Здесь когда-то снимали кино. Это случилось очень давно. Нас на свете не было, наши мамы и папы только лишь познакомились. Интересно, на этом самом месте делали дубль за дублем, шумели, суетились. Режиссер наверняка курил без конца, руками размахивал, ругал на чем свет стоит актеров, ассистентов, операторов, и для юной актрисы не делал никаких поблажек. Иначе ведь не бывает. А как можно на это божественное создание голос повысить? Если бы при мне кто-нибудь рискнул — убил бы на месте.
РИМ ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ
Рассказ
Тосклив был год и мерзок год по рождестве Христовом 2021, от начала Заразы второй. Был он обилен дурными вестями, новыми словами, запретами, цифрами, пустыми ожиданиями. Проходили месяц за месяцем, похожие один на другой, ничего нового не случалось. И вот уже наше бесконечное левантийское лето давно перевалило за середину. Август отсчитывал последние дни. Ночью на восточной стороне Орион поставил в небе троеточие так ярко, что прочие звезды едва проглядывали то ли мелкими стайками незаметной мошкары, то ли затертыми строчками. Казалось, на небесах написано для нас что-нибудь тайное, важное, но только прочитать не дано.
Месяцы пробегали быстро, зато дни тянулись мучительно долго, хотя и получались похожими один на другой. И этот день — тому пример.
Дорожка плавно спускается вниз и ведет к мосту через речку, за ним сворачивает налево. Здесь появляются дома с одной стороны и подобие набережной с другой. Окраина города, машин нет, прохожих мало. Мужчина синего цвета шагает легкой поступью нам навстречу. Высокий, очень худой, волосы распущены, пегая бородка двоится. Человек смотрит вперед и вряд ли что-то видит. Идет босой, из одежды на нем одни лишь татуировки, но очень много и повсюду. Походка летящая, будто шествует по облаку. Встречные старательно не обращают внимания. Ты легонько толкаешь меня в бок, чтобы я тоже перестал таращиться, а то мало ли чего. Я отвожу взгляд. Странный человек проходит мимо, но этого я не вижу, потому что будильник играет свою нехитрую мелодию. Просыпаюсь.
Сегодня настроение мне испортили с самого утра. Дурацкий сон ни при чем. Странно, что он возвращается уже не в первый раз. К чему бы? Строить догадки бесполезно, все равно ответа не найду. В больницу я приехал в шесть тридцать. Так привык уже за много лет. Первым делом переоделся, а затем отправился проведать своего больного в реанимации. Точнее, побеседовать с дежурным доктором, потому что в закрытый блок Заразы не пускают посторонних (и я нынче к ним причислен). Мой больной — мужчина пятидесяти шести лет всего месяц назад прошел сложную операцию, без проблем, выписался в срок. Казалось, что все хорошо, даже лучше ожидаемого, но через пару недель его привезли обратно в тяжелом состоянии. Нет, не осложнение. Он подхватил Заразу. Я с ужасом на экране рассматривал томограммы: остекленевшие легкие стали похожи то ли на густо заполненные пчелиные соты, то ли на кубок турнира London Masters. Такими дышать уже невозможно. Подключили к аппарату. Скорее всего надолго, если не навсегда. Сомневаюсь, что сегодня услышу про него что-нибудь новое, но вдруг?
На часах шесть сорок пять. В реанимацию ведет длинный прямой коридор, соединяюший старый корпус c новым. Только ступил туда, вдалеке будто специально возникла знакомая фигура. Навстречу вертлявой походкой, гулко шлепая штиблетами в пустом коридоре, шагает клоун. Да, это его час. Топает из детского отделения в операционную. Будет развлекать деток перед операцией. Работа такая. Он приближается. И больше в коридоре как назло ни одной живой души. Слева oкна, справа впереди есть еще одна дверь в маленькую комнату, где спрятан мусорный контейнер. Хорошо бы успеть, иначе встречи не миновать. А если дверь заперли? Следующая находится уже гораздо дальше, ее никогда не закрывают, но я не успею. Клоун приближается быстрее, чем хотелось бы. Под белой маской явно зреет улыбка до ушей. Мог бы масочку и повеселее найти, с картинками или просто цветную. Нет, остался в обычной, и на свой большущий красный нос немного ее нахлобучил, педант хренов. Рыжий парик, зеленая шляпка, штанишки на помочах, полосатые гольфы, расстегнутый белый халат, а на шее висит розовый стетоскоп, настоящий.
Дверь мусорной комнаты конечно же заперта. Дергаю на всякий случай еще раз — без толку. Все. Он уже совсем близко, смотрит мне в глаза. Не отводя взгляд, клоун извлекает из кармана губную гармошку, ловким движением просовывает ее под маску, играет туш, при этом щеки надуваются, уши шевелятся, будто ими дирижирует. Вдруг свободной рукой откуда-то из-за поясницы клоун извлекает бумажный цветок и преподносит мне. Руку обожгло. Выбросить нельзя, стою как каменный дурак, держу. Клоуна обидеть — беду навлечь. Терплю, делаю вид, что благодарен, могу себе представить сейчас собственную рожу, маска ничего не скроет. Уйти побыстрее! Зайду за угол и выброшу, а руки вымою.
Я боюсь больничного клоуна. Раньше просто не хотел с ним встречаться, а теперь в пору Заразы появился страх. Не могу объяснить, мне стыдно, отчего страх мой делается еще сильнее. И ведь не расскажешь никому.
Поговорил с дежурным в реанимации. Ничего хорошего я не услышал. «Тяжелый, стабильный, изменений в показателях не наблюдалось, в анализах тоже, получает то-то и то-то…» Я эти слова знаю. Сам много раз говорю.
В нашем отделении прямо с утра пораньше устроили конференцию. В последние месяцы их стараются проводить как можно реже. Значит, есть повод. Врачи отделения послушно расселись через стул. К нам сегодня зачем-то пришел сам директор, очень редкий гость. Недавно назначили, года полтора назад. Он закончил карьеру в армии на почти генеральской должности, теперь должен был начать свое административное восхождение в мире гражданском. Я проработал в этой больнице уже больше двадцати лет, меня бесит, что она регулярно становится «подкидной доской» для людей с большими карьерными планами. Начнет начальствовоать у нас, покажет себя, а там и более серьезное место засветит. И пока он здесь, разворачивает бурную деятельность: это изменить, , это переделать, тому дать иное название, что-то упразднить, кого-нибудь повыкидывать, новых притащить. И все делается с шумом, чтобы везде заметили. Через два-три года человек таки взлетает еще выше, покидает без малейшего сожаления эти стены, забывает нас как дурной сон, а оставшиеся расхлебывают его наследие.
Этот директор, судя по всему, должен был повторить подобный сценарий, хотя сразу возникло сомнение. Уж больно бесцветный вид. Без маски я его еще не видел ни разу, а в интернете нашел давнюю фотографию в военной форме, гораздо моложе. У него там бодрый взгляд, еще майор. Неужели тот же самый? У этого какая-то понурая походка кастрированного лабрадора, фальшиво-заискивающий взгляд. Маска на нем необычная, слишком большая, от уха до уха, очки защитные, будто работает безвылазно в «красной зоне». А сегодня явился к нам и картинно отлоктевался с каждым. Снизошел не один, со свитой, но те остались сидеть в углу. А после своего ритуала минут десять директор произносит пустую речь ни о чем. Рассказывает, как сейчас всем очень трудно живется, и как администрация днем и ночью о нас только и думает. Свита синхронно кивает масками.
После совещания прошел день в больнице самый обычный, ничего интересного. Закончил работу и приехал на вечерний прием, не опоздал. Это еще три часа поработать. Так нужно.
«Дорогие посетители, ради вашего и нашего здоровья убедительно просим соблюдать гигиенические требования, не снимать маску, сохранять дистанцию друг от друга, спасибо» — громко разнеслось из всех репродукторов на чеканном иврите по кабинетам и коридорам. Заклинание повторяют автоматически каждые тридцать минут. Привык, но вздрагиваю всякий раз. Я смотрю на часы, хотя отлично знаю, что семнадцать тридцать, до конца приема остается еще час с хвостиком. И настроение соответствует. Устал, надоело. Записаны еще шесть человек. Придут они или нет — трудно сказать. Нынче все кувырком. Некоторые сегодня уже не появились, а двое попросили принять их срочно. Почему бы и нет? На вечерних приемах доктору платят «за голову». Поэтому на каждый звонок секретарши с просьбой еще одного принять отвечаю согласием, если только время приема не закончилось и сам я еще не переоделся на выход.
В списке оставшихся на последний час половина — мои постоянные клиентки, остальные — новые. Среди постоянных одна фамилия портила картину: каждый ее визит неизменно начинается с величавых эпитетов, обращенных к доктору, заверений в бесконечном почтении, а за этим всегда следуют требования проверок по мере личных заслуг, непременно на повышенных тонах. В прежние времена в моменты ее гнева изo рта долетали мелкие брызги, но теперь спасает маска. Будет снова пытаться убедить, что проделанные в срок снимки и ультразвук, которые и на сей раз не обнаружили никаких новых находок в сравнении с предыдущими, ее не удовлетворяют. Она приходит регулярно уже несколько лет подряд. Каждый раз все начинается заново. Cоседке сделали МРТ, а подруге — биопсию. На неделе обе все рассказали. Hе cможет чувствовать себя спокойно, пока и ей все то же самое не проделают, чем она хуже? «Мне иначе не будет на душе спокойно, доктор», — следовал важный аргумент. Иногда в списке требуемых исследований появлялись новшества. Мадам не пропускает популярных телепередач. Приходилось снова объяснять, почему не нужно, что соседка и она — разные люди. «Но я проработала сорок лет на почте!». Господи, за что? Тебе же древнееврейским языком сказано… Спокойствие, не заводись, хуже сделаешь. «Но я так хочу, имею право!» На это однажды я зачем-то сдуру ответил, что за углом есть неплохой ресторан, туда она может зайти, взять меню и заказать чего душе угодно. Последовала жалоба, не имевшая продолжения, но мне пришлось письменно дать ответ на нее. Тетка продолжила регулярные визиты ко мне раз в шесть месяцев. Главное, сегодня про ресторан не напоминать, их все равно закрыли. Странно, в этот раз она ничего нового не потребовала. Видно, силы уже не те. Что с нами происходит? Осмотрел ее, все в порядке. Записал, напомнил и пригласил вернуться через полгода.
Вызываю следующую. В просторном коридоре сиденья расставлены по периметру, люди сидят в прореженном порядке: один от другого не ближе, чем через два пустых места, перетянутых крест-накрест красно-белыми полосатыми лентами. Слышу, как цоканье каблуков неспешно приближается к двери.
Я не сразу узнал, имя и фамилия в списке ничего не напомнили. Да, она всегда меняет маски, подбирая в тон к блузке. Нынче научился узнавать по глазам, жестам, голосу. Когда она поздоровалась — сразу вспомнил. Это же Сарит, хохотушка и патологическая оптимистка. Двумя годами раньше у нее была очень неприятная находка, повторили биопсию дважды — нет опухоли. Обсуждали на конференции и коллеги даже склонялись к тому, чтобы все равно прооперировать. Она ни за что не хотела, а я почему-то не стал уговаривать, помня напутствие одного мудрого институтского преподавателя на кафедре гинекологии. Тот учил, что женщина — это сама природа, ей иногда лучше просто доверять. В силу принадлежности мужскому племени я находился от природы дальше, но интуитивно почуял тогда ее правоту. Прошло два года, и время подтвердило, что действительно все в порядке.
А что сегодня, обычный осмотр или новая проблема? Проблема. Боли в подмышке. Уже неделю. Слева. После второй прививки. А как было после первой? Не помнит. Заглянул в прежнюю запись. То же самое. Осмотрел, успокоил, объяснил.
Все, осталась последняя на сегодня. Имя ни о чем не говорит. Да, она пришла ко мне в первый раз. Вызываю. В кабинет заходит блондинка небольшого роста, сумочка в руке напоминает маленькую корзинку. На лице маска алого цвета. Голос стареющей травести. Проблема? Нет, просто осмотр. Хорошо. Задаю несколько необходимых вопросов, быстро записываю. Могла бы отвечать короче, много лишних слов. Не подать виду. Да, у меня день был длинный, пациентка не виновата. Она глядит очень въедливо, неприятно. Во время осмотра я стараюсь сохранить ничего не выражающий взгляд, хотя в голове издевательски появляется прозвище «Красная Масочка». Не смеяться! А сам я кто, серый волк? Нет, просто устал от всего. Хочу домой. Только записать, дать одно направление, назначить новую встречу. Закончил. Дорога домой — минут пятнадцать езды, но каждый перекресток мучителен. Есть один пешеходный переход около детского сада, где всегда мало света, большое дерево стоит рядом, плохо видно. Я боюсь его не меньше нашего клоуна. Проехал. Жара не спадает. Ветра совсем нет. На вечер у нас есть некоторые планы, ну, насколько это возможно.
— А ты помнишь, где мы встретили синего? В Италии?
— Нет. В Испании. В Гранаде, когда спустились в город из Альгамбры. Почему ты вспомнил?
— Под утро приснился.
— Это только тебе такое может сниться.
Мы после чая уселись в салоне на диван. Кондиционер спасает. Дома можно дышать. На экране лэптопа появляется нужная страница.
— Где мы вчера остановились? А, вспомнила, дошли от Пьяцца дель Пополо до площади Испании.
— Точно. Подошли к фонтану Баркачча. Кстати, ты знаешь, это тоже Бернини, но не тот, а старший, Пьетро, отец.
— Ну и семейка.
Разбитая мраморная лодочка тонет. Кажется, что минутку подождешь и сам увидишь, как еще немного и нежно-голубая вода накроет ее совсем. Хочется стоять и наблюдать. И так уже который век.
«По преданию в наводнение 1598 года вода Тибра дошла до этой площади, а потом отступила, и здесь осталась разбитая лодка. Папа Урбан Восьмой пожелал поставить в память о событии фонтан».
Мы стоим и смотрим, а потом замечаем, что остальные точно так же останавливаются и замирают, словно впадают в мимолетный сон. Кто-то задумался, кто-то улыбается. Потом просыпаются, снова смеются, болтают, снимают на телефоны. Мы обходим фонтан вокруг, снова стоим и никак не можем уйти.
Теперь по ступеням вверх. Испанская лестница. Поднимаемся очень медленно. А может такое быть, что там сейчас никого нет? Пытаюсь представить, что мы стоим одни на первой площадке. Безветрие. Мы смотрим сверху на тонущую лодку, опустевшую площадь, прямую улицу напротив, только слабый шум воды от фонтана доносится сюда и робко чирикают воробьи. Не верю.
Здесь когда-то снимали кино. Это случилось очень давно. Нас на свете не было, наши мамы и папы только лишь познакомились. Интересно, на этом самом месте делали дубль за дублем, шумели, суетились. Режиссер наверняка курил без конца, руками размахивал, ругал на чем свет стоит актеров, ассистентов, операторов, и для юной актрисы не делал никаких поблажек. Иначе ведь не бывает. А как можно на это божественное создание голос повысить? Если бы при мне кто-нибудь рискнул — убил бы на месте. Недавно снова показывали. Не могу сказать сколько раз смотрел этот фильм. Каждый раз открывается новой стороной. То милейшая сказка, то добрая комедия, то наивное старое кино, на которое оглядываешься как бы с высоты своей воображаемой эволюционной ступени, то нестареющее кино и стыд за прежний взгляд. А в последний раз смотрели вдвоем, и вдруг показалось нечто новое: в фильме нам предстает явление измученному невзгодами миру доброго ангела, способного если не изменить его, то хотя бы подарить каждому искорку надежды. Эта юная Одри Хепберн, сама к тому времени пережившая войну и оккупацию…
А мы поднимаемся выше и выше. Говорят, сейчас нельзя сидеть на ступеньках. Запретили. Ничего, в другой раз посидим. Хотя, кто знает, вернемся ли когда-нибудь. Что вообще будет? Зараза без конца? Или мы ее станем с умилением вспоминать как еще не самое большое зло?
Лестница осталась позади. Мы вскарабкались на самый верх. Здесь еще одна площадь и за ней, завершая ансамбль, стоит французская церковь Троицы на горах. По замыслу посреди площади должен был стоять монумент: сам Людовик Четырнадцатый верхом на коне. И вообще лестницу задумали как Французскую, чтобы украшена была символами Бурбонов. От площади Испании, которой правит та же династия, а на площади стоит испокон века посольство, — к конной статуе могущественного французского монарха. Тогдашний папа возражать вслух не стал, но мудро решил сделать паузу. А когда «король-солнце» благополучно ушел в мир иной, внесли изменения в проект, обошлись без скандала, без монумента, без этой символики. И лестница стала Испанской. Мы обходим небольшую площадь, снова взираем на город сверху.
А теперь путь наш — направо по таинственной улице Via Sistina. Помню. Мы проходили по ней в прошлый раз. Почему-то внутри дрогнуло и тогда, и сейчас. «Сикстинская улица на запад нас ведет! Значит, нам туда дорога…» Какой запад? Мы идем на юго-восток. А в честь которого Сикста названа? Пятого. И Капелла тоже? В Ватикане? Нет. Там она — Сикста Четвертого. Хотя, секундочку, все не так просто: существует еще одна Сикстинская капелла в честь Сикста Пятого, но в другом месте, менее известная. А где? А мы туда как раз скоро придем. Она находится в базилике Санта Мария Маджоре. Медленно двигаемся вперед. Тихая прямая улица, узкая, какая-то на первый взгляд неприметная. Молчаливые дома. Ты останавливаешь меня. Мраморная доска слева на стене дома. Высечено по-русски и по-итальянски:
«Здесь жил в 1838-1842 гг. Николай Васильевич Гоголь…»
Да, здесь он написал «Мертвые души». На тихой улице. Прятался от солнца и ставни наверняка старался лишний раз не открывать. А совсем рядом на стене другого дома видим еще одно имя: Ганс-Христиан Андерсен. Два девственника оказались на одной тихой улице по соседству. Мы замедлили шаг. Неужто поверю, что Via Sistina способна озарить неожиданным сюжетом? Мало кому такое счастье выпадает.
Улица вывела на площадь Барберини. Снова солнце, простор. Архитектурный хаос: странные здания разных веков с недоумением взирают друг на друга, привыкают или делают вид. Слева нахально возвышается выскочка-отель, а над крышей большими буквами название: BERNINI. По ночам светится. Кто посмеет спорить? Остальные вынуждены терпеть. Посреди площади бьет фонтан Тритона. Остановились. Здесь в прошлый раз мы тоже расположились около фонтана, а ты читала с экрана про историю перебравшегося в Рим флорентийского рода Барберини, где были и папа, и кардиналы, и кто угодно. На гербе у них три пчелы. В городе оставили много всего. Возле этой площади стоит их дворец. Врагов себе нажили немало, кто-то даже воскликнул во гневе: «Варвары не смогли сделать с этим городом того, что сделал Барберини!» Эти страсти давно улеглись, вспыхивали новые, но прошедшие с тех пор столетия и их загладили. Город менялся и оставался вечным.
Свернем к фонтану Пчел? Два шага отсюда. Не сейчас. Или все-таки свернем? Это же совсем рядом, можно сказать, по пути.Тогда в первый раз холодным утром начала апреля сами заказали на слишком ранний час экскурсию в музей Виллы Боргезе и очень боялись опоздать. Я держал в руках карту, мы почти бежали, и вдруг за площадью Барберини нас что-то остановило. Белый камень, подобный раскрытому вееру, высеченные слова на нем, а снизу три пчелы и бежит вода. Работа Джованни Лоренцо Бернини. Фонтан Тритона на площади — тоже он. Везде он. И в музее, куда мы спешили, живут лучшие его работы. А здесь возле пчел необходимо было остановиться. Вернемся обязательно, но не сейчас. Вперед! Пересекаем площадь, и длинная прямая улица выведет к Четырем Фонтанам.
В прошлый раз и к этому месту мы вышли совершенно случайно. Еще не знали, хотя готовились, читали. С виду — пересечение двух улиц, но названо площадью. Этот город умеет удивлять. И если бы только тех, кто оказался здесь впервые. У него найдется немало сюрпризов для таких, кто уверен, будто знает каждый закуток. Вот, еще один образец римской щедрости. Четыре угла перекрестка — четыре фонтана на крошечных мраморных сценах. Играют четыре сюжета: про две реки и о двух богинях. Балаганный театр на четырех повозках остановился на перекрестке и показывает свое представление пятую сотню лет. И мы снова подходим к каждому из четырех. Посмотрели, дождались зеленого человечка на светофоре — и через улицу к следующему. Сегодня кроме нас никого нет. Впрочем, тогда тоже мы задержались, а другие не замечали, проходили мимо, потому что хотели попасть в более знаменитые места.
В этом городе не нужно торопиться. Он слишком давно стоит, много впитал, все знает о себе, всякое пережил. Может быть, город желал бы кое-что из своей долгой истории бесследно вычеркнуть. Но разве ж такое по силам кому-нибудь? Не оттого ли Рим столь щедр? Чем могу, примите, не сочтите…
Длинная прямая улица ведет вперед, незаметно делая подъем. Далеко впереди на холме Эсквилин ждет новая площадь. На ней стоит высокая колонна, ее когда-то возвели как путеводную для паломников. Позади колонны за площадью высится церковь Санта Мария Маджоре, папская базилика. И это еще один центр в городе на семи холмах. Лучами отсюда расходятся улицы. По одной из них мы шагаем сейчас. Издалека хорошо видна высокая кампанила. Можно было бы по-русски привычно назвать ее колокольней, но язык не поворачивается. Когда мы подойдем ближе, она скроется, потому что портал, возле которого поднимается — дальний от нас. Церковь огромная, вытянута в длину и ширину, здесь нет главного большого купола, не собор. Ты читаешь свои записи. Начало — четвертый век, легенда про чудесный сон с явлением Девы Марии, который увидели сразу трое: папа Либерий, патриций Джованни и его жена. У пары не было детей. Мария обещала помочь, только попросила, чтобы на том месте, куда они придут наутро и увидят снег, заложили новую церковь. В ту же ночь этот сон увидел папа. И все трое солнечным утром встретились на вершине весеннего холма. И действительно только здесь на свежей зеленой траве ослепительно белел снег.
Позже состоялось появление первой базилики по указанию Сикста Третьего. А в двенадцатом веке снова перестроили фасад, а потом еще расширяли, поднимали. Времени было достаточно. А заодно улицы проложили, колонну на площади поставили. А сейчас мы что видим? А это уже восемнадцатый век, новый облик. Ты продолжаешь читать, называешь имена, у меня в голове уже начинает все путаться. Мы выходим на площадь.
Церковь огромная. Нам предстоит обогнуть площадь, задерживаясь на светофорах, чтобы добраться до фасада, а он у Санта Мария Маджоре — с противоположной, восточной стороны. Это занимает время. Ты уже читаешь про то, что ждет нас внутри.
Справа от главного алтаря располагается Сикстинская капелла. Напомни, какого Сикста? Пятого, не путать. Он и похоронен там же. А еще в капелле похоронен папа Пий Пятый. Как же их много! А где-то в этой самой базилике Санта Мария Маджоре можно найти скромную могилу самого Бернини. И не стоит над ней никакого памятника, его и быть не может, только выбиты слова на мраморной ступеньке: «Джованни Лоренцо Бернини, слава искусств и города, здесь покоится смиренно».
С левой стороны от главного алтаря — Капелла Паолина. И в ней тоже папские захоронения… Сейчас найду. Я с трудом уже что-то соображаю.
— А какого Пия?
— Никакого. Павла Пятого и Климента Восьмого.
Лэптоп закрывается. Ты смотришь на меня очень строго:
— По-моему, ты засыпаешь на ходу. Завтра продолжим. Спать пора. А кстати, на носу уже первое сентября?
— Да. Послезавтра. А толку? Все равно отпуска нет.
— Интересно, неужели даже твой однокурсник в этом году за грибами не полетит?
— Он улетел. Уже в Финляндии.
— Там же столько требований, он на все это готов?
— Да. Проверка до вылета, тест сразу по прибытии, карантин, снова тесты чуть ли не раз в три дня. Они с женой на все готовы. Вчера выложили в фейсбук кучу фото.
— И как там?
— Благодать. Пишет, что погода чудесная, дожди прошли накануне, и белых грибов очень много. Такого еще не бывало. Завидую.
— Не завидуй. Помню, бабушка рассказывала, что в сороковом году белые тоже в корзину не помещались, в подол набирали.
Завтра мне снова рано вставать. Проверяю в телефоне будильник. День наверняка ждет тоскливый. Если клоуна не встречу, может и получится лучше, чем сегодня. Ничего, подождем, еще месяц-полтора, жара наконец спадет. Хотя бы это наверняка случится, а остальное, ну кто ж его знает?
