко, но отчетливо запахло грозой.
— Около Выи на переезде дорога дрянь, — сказал отец озабоченно. — Если угодим в сильный дождь, точно застрянем.
Леня понимал, что отец пока что малоопытный водитель, вот и беспокоится. Но делать-то что? Домой что ли заворачивать? До грозы?
— А по прогнозам вроде ясно было, — неуверенно сказала мать.
Но отец все хмурился, и его беспокойство перескочило на Леню. Он вдруг подумал, что будет, если они укроются в машине, а в нее попадет молния? Это опасно, или наоборот, так и надо поступать? Но спрашивать ничего не стал, интуитивно почувствовав, что незачем множить беспокойство.
В конце концов решили по-быстрому перекусить, немного отдохнуть — и домой. Час пути — и дома…
Затем устроились на траве и принялись за еду. Но радостное настроение малость померкло, как видно, темнеющее небо и поднявшийся резкий ветер поменяли настрой.
— Так и прут, — заметил отец, ткнув пальцем вверх. — Не успеем добраться до дома, факт.
Так они оказались в низком деревянном доме, довольно крепком снаружи и мрачноватом, но вполне годном внутри. Дом стоял за границей золотого поля, усеянного лютиками, и они вначале даже подумали, что он обитаем. Но дом был пуст, и, судя по всему, уже давно. Об этом говорила в первую очередь дверь, лишенная замка, и увечные предметы мебели: пара перевернутых табуреток, годный стол, покрытый клеенкой, но хромой на одну ногу, по каковой причине стоял, опираясь на деревянную стену.
Пока путники вглядывались в сумрак нового жилища, первые полосы дождя накрыли золотую поляну за их спиной. Некоторое время они так и стояли, вслушиваясь в ровный нарастающий звук дождя. Затем устроились: мать и Ксюша сели на страшного вида матрас, брошенный на пол, а Леня и отец присели на табуретки.
— Бутербродов до утра хватит! — объявила мать.
Но ее искусственная веселость не передалась остальным.
— Не буду тут ночевать, — хмуро сказала Ксюша. — Тут пауки.
— Сама ты паук, — откликнулся брат. — Найди хоть одного!
— Сам ищи.
Родители переглянулись, но не перепалка занимала их. Оба были подавлены и, кажется, всерьез обдумывали вариант возвращения. Пусть и по размытой дороге… А если так-таки увязнут? Кто их вытаскивать станет? До чего же все паршиво складывалось — вот о чем они, казалось, думали. И при этом довольно глухо переговаривались между собой. Привыкли к жизни в тесной квартире и научились говорить почти бесшумно друг с дружкой, чтобы дети уши не развешивали.
— То же у Люды Любиной было, — едва слышно говорила мать. — Она даже лечение потом проходила в профилактории.
— Люба твоя свистунья, — хмуро отвечал отец. — Нашла кого слушать.
— А Нелли Викторовна? Тоже свистунья? — вскинулась мать. — Врач, не какая-нибудь тебе дурочка!
Отец вздохнул, а Леня как мог прислушался. Однако мало что понял. Лишь уловил, что люди иногда встречают какой-то дом, типа необитаемый, но агрессивный. И он вроде может выкидывать всякие штуки. Однако, против ожиданий, ночь прошла спокойно. Из багажника принесли спальный мешок и уложили в нем Ксюху. На двух резиновых матрасах улеглись мать и Леня, а отец быстро соорудил лежанку из охапки сухой травы и курток, уложенных на продавленный матрас.
Незаметно Леня заснул и открыл глаза лишь тогда, когда темнота сменилась грязным серым светом. В этих неясных сумерках он и увидел Ираиду Антоновну, которая стояла, ссутулившись, около светлеющего проема окна. Черт знает, как он узнал ее. Может, по белой косынке на худой шее? Но вот узнал, хотя бывшая учительница и отворачивала лицо. Даже сквозь только что улетевший сон Леня ясно понимал, что у окна стоит его бывшая первая учительница Ираида Антоновна, которая умерла на следующий год после их выпуска. Это что же выходит, четыре года? Притворяясь спящим, Леня прикидывал. Ладно бы еще два года, ну, три — помнится, подумалось ему. Но четыре — это чересчур. Зато вон какая тихая… Не орет, не стучит указкой по столу. С этой утешительной мыслью Леня вновь провалился в утренний сон, но проспал, наверное, не больше минуты. Однако этой минуты хватило, чтобы Ираида убралась восвояси. Окончательно посветлело, и Леня ясно разглядел, что на том месте, где стояли ее худые, как палки, ноги, теперь что-то светлеет. Платок. Обронила, наверное, и не заметила. Тихо ступая, Леня приблизился к окну, поднял светлую тряпицу и машинально сунул в карман. А вспомнил об этом только дома — вернее, напомнила мать, наткнувшись на находку в кармане Лениных джинсов, которые намеревалась постирать.
— Это еще что за косынка? — удивилась мама.
Ну, тут Леня и ляпни… Мол, это Ираиды Антоновны, она в доме потеряла.
Сказал — и прикусил язык, до того поразило его мамино лицо. Будто окаменело, в самом деле. Ну а ему собственные слова сейчас показались глупостью. Покойницы не разбрасывают свои платки где попало. И вообще. Средь бела дня и дом, и косынка, и сама мертвая Ираида Антоновна казались сном. А уж нынче, спустя столько лет…
Вечером, повинуясь безотчетному необъяснимому порыву, Леня вяло заговорил с женой о турбазе.
— Я тут подумал… короче… Какой смысл отказываться? Возьми вон хоть Кирюху свою, отдохнете на пару…
— А ты?
— А у меня тут дополнительная смена под вопросом. Деньги терять неохота. А не подтвердят — хоть отосплюсь путем…
Наташа с некоторым беспокойством поглядела на мужа, но в конце концов кивнула. О-кей, с Кирюхой так с Кирюхой.
А Леня, по совести говоря, и сам не знал, что с ним творится. Никогда еще осень не наводила на человека такую мертвую тоску. Хорошо живем — вот и тоска, вяло утешал себя Леня. Дроны не валятся на голову, на том спасибо. У Крутовых вон сыночек там остался, куда, так сказать, долг призвал. Вот уж где горе… А ему что ж, у него дочка, и та не поймешь, то ли есть то ли нет… И подумал — с некоторой тоской и совсем уж не к месту, — что пьющим легче. Какое ни есть, а дело. Досуг. Или вон тот же Дима Кай с его страшилками… Одних поклонников сколько тысяч! Пишут в комментах всякую ерунду, что ждут, мол, следующих серий, только типа об этом и думают. Вроде меня, вдруг честно признался сам себе Леня. Все удовольствия как бы свелись, сошлись в одну точку… Наушники, хрипловатый голос, какие-то темные пригороды, грязная нечисть (а Дима все чаще ввинчивал в свои рассказы чертей, оживших мертвецов и тому подобную муру)…
В квартире вдруг сделалось очень тихо, это за окном полетел снег. “Сейчас завалит берлогу на полгода”. Раньше они с дочкой любили снег, даже словно подкарауливали первые снежинки. А теперь… теперь его компания ей вроде не требуется. Да и он отвык, что ли, от нее прежней. А новую, повзрослевшую, так толком и не узнал…
Подползли ранние сумерки. Мягкий пепельный свет наполнил комнату, и Леня потянулся к выключателю бра, которые Наташа натыкала в каждый угол. Сон морил его, и толком было не понять, зачем ему понадобилась лампа. Короче говоря, он так и не заметил, включил ли свет. Но, наверное, все-таки включил, иначе откуда бы взяться белой вспышке, ослепившей Леню мертвым огнем? Каков накал, однако, глупо шевельнулось в облученной сиянием голове. А в зажмуренных глазах одна за другой показывались картинки, нарядные, как открытки. Светилась, слабо покачиваясь, изумрудная поляна, покрытая ядовито-желтыми лютиками. Среди цветов крохотная фигурка девочки… Носится, подскакивает, как мячик… Совсем неразличимые, видимо, из-за дальности расстояния, мать, отец… “На луне они что ли? Биноклю бы, тогда можно разглядеть”…
Леня, в котором нежданный свет словно зажег грудь и все внутренности, морщился, но все пытался всмотретья… Однако темного сырого дома на краю поляны не было, и не лежал в доме белый платок на полу. Его обронила молчаливая Ираида, а он, дубина, засунул к себе в карман…
Это разъяснилось, сказал или подумал Леня. И хотя свет жег и жег его, он слабо улыбнулся, потому что все стало на свои места.
Примечание
[1] Этот мотив взят у автора Дмитрий Ray, YouTube-канал “Страшные истории на ночь”.
