Книга Веры Зарницкой необычна уже названием: «тихо» — так, с маленькой буквы, без знаков препинания. Ни призывающего восклицательного знака, ни многообещающего знака вопроса. В отказе от конвенциональности заявлена позиция: отказ от громогласья, медных труб и затяжного соцарта; «тихо» — сердцевина слова «стихотворение», внутреннее его пространство.
[Дебют] Юлия Валиева
ДИКИЙ И СУРОВЫЙ КРАЙ В УГОЛКЕ ТВОЕГО СЕРДЦА
Вера Зарницкая. тихо. Стихотворения. / Вступление Сергея Стратановского; Послесловие Сергея Чебанова. — СПб.: Поэтустороннее, 2024. — 200 с.
Неожиданность этой книги-дебюта — в ее поэтической силе, энергии слова, в ее оригинальном художественном мире, освобождении от штампов.
Вера Зарницкая (Кузнецова) — петербургский поэт, филолог, интеллектуал, родившаяся уже в XXI веке. Ее авторский голос запоминается смелым интонационным рисунком, обнажением звуковой фактуры слова, выразительностью образов.
дикий и суровый край в уголке твоего сердца
― игольница из чужих губ и ресниц седой порох
ты прячешь мятые простыни ― прощание с густым:
нами дышал туман
уголь на кончиках пальцев — скользящая тишина прикосновения
― волк бежит к нарастающему вечеру ― …
зарница?
по церквам
по цветам
по камням
по скотам…
яко восхощет[1] его преосвященство
дикий и суровый край в уголке твоего сердца[2]
Когда-то Валерий Брюсов, представляя искушенным читателям первую книгу Николая Клюева «Сосен перезвон», определил поэтический почерк ее автора через метафорическое сопоставление с эстетическими приоритетами набиравшего силу акмеизма:
«Прекрасны гигантские готические соборы, строившиеся целый ряд столетий, по одному обдуманному плану. <…> и целое поныне поражает нас своей законченностью, стройностью, соразмерностью всех своих частей. Но прекрасен и дикий лес, разросшийся как попало, по полянам, по склонам, по оврагам»[3].
Книга Веры Зарницкой необычна уже названием: «тихо» — так, с маленькой буквы, без знаков препинания. Ни призывающего восклицательного знака, ни многообещающего знака вопроса. В отказе от конвенциональности заявлена позиция: отказ от громогласья, медных труб и затяжного соцарта; «тихо» — сердцевина слова «стихотворение», внутреннее его пространство.
В самом этом названии звучит вызов агитпроповскому «Во весь голос», в защиту поэзии как искусства, унизительно нареченной Маяковским «капризной бабой».
«Окном» в художественный мир книги служат слова Алексея Лосева из «Диалектики мифа» о понимании «пола»:
«Не обязательно думать так, как думал Розанов. Пол действительно есть основное и глубинное свойство человека, но (противопоставим Розанову другую мифологию) он меньше всего выражается в совокуплении и деторождении. <…>».
«тихо» — это поэзия любви, в своих мотивах наследующая мифо —поэтической и модернистской традиции: Любовь как сопряжение стихий, рождающих Слово, тайна пробуждения поэтической речи.
Первое стихотворение книги начинается с образа стекла / разбитого стекла («разбитое стекло придумала не я…»), столь значимого для авторов разных художественных направлений Серебряного века (Валерий Брюсов, Андрей Белый, Осип Мандельштам, Михаил Кузмин, Игорь Северянин) и адресующего к вечному сюжету о поэте и поэзии[4]. Вера Зарницкая встраивает этот образ в контекст ведущей темы сборника — женской природы поэзии:
разбитое стекло придумала не я
девочка:
цветы не ставленные в воду
разветренные косы сквозь колосья
изумрудной хвои глаз — тихо…
девушка:
льняные простыни наутро просят молоко
занавески одевают дом печалью
силуэты страха — сумеречно тихо…
женщина:
в разбитых стеклах отраженье —
радость по ушедшей ночи
наслажденье тьмы
словесно…
Трехчастная композиция этого стихотворения выражает жизненный ритм воплощения Слова: девочка — тихо; девушка — сумеречно тихо…; женщина — словесно. Мотивы первой части — жизненной силы, созревания (косы / колосья) и непорочности — акцентированы метафорическим перифразом «цветы не ставленые в воду» (= не срезанные цветы), аллюзией на Блока («Железная дорога»). Образный ряд второй части (простыни — занавески — силуэты) и отнесенность художественного времени к сумеркам намекают на приближение мистической трансформации. Ср.: «А наверху шевелилась занавеска, готовая упасть, скрывая от меня сумерки Богопознания!»[5]. Третья часть — кульминация: орфические и дионисийские мотивы «отраженья» — «радости по ушедшей ночи» — «наслажденья тьмы» знаменуют претворение сюжета о рождении Поэзии, возвращая к образу, заданному в первой строке.
Эмблематический характер лирического субъекта стихотворения подчеркнут графически и пунктуационно: слова — ключи вынесены на отдельные строки с отступом к правому краю (словно подстрочия), визуально напоминая ступени:
девочка:
девушка:
женщина:
Постановка двоеточия (единственного знака препинания в тексте!) вносит в текст элемент драматизации. Вводимые двоеточием строки могут быть прочитаны как символические определения ипостасей женского и в то же время — реплики персонажей (заставляя вспомнить приемы «условного театра» Леонида Андреева).
«тихо» — это определенная стадия творческого сознания, поэзия явленного здесь и сейчас, но еще невысказанного.
Одна из отличительных черт поэтической оптики Веры Зарницкой — соединение религиозно-мистического и символистского ракурсов с лингвистическим (слово «поэзия» в русском языке женского рода).
отец молчания
мать говорения
я и ты — разъединенная речь
(«мы»);
ты смотрел на меня словом ВОРОН
хотел выговорить имя ВЕРА
не знал подходящей согласной
— губно-зубной —
<…>
(«три имени»)
Грамматические категории рода и лица играют роль своего рода «триггеров» поэтического текста: становятся объектами философско-лингвистического остранения, а на уровне сюжетов стихотворений —персонажами —масками («я» — «ты» — «мы»):
я — разговор решивший существовать
в замкнутой системе сна — речь
оставшаяся языком без губ и знаков… —
свободный óргáн[6] не — понимания — меня:
я — вещь исчезнувшая взглядом — ты —
глаза беззрачкового внимания дышат
мы забыли о ветре и ходим без шапок…
без — проводное электричество венами течет
бесшумное движение утра заведет нас
в темноту —рот
излившийся водой…
(«беседуя о воде с мертвым липавским»)
«Я» лирических субъектов в текстах Веры Зарницкой изменчиво, что служит выразительным средством языковой игры и способом построения неожиданных поэтических сюжетов (по заветам Льва Толстого — Виктора Шкловского):
я — рукопись романа
забытая тобою в уборной
незаконченная в гневе фраза
червоточина рта твоего
я — пальто потрепанное
бесчисленных объятий незнакомцев
забытое —
кожа моя обугленная —
у подножия горы одноногой
<…>
Несмотря на дебютный характер, книга не ученическая. Насыщенная реминисценциями к русской и европейской поэзии, драматургии, философской эссеистике и кинематографу (Артюр Рембо и Константин Бальмонт, Александр Блок и Леонид Андреев, Андрей Белый и Осип Мандельштам, Марина Цветаева и Антонен Арто, Алексей Лосев и Леонид Липавский, обэриуты и сюрреалисты), это попытка создать поэтическое N-измерение с конгломератом значений и отсутствием завершающей точки.
Сопровожденная цветной графикой автора, книга стихов Веры Зарницкой — запоминающийся знак нашего времени. Она наверняка заинтересует не только литературных критиков, но и всех ценителей языка современной русской поэзии.
Библиофилы, без сомнения, оценят и тираж в сто экземпляров, и зеркальность библиографической записи на обороте титульного листа:
Зарницкая Вера
Тихо / Вера Зарницкая
Примечания
[1] Так!
[2] Здесь и далее курсив в текстах стихов — автора.
[3] Брюсов В. Предисловие // Клюев Н. Сосен перезвон. Изд.2-е. М.: Книгоиздательство К.Ф. Некрасова, 1913. С.5.
[4] Например: «С какою жадностью, как тесно я приник / К стоцветным стеклам, к окнам вещих книг, / И увидал сквозь них просторы и сиянья,/ Лучей и форм безвестных сочетанья, / Услышал странные, родные имена:..» (Валерий Брюсов); «В небесное стекло / с размаху свой пустил железный молот… <…> / И я стоял, / как вольный сокол. / Беспечно хохотал / среди осыпавшихся стекол…» (Андрей Белый).
[5] А. Блок [рец. на: Андрей Белый. Симфония (2-я, драматическая). Москва: Скорпiонъ, 1902] // Новый путь. 1903, апрель. С. 164–165.
[6] Так: ударение и на первом, и на втором слоге.
