СЕМЬ ИСКУССТВ

Удивительно, но я любила именно эти последние дни перед экзаменом, потому что, переделав все задания, выучив все теоремы и формулы, вдруг понимала сдаваемый предмет! Пазлы знаний из теории, практикумов и семинаров, которые в течение семестра казались мне почти случайными и абсолютно «не собираемыми», вдруг складывались в красивую логическую картину.

Татьяна Рыльская

ГРЕМУЧАЯ СМЕСЬ ХИМФАКА И ЛЮБВИ К ПУТЕШЕСТВИЯМ

ЧАСТЬ II (ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ) ^[1]

Сейчас мне удивительно, почему такие жесткие бытовые условия не угнетали даже нас, девочек. Во всяком случае, таких историй до меня не доходило. Я специально нашла и посмотрела оставшиеся от периода первого и второго курсов фотографии, снятые сожительницами в общаге.

Несмотря на чудовищное их (фото) качество, наши лица как-то естественно светлы, а глаза спокойны или даже лукавы. Нам было не до проблем быта. Потому что главным был беспощадный учебный план.

И занимались мы совершенно яростно! Когда централизованно выключался верхний свет, включалась почти доисторическая настольная лампа, и мы продолжали учить и решать, готовясь к бесконечным промежуточным уровням проверки наших знаний в виде коллоквиумов, зачетов и контрольных работ. В летнюю сессию многие из нас, в том числе и я, накануне сдачи занимались всю короткую июньскую ночь, успев поспать только пару часов. В результате на экзамене всегда был мандраж, а в голове часто — каша. Именно этим я объясняю забавную ситуацию, в которую влипла на зачете по диамату (диалектическому материализму). На вопрос преподавателя, кем были по социальному происхождению Маркс и Энгельс, я не нашла ничего более умного, чем ответить: «Евреи». Преподаватель, аспирант философского факультета, был искренно поражен! Я тоже, почувствовала, что меня занесло куда-то не туда, и во мне, видимо, спонтанно сработал протест против мути этой дисциплины. С помощью наводящих вопросов мы с трудом вырулили в нужную сторону. Но за окном дышал конец июня, экзаменатор был молод, а моя юбка предельно коротка, да и зачетка отличницы уже работала в мою пользу, в результате, за тот дифференцированный зачет я получила пятерку. Но позор и свой собственный ужас вспоминаю и сейчас, правда, уже с улыбкой.

Остальные предметы сдать можно было только «по-взрослому» и серьезно. Удивительно, но я любила именно эти последние дни перед экзаменом, потому что, переделав все задания, выучив все теоремы и формулы, вдруг понимала сдаваемый предмет! Пазлы знаний из теории, практикумов и семинаров, которые в течение семестра казались мне почти случайными и абсолютно «не собираемыми», вдруг складывались в красивую логическую картину. Я начинала мысленно повторять, как важно заниматься каждый день, прорабатывать лекции и готовиться к семинарам, давала себе обещания начать в новом семестре новую жизнь, чтобы не откладывать все на последний момент, но… естественно, так и не научилась воплощать их в жизнь. Ни тогда, ни даже сейчас. Однако остался прекрасный алгоритм движения от полного тумана к ясности знания, ну и удовольствие от того, что ты не сдалась и сделала это! Позже оказалось, что этот алгоритм работает всегда и во всех сферах жизни и отношений, за исключением, наверное, тех, которые вызваны гормонами…

Судя по наблюдениям над собой и окружающими, гормональные «танцы» начались у большинства из нас к концу второго курса, когда мы, наконец, выдохнули и стали понимать, что справились с испытаниями первых семестров. Мы несколько успокоились, огляделись и вдруг увидели другие стороны жизни. Смутные ожидания любви, как и полагается по возрасту, искали выхода, и уже на третьем курсе стали появляться первые парочки. К четвертому выбор становился все более определенным, а на пятом — парад свадеб приобрел уже крупный размах. Пары складывались в основном из студентов своего же курса или факультета. Некоторых заносило, правда, в сторону. К ним относилась и я. Мой Принц казался настоящим и даже почти заморским, а первая любовь — вечной и уникальной! Его звали Милан, он приехал из Чехословакии и учился на физфаке МГУ. На встрече с однокурсниками через сорок лет, оказалось, что некоторые помнили наш роман, развивавшийся на глазах первого и второго корпусов ФДС.

И, как всегда, сказке первой любви не мешали ни учеба, ни безденежье, ни убогость быта.

Он в совершенстве знал русский язык и даже говорил без акцента, понимая все нюансы и подтексты. Причина была в том, что его родители по долгу дипломатической службы многие годы провели в разных социалистических странах, а содержать полноценную среднюю школу при посольстве мог позволить себе только СССР. В результате все дети из консульств и посольств стран Варшавского Договора учились в советской школе. И для меня это было хорошо, потому что наш язык — это наше мышление!

Но в то же время Милан был другой, от него веяло свободой незнакомого нам мира. И теперь в него можно было открыть дверь… В двадцать лет, пройдя многочисленные собеседования и проверки на социалистическую сознательность в комитете комсомола и парткоме сначала химфака, а потом и всего МГУ, была получена положительная характеристика для оформления загранпаспорта и выезда за рубеж для знакомства с родителями жениха! Так в августе 1974-го я оказалась в Праге. И это было оглушительно! Древний город потряс величественностью и красотой, а родители Милана обрадовали теплым приемом. Этот новый мир влюбил в себя с первого взгляда. Казалось, глубинные мечты начинают сбываться: любовь, свобода и возможность увидеть другие страны за железным занавесом свалились на меня как подарок судьбы! Но через год, когда мы собрались пожениться, время решило напомнить о себе. На дворе был 1975 год, а не шекспировские времена, но испытание влюбленных никто не отменял. Просто в разные эпохи менялся их характер. Проблемы подкрались с двух сторон. Его родители вдруг сказали, что женитьба помешает учебе, поэтому, если мы их не послушаемся, то и на свадьбу они не приедут, и в материальной помощи откажут. Мы не смирились, и Милан решил поехать на строительство БАМ (Байкало-Амурской магистрали), чтобы заработать часть денег на свадьбу. И действительно уехал на два месяца в район Тынды. Мои родители восприняли наше желание вступить в брак лояльно. Они в принципе никогда не брали на себя ответственность за мои решения, тем самым оказывая мне неоценимую услугу самой расхлебывать их последствия. Но папа, будучи ответственным работником НИИ всесоюзного значения околооборонной промышленности, должен был заявить «куда надо» о замужестве дочери с иностранцем. Советская система в лице генерала Калужского областного КГБ не приветствовала этот шаг, видя в нем потенциальную угрозу стране, но запретить напрямую не могла. Просто отца предупредили, что в случае этого брака (хоть и с представителем социалистической страны), он не сможет больше заниматься своим любимым делом и руководить институтом. Папа сообщил мне об этом, но повел себя благородно, сказав, что для счастья дочери он готов на такую жертву. Однако благородство заразительно, поэтому отказаться от свадьбы решила в ответ я. Помню, что после этого плакала подряд суток пять, опухнув до такой степени, что почти не видно было глаз. И тогда папа, видя мое горе, решил идти «выше»: он поехал в Москву, пришел на прием к более высокому начальству, генералу КГБ Министерства электронной промышленности СССР, и сообщил о ситуации. Тогда, в середине семидесятых, «совок» еще казался непоколебимым, но в то же время в воздухе уже неуловимо носились другие настроения, приведшие всего через десять лет к перестройке. Оказалось, что в Москве к таким вещам, как брак советской девочки с мальчиком из социалистической Чехословакии, относятся уже более-менее спокойно и почти не видят угрозы для страны. С нормальными человеческими словами «пусть дети себе женятся, если любят друг друга» и «вот у нас даже дочка замминистра вышла замуж за болгарина — и ничего» генерал улыбнулся и отпустил папу. В результате все разрешилось в нашу пользу: и моя семья не пострадала, и его родители сменили гнев на милость, приехав на нашу свадьбу не с камнем за пазухой, а, наоборот, с ваучером на нашу будущую кооперативную квартиру в Праге. Мы были счастливы! На свадьбе в крутом по тем временам ресторане «Гавана» на Ленинском проспекте недалеко от МГУ гуляла вся наша большая интернациональная компания друзей, родственники из Украины и даже друзья молодости родителей. Я опять ощущала себя полноправным строителем своей судьбы. Но мне был всего двадцать один год, и я еще не знала, что счастье в любви — категория очень зыбкая.

И, конечно, не верила тем книгам и судьбам, которые об этом рассказывали.

Пятый курс прошел в открытии радостей семейной жизни и завершении учебы. К этому времени мне давно уже стало понятно, что химия — это «не мое». Кризис произошел еще в середине второго курса, когда душа рвалась куда-то в сторону, но не говорила ничего конкретного. Пришлось смириться и по-прежнему работать отличницей. Потом этот навык — любое дело делать хорошо, даже преодолевая себя, пригодился в жизни неоднократно! Так начал открываться закон, что любой негатив можно превратить в позитив, если, конечно, не лениться и уметь ждать. Народная поговорка «Терпение и труд всё перетрут», кстати, о том же. Для диплома была выбрана второстепенная кафедра коллоидной химии, на которой я сделала и защитила что-то невыразительное. Хотя, может быть, это и слишком самокритично, не знаю, потому что по-настоящему яркая и талантливая дипломная работа — это редкость в принципе. Ну а далее алгоритм был известен: красный диплом — аспирантура — кандидатская диссертация. К этому пути подталкивали и обстоятельства: мне надо было еще полтора года ждать, пока муж закончит физфак. Бездельничать, ожидая его, чтобы потом после окончания сразу уехать в Прагу, было как-то совсем не интересно. Поэтому пришлось поступить в аспирантуру на той же кафедре, все больше погружаясь в одну из малоинтересных тем, далеких от той «настоящей» науки, о которой мы грезили школьниками. А может быть, я ошибаюсь? И любая большая задача решается только после того, как годы и десятилетия ты пашешь, как чернорабочий, собирая по зернышку новое и пробуя всякие пути, в том числе тупиковые?

А дальше в жизни стали происходить разные неожиданные вещи. Лето мы с мужем обычно проводили в Чехословакии, но с каждой поездкой в Прагу или к его родственникам в Словакию, я все больше чувствовала душевный дискомфорт. Потому что другая страна — еще и чужая страна. Те же славяне, так похожие по внешним признакам на нас, постепенно стали ощущаться чужими. Чем больше открывались алгоритмы их отношения ко всем бытовым и тем более мировоззренческим вопросам, тем меньше они мне нравились. Странно, я никогда не любила «совок», но с каждой поездкой за его пределы все больше ожидала возвращения домой. И хотя домом на тот момент были две наши аспирантские комнатушки в зоне «Б» высотки МГУ (Милан тоже поступил в аспирантуру), а буднями — достаточно однообразная работа над диссертацией, я с возрастающей тоской думала о своем приближающемся отъезде навсегда. И еще, конечно, для нас, как и для большинства двадцатилетних, огромную ценность здесь стали представлять друзья! МГУ подарил возможность собрать компанию ребят с разных факультетов. Моя подсознательная на тот момент тяга к гуманитариям привела сначала к дружбе с девочками с исторического факультета, которые жили на втором этаже нашего же корпуса в ФДС. Затем подтянулись знакомые мальчики с истфака, а потом с журфака, из ИСАА (Института стран Азии и Африки) при МГУ: арабисты и японисты. Со стороны Милана влились чехи и алжирцы с физфака, а потом их друзья из МГИМО (Московского государственного института международных отношений) и даже ВГИКа (Всесоюзного государственного института кинематографии). Откуда-то пришли ребята с ВМК (факультета вычислительной математики и кибернетики в МГУ): и наши, и болгары. Наша страна тоже была представлена широким спектром национальностей: русские, украинцы, евреи, казахи, армяне, грузины, белорусы. А чтобы мы случайно не перепутали who is who, существовала пятая графа[1] советского паспорта. И вся эта интернациональная команда собиралась у нас в небольшом аспирантском блоке высотки МГУ. В разном составе и разном количестве, но почти каждый день! Я оказалась молодой, но хлебосольной хозяйкой и получала огромное удовольствие от этого калейдоскопа лиц, разговоров, впечатлений, привезенных из разных городов и стран. Придя после опытов в своей лаборатории, бесконечно готовила дома, чтобы накормить гостей, а потом бесконечно убирала и мыла после них посуду. И, конечно, все приходили с бутылками и начинали выпивать… Боже мой, как же тогда много пили, и не только в МГУ, но и во всей стране! Принесенного с собой спиртного почему-то всегда не хватало, и тогда обязательно находились добровольцы — «гонцы», которые поздним вечером ехали на добычу спиртного либо к ночным вахтерам в соседние рестораны и бары, либо в аэропорт Внуково, где этот товар можно было купить у таксистов. Когда же они возвращались, то вызывали бурю радости у дождавшихся. Сейчас я думаю, почему в те годы пить так много было не стыдно? А ведь мы считались интеллектуальной элитой страны. Но судя по воспоминаниям многих наших современников, ставших сегодня известными людьми — врачами, режиссерами, писателями, поэтами, художниками, философами, военными и т. п. — пили тогда неумеренно во всех социальных группах! Было ли это проявлением широкой натуры наших предков, освоивших для жизни необъятную территорию в одиннадцать часовых поясов с самым сложным климатом и природными условиями? Но сейчас территория России даже после распада «империи» СССР осталась огромной, а молодежь, включая наших детей, почти не пьет. Или тогда это было стихийным протестом против подавления свободы личности ради коммунистических (синоним общественных) идеалов? Но разве сейчас не найдется миллион других «несвобод», которые мы, тем не менее, не пытаемся «утопить в вине»… Скорее всего, ответ можно найти, как всегда, на стыке разных причин.

С алкоголем я не дружила, но, скорее, не из принципиальных соображений. Просто от него быстро начинала болеть голова. Однако это не мешало мне в течение трех лет аспирантуры быть гостеприимной хозяйкой «дома» и принимать нашу случайно собравшуюся во времени и пространстве бурлящую интернациональную компанию. Почти все мы были ровесниками, поэтому после окончания учебы на своих факультетах практически одновременно перешли в статус аспирантов или стажеров, проживающих под одной крышей высотки МГУ, но в разных зонах. Строгие бабульки-вахтерши на входе для нас уже не представляли непреодолимый барьер. Мы как-то научились проводить мимо их бдительного ока своих знакомых, даже не имеющих отношения к университету. Кроме того, когда к полуночи сквозной проход через Главное здание перекрывался, был найден запасной ход на одиннадцатом (или пятнадцатом?) этаже через какие-то технические помещения, круглосуточно соединяющий зону «Б» с зонами «В» и «Е». Поэтому праздник жизни в нашей «двушке» часто продолжался до глубокой ночи. Я укладывала спать гостей, мирила поссорившихся влюбленных, убирала остатки пира и почему-то делала это с радостью! Прошло всего шесть лет с окончания школы, и мне представлялось: вот она, наконец, и пришла — настоящая взрослая жизнь! Ведь мы не просто застольничали, мы общались, высказывали разные точки зрения, спорили, смеялись и даже пели, причем, как это ни странно, народные песни!

Историки приносили перепечатанный «самиздат». Так были прочитаны первая повесть А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича», «Котлован» и рассказы Андрея Платонова, чей-то исторический труд «Династия Романовых» и многое другое. На экраны стали выходить явно «не советские» фильмы Андрея Тарковского, и кто-то вытащил нас посмотреть его «Андрея Рублева», а потом «Солярис» и «Зеркало». Один из физиков, желая добиться сердца своей избранницы, а по совместительству моей подруги, три дня и три ночи отмечался в кассе «Таганки». В результате были добыты билеты на знаковые спектакли гремевшего своей независимостью «Театра на Таганке», и мы вчетвером, сидя на лучших местах, увидели «Гамлета» с Владимиром Высоцким, «Антимиры» и «Доброго человека из Сезуана». Друзья-алжирцы каким-то образом содействовали открытию «Ленкома», и мы попали на потрясшие всех рок-оперы:

«Тиль» с Николаем Караченцовым и «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» с Александром Абдуловым. В театрах стали ставить грустные и мудрые пьесы некогда запретного Александра Вампилова, а по «телику» показывать прелестные музыкальные телефильмы и людей с искрометным чувством юмора. Чего стоила одна только великолепная троица — Андрей Миронов, Александр Ширвиндт и Михаил Державин! Нам повезло, страна менялась, социализм дряхлел и не мог больше сдерживать нормальные человеческие чувства и проявления, включая свободомыслие. На тот момент я думала, что именно друзья и общение составляют главные ценности в жизни… Сейчас мне кажется смешным такое категоричное мнение. Но тогда на фоне любви к друзьям все страшнее казалось уехать и остаться наедине только с мужем, да еще и в чужой стране. Свобода, возможность посмотреть другой мир, вырвавшись из «совка», — все это стремительно теряло свою привлекательность. Другую чашу весов перевешивало то, чему тогда я еще не могла дать определение, но что уже многое значило для меня. Расставание с первой любовью и принятое мной решение о разводе было мучительным, но я ничего с собой поделать не могла. Сегодня, когда я объездила весь мир, поменяв для этого профессию, то поняла, что каждый тему эмиграции решает по-своему. Я не смогла уехать. Ни тогда, в социалистической молодости — в Чехословакию, ни в «лихие девяностые» — в Бельгию, ни после пятидесяти, когда дочь выросла, — в Австралию. И теперь даже знаю почему. Но, как говорится, это уже совсем другая история…

Окончание аспирантуры проходило опять в нашей «химической» зоне «В», в новом для меня статусе разведенной женщины.

Своими собственными руками я «обнулила» прошедшие двадцать пять лет жизни. Или, согласно моей концепции «Человеческой периодической системы», подошла к восьмой группе какого-то из периодов, не суть важно. Испробовав предлагаемые социумом разные стереотипы счастья, я тогда не нашла своего. Вопросов, с которыми входила в жизнь, а потом училась и взрослела, стало не меньше, а даже больше! Хотя на меня и надвигалась уже новая любовь, непонятно было, что делать дальше и как. И здесь впервые химфак помог мне: окончание опытов, написание диссертации и новый спектр организационных и бюрократических задач по ее оформлению — все надо было делать практически одновременно — отвлекали от грустных размышлений на главную в то время для меня тему «куда и почему уходит любовь». Необходимость ежедневных конкретных действий сдвигала «точку сборки», как говорят эзотерики. В мае 1980 года была защищена кандидатская диссертация на никому не нужную, кроме моих шефов, тему «Исследование межфазных адсорбционных слоев желатина методом инфракрасной спектроскопии неполного внутреннего отражения». И вот, я оказалась на свободе — от всего, в том числе от учебы, которая длилась девятнадцать лет подряд и уже порядком надоела…

***

На этом по логике и надо было бы завершить свою историю, которую я сплетала, как косичку, из времени, наших общих обстоятельств учебы и моих личных наблюдений и чувств. Потому что закончилась одна из составляющих, мотивировавшая наши воспоминания об Alma mater — жизнь во время учебы на химфаке. Но коса должна заканчиваться бантом, поэтому позволю себе еще немного продолжить.

В дипломах, полученных по окончании МГУ, наша специальность называется очень лаконично, но в то же время широко — «Химия». И большинство нашло себя в ней, обнаружив огромное разнообразие вариантов реализации своих возможностей и интересов. Что же касается автора этих строк, то специальность по диплому, будучи «не моей», еще долго мне помогала. Во-первых, она приносила относительную материальную независимость в разные времена, даже в трудные для всех восьмидесятые и девяностые. Во-вторых, продолжала уникальный тренинг мозгов. А в третьих, давала алгоритм решения новых задач самого разного характера. Пока СССР был жив, я честно пыталась применить себя в химии. Да и выхода другого не видела. Сначала работала в московском отраслевом НИИ, куда была принята как «незаменимый» молодой специалист даже без московской прописки. На самом деле сработали папины связи и мое желание никуда не уезжать из Москвы. Потом десять лет преподавала аналитическую химию на биолого-химическом факультете МОПИ (Московского областного педагогического института им. Н.К. Крупской). Мечты о других странах не были забыты, но пока я отложила их в сторону, искала себя в личной жизни и со свойственным мне перфекционизмом и полученным в МГУ научным подходом исследовала свои сокровенные мысли и устремления. Ответы на некоторые вопросы находились в книгах или искусстве, на другие — в наблюдениях и анализе бесконечно меняющихся обстоятельств места и времени. Еще не раз и влюблялась, и выходила замуж. Но доставшаяся мне неугомонная натура вновь не находила счастья только в семейной жизни, и я опять оказывалась у «разбитого корыта». Однако любой новый опыт, особенно негативный, добавлял ранее неизвестные «электроны» на мои внутренние «оболочки». В какой-то момент я осознала, что перестала быть трусихой, во мне появилась независимость и интерес проверять окружающие стереотипы «на своей шкуре». Привычка все подвергать сомнению привела к выводу, что, как правило, «не так страшен черт, как его малюют». Поэтому когда в 1995 году мой третий муж, телевизионный продюсер, чтобы вернуть меня к себе после очередной ссоры, организовал туристическое агентство, я без колебаний попрощалась с химией. Ведь можно «продавать турпутевки», а можно дарить людям радость путешествий и знакомства с другими странами. В туризме я видела второе и, наконец, нашла дело по душе, в котором слились многие мои мечты и склонности.

Первые лет пятнадцать я посещала любые страны с жадной потребностью удовлетворить «голод» человека из «совка», вырвавшегося за неожиданно рухнувшие стены. Путешествовала по географическим широтам беспорядочно и много, впитывая, как губка, незнакомые мне культуры и исторические периоды. Мир, как и ожидалось, был огромен и разнообразен, и тем прекрасен! Потом процесс «первичного накопления капитала» впечатлений закончился и заработал закон перехода количества в качество. Увиденное стало осмысливаться, а пустовавшие, казалось бы, навечно «орбитали» с моими вопросами как, зачем и почему начали заполняться ответами. История, даже далекая, обрела осязаемый вкус и цвет и стала для меня тем интересом, который, надеюсь, не закончится никогда. Теперь я горела на работе, как когда-то мой папа — на своей. Вскоре из турагентства перешла в туроператорскую компанию, где занялась развитием направлений, практически неизвестных и стране, и мне. После сорока лет я уже не боялась выбирать, ведь за плечами был опыт химфака и моей личной жизни со всеми ее взлетами и падениями. И выбрала самое далекое, таинственное и красивое: острова Сейшельские, Мальдивские и Маврикий. Будучи к. х. н., да еще с опытом преподавания и общения со студентами, мне в новой профессии удалось сделать многое, что и не снилось другим людям, потянувшимся в туристическую отрасль с момента ее зарождения в нашей стране. Главным и в бизнесе оказалось — собирать и накапливать новые знания, применяя их там, где другие использовали только навыки и услужливость. А еще я не боялась рисковать, без чего невозможно развитие частного предпринимательства.

Для справки: менеджеры туроператорских компаний, в отличие от сотрудников турагенств, напрямую общаются с зарубежными партнерами и хотельерами, организовывая путешествия наших соотечественников, обратившихся в свое агентство. Так в моем новом «периоде» и «группе» я снова оказалась в интернациональной команде, как почти сорок лет назад в годы аспирантуры в МГУ. Я работаю и периодически встречаюсь с курортными менеджерами высшего и среднего звена и самых разных национальностей: итальянцами и немцами, англичанами и индусами, маврикийцами и сейшелуанцами и многими другими. И с интересом экспериментатора я наблюдаю разницу в их менталитетах через отношение к бизнесу. Англо-саксы, как правило, проявляют ригидность и забюрокраченность, итальянцы — энергетическое вовлечение в дело и душевность, индусы — изворотливость и хитрость, а «мои» южные островитяне, как и положено жителям «Рая на земле», — искренность и леность. И что интересно, в таком сравнении, как правило, выигрывают наши! Неважно, привела их за границу эмиграция или работа по контракту, но соотечественники, бывшие или настоящие, независимо от их позиции относятся к своему делу с максимальной отдачей, гибкостью и творческим подходом. Они просто звезды на общем фоне, чего не скажешь о других, несмотря на их высокие должности и соответствующие им зарплаты. На «этой» стороне уже более двадцати лет я общаюсь со всей нашей страной — российскими туристическими агентствами от Калининграда до Владивостока, включая, конечно, Москву, Питер, Екатеринбург, Уфу, Самару, Челябинск и далее везде. А за каждым агентством стоят люди из самых разных регионов России и СНГ, как их принято называть, — «туристы», решившие отдохнуть на «моих» сказочных островах.

Это министры и юные молодожены, состоявшиеся бизнесмены и начинающие предприниматели, люди шоу-бизнеса и бухгалтеры, бандиты и чиновники (правда, последних с каждым годом все меньше и меньше 😊). Расставаясь с личными деньгами, они проявляют самые разные человеческие качества, как правило, отрицательные: жадность, подозрительность, вампиризм, неблагодарность и «далее по списку». И, как любой негатив в жизни, этот можно преодолеть, только развивая в себе противоположные качества, особенно терпение и прощение. Но иногда случаются праздники, и от процесса построения путешествия получают удовольствие все его участники. В общем, мир, такой разный и необъятный, каждый день продолжает удивлять меня…

В одном из моих любимых театров — МХТ им. А. П. Чехова, что в Камергерском переулке, второй год идет спектакль по пьесе Ивана Вырыпаева «Dreamworks Мечта сбывается». Рекомендую к просмотру. Там есть замечательная, на мой взгляд, фраза: «Наши мечты — это наша работа, которую мы во что бы то ни стало должны сделать хорошо»…

Список источников

[1] Т. Рыльская, «Гремучая смесь химфака и любви к путешествиям». В кн: ALMA MATER, химфак МГУ, 1971-1976. Вспоминаем вместе [сборник том 2] / 2-е изд., доп. — Москва, CLUB PRINT, 2019, с.150-174.

Примечание

[1] В СССР указание национальности в паспорте и других удостоверяющих личность документах носило обязательный характер. Национальность гражданин определял для себя в шестнадцать лет, при получении паспорта. В типовых анкетах национальность указывалась в графе № 5. Существует много свидетельств того, что чиновники дискриминировали те или иные национальные меньшинства (евреи и др.), например, при поступлении в вузы, аспирантуру, на работу, при карьерном продвижении, награждении и т. п., вплоть до депортаций по национальному признаку. Кстати, именно от этого пункта пошло ироническое выражение «инвалид пятой группы», т.е. человек, имеющий «неподходящую» национальность.