СЕМЬ ИСКУССТВ

Суть этой красоты он вряд ли смог бы описать словами — он только чувствовал, что она не похожа на красоту тропических рыбок в его аквариуме, или гоночного автомобиля на глянцевой фотографии в журнале «Америка», или маминой любимой сирени у них на даче. Позже он понял, в чем отличие: красота математических построений была неуязвима для времени, она принадлежала вечности.

Яков Рудерман

ЗИМНЯЯ ПЕСНЯ ЖАВОРОНКА

Думалось мне, что можно
в небо подняться птицей
Нужно лишь в силу поверить
длинной и полой кости
и просто расправить крылья

1.

На подлете к Симферополю самолет попал в грозовую тучу. Пространство за иллюминатором заполнила грязно-серая вата, по стеклу побежали извилистые струйки дождя, самолет затрясло, как телегу на булыжной мостовой.

Всполошившиеся стюардессы бросились проверять, пристегнуты ли пассажиры. Андрей повернулся к мирно дремавшему в соседнем кресле Максиму и тронул его за плечо: «Пристегнись». Тот, не открывая глаз, нащупал металлический наконечник ремня у себя на коленях, со щелчком вогнал его в замок и снова погрузился в сон. «Вот счастливая натура, умеет же отключиться». — Андрей мысленно улыбнулся.

Зато крупному, спортивного вида блондину лет сорока, сидевшему через проход, было явно не по себе. Его бледное лицо застыло в напряженном ожидании непоправимого, и при каждом провале в неровном движении самолета он вздрагивал и судорожно вцеплялся в подлокотники, как в последнюю опору на этом свете.

Сам Андрей падения самолета не боялся. И не потому, что верил в гений советских самолетостроителей или в надежность подъемной силы, удерживавшей тяжелый летательный аппарат в воздухе. И даже не потому, что согласно статистике у него было больше шансов погибнуть в автомобильной аварии, чем в авиакатастрофе. Он просто знал, что с ним ничего не может случиться. Знал так же достоверно, как то, что ему двадцать четыре года и на руке у него пять пальцев.

С этим знанием Андрей когда-то, еще подростком, проснулся однажды утром и долго еще лежал в постели, раз за разом прокручивая в памяти перевернувший его душу сон.

А приснилось ему, будто он сидит голый в огромной, сложенной мелким ковшиком ладони, обняв ноги и склонив голову к коленям. От ладони исходит какое-то особенное, проникающее насквозь тепло, и он нежится в нем, «как жаворонок в потоках напитанного солнцем весеннего воздуха» (откуда взялась в его голове эта фраза, он не знает); тепло густеет, обволакивает его, ему кажется, что он вот-вот в нем растворится… Он уже готов исчезнуть, но тут слышит тихий, глухой голос, почти шепот: «Иди и ничего не бойся, все будет хорошо, обещаю». И он понимает, что с этого самого момента он защищен от всего на свете, и такая радость наполняет его сердце, какую и представить невозможно…

С тех пор прошло много времени. Андрей успел окончить школу и математический факультет Университета и даже написать диссертацию, которую ему предстояло защищать осенью (хотя истек только второй год его университетской аспирантуры), и много еще разных крупных и мелких событий произошло в его жизни. Но ни разу у него не было повода усомниться в данном ему во сне обетовании. Даже если с ним и случалось нечто, на первый взгляд, неприятное, потом оно непременно оборачивалось к его пользе. Ему никогда не требовалось специально взывать к покровительствующей ему силе: она всегда была с ним и действовала безотказно. И лишь иногда, словно соблюдая некий предписанный ему ритуал, он вызывал в памяти чудесный сон, чтобы заново пережить его во всей полноте и услышать голос, от которого замирала его душа.

Примерно тогда же, когда ему была дарована неуязвимость, пробудилась в нем и любовь к математике. До этого она особенных эмоций у Андрея не вызывала, хотя он и учился в математической школе с пятого класса. Он лишь ловко решал задачи и воспроизводил доказательства из учебника, в то время как душа его принадлежала истоптанной площадке в углу двора, где окрестные мальчишки пинали мяч. Но наступил момент, когда ему стала открываться тайная красота математики.

Суть этой красоты он вряд ли смог бы описать словами — он только чувствовал, что она не похожа на красоту тропических рыбок в его аквариуме, или гоночного автомобиля на глянцевой фотографии в журнале «Америка», или маминой любимой сирени у них на даче. Позже он понял, в чем отличие: красота математических построений была неуязвима для времени, она принадлежала вечности. Но даже тогда, когда он еще не знал слова «вечность», его восхищала нерушимая стройность здания математики даже на самых нижних его этажах: однажды найденные решения и доказанные утверждения оставались найденными и доказанными уже навсегда, чтобы служить надежными ступеньками для новых решений и новых доказательств.

Мир алгебраических формул и геометрических фигур с царящими в нем гармонией и порядком заметно отличался от окружавшей Андрея несовершенной действительности. Среди изъянов, которые она обнаруживала, особенно ему досаждали частые ссоры родителей — то смутно слышные из-за закрытых дверей их спальни, то внезапно вспыхивавшие у него на глазах. Он видел, что отец и мама несчастны друг с другом и страдал от этого, потому что любил обоих. Андрею казалось, что ему было бы легче, если бы он знал причины разлада, но он заблуждался — даже если бы знал, все равно бы не смог их понять.

Его родители познакомились в закрытом научном городке, где отец, физик с именем и положением в науке, ставил эксперименты на недавно запущенном ускорителе, а мама работала терапевтом в медсанчасти, обслуживавшей ученых. Красавица-врачиха, вокруг которой вились разнокалиберные поклонники, показалась самоуверенному исследователю элементарных частиц достойным трофеем — он стал добиваться ее и преуспел, но после женитьбы оказалось, а может, только показалось, что она простовата и не вполне вписывается в высокоинтеллектуальный круг его друзей. Чувство это только усилилось после их переезда с уже трехлетним Андреем в Москву, где отец получил важное назначение. Он был зол, что купился на бабьи прелести — зол, в общем-то, на себя, но срывался на жене, презрительно высмеивая ее недостаточно утонченные («плебейские», как он их называл) вкусы и мелочно регламентируя ее жизнь. Жена сопротивлялась, требовала уважения и свободы, и стычки по этому поводу следовали одна за другой.

Кончилось тем, чем и должно было кончиться: как только сын достаточно, с точки зрения родителей, подрос, они развелись. Мама Андрея почти сразу вышла замуж за старинного отцовского приятеля, часто бывавшего у них дома; казалось, он только и ждал этого развода. Андрей с мамой переехали к отчиму, и теперь ездить в школу, куда мальчик прежде ходил пешком, пришлось на метро. Но переходить в другую он не захотел и предпочел терпеть неудобство.

Отчим как будто Андрея сторонился, — может быть, потому что тот был слишком похож на отца, такой же лобастый, высокий, худой… А может, просто не любил детей — во всяком случае своих у него не было, хотя он и был когда-то женат. Андрей причину не искал, его вполне устраивало, что они с отчимом живут словно в параллельных мирах, не соприкасаясь друг с другом.

Зато интерес к воспитанию Андрея проявила мать отчима — сухая, тонкогубая, с пучком редких седых волос на голове пожилая дама, вышедшая на пенсию школьным завучем и секретарем партийной организации. Воспитание «бабушки», как она потребовала себя называть, сводилось к бесконечным нравоучениям, начинавшимся со слов: «Запомни, Андрей…».

Он считал ее ужасной дурой, о чем многократно готов был сообщить ей — и сообщил бы, если бы не опасался, что старуха отыграется на маме. Но однажды Андрея все-таки прорвало. Началось с того, что он опоздал на ужин. Его несколько раз из-за двери комнаты, где он делал уроки, звала мама, он отзывался («Сейчас!»), но не шел. Он только-только сообразил, как решить уравнение, над которым долго бился, и теперь ему хотелось, не отвлекаясь, довести дело до ответа.

Когда Андрей, гордый своей победой над уравнением, наконец появился в кухне, все уже заканчивали есть. Он извинился, сел за стол и стал смиренно ждать, пока мама наполнит его тарелку. Но тут вступила «бабушка», которой не терпелось прочесть нотацию нарушителю приличий:

— Запомни, Андрей, есть такая русская поговорка: «Семеро одного не ждут». В ней заключена большая народная мудрость…

Андрей поднялся.

— Поем, когда семеро поужинают.

И вышел из кухни, хлопнув дверью.

— Если тебе дадут! — выкрикнула вслед «бабушка».

На пути в свою комнату Андрей услышал, как на кухне мама громко спросила:

— Сколько учеников было в вашей школе, Зинаида Васильевна?

Что ответила бывшая завуч, Андрей не разобрал, но вновь услышал маму:

— Мне кажется, Зинаида Васильевна, вы должны были бы устать от воспитания такой оравы. Оставьте, пожалуйста, Андрея мне.

— Хамка! — взвизгнула «бабушка». — Это вместо благодарности! Теперь я знаю, в кого он такой!

— Тоже мне открытие! Можно было бы и раньше догадаться, — ответила мама.

Тут не выдержал отчим:

— Прекратите! Только кухонных скандалов мне не хватало…

С тех пор «бабушка» перестала замечать Андрея, пополнив собой параллельный мир, в котором пребывал отчим.

Отец тоже постепенно отдалился. Накануне суда, который должен был освободить его от брачных уз, он спросил Андрея, с кем бы тот хотел остаться:

— Ты уже взрослый, можешь сам выбрать.

Четырнадцатилетний Андрей подумал и решил, что маме он нужнее.

— Ну, как знаешь. — Было видно, что отец расстроен. — Впрочем, может, ты и прав, я вечно занят… Чем домработница за тобой будет присматривать, лучше мать. А водить тебя в цирк или куда там у меня все равно никогда времени не было… Но, если что будет нужно, сразу звони. Дома не застанешь — звони секретарю, он меня найдет. Телефоны ты все знаешь… Я тоже буду звонить… Ладно, не дрейфь, прорвемся….

Сначала они, действительно, часто созванивались, но, после того как Андрей с мамой обосновались у отчима, отец звонить стал значительно реже. Поздравлял с днем рождения, интересовался делами в школе, иногда спрашивал, как там мать, и, услышав, что хорошо, недоверчиво хмыкал. В свою жизнь он Андрея не пускал, подарков никаких не делал, видимо полагая, что денег, которые он ежемесячно переводил маме, достаточно для удовлетворения всех разумных потребностей и даже прихотей сына (деньги, и правда, были немалые). Лишь однажды, услышав, что Андрей победил на всесоюзной математической олимпиаде, отец расщедрился и подарил ему портативный японский магнитофон Panasonic — редкостный по тем временам предмет буржуазной роскоши.

Подростки часто восстают против власти родителей, но у Андрея бунтовать поводов не было. Мама, сама натерпевшаяся от деспотичного мужа, боялась оказаться в подобной роли по отношению к мальчику и ничего ему не навязывала, а лишь помогала и поддерживала, когда в том возникала нужда. Отец же был слишком далеко и слишком занят собой, чтобы контролировать сына.

В полученной свободе крылась опасность, но отроческие искушения Андрея не коснулись, поскольку его жизнь направлялась не буйством гормонов, а совсем иной силой — страстным влечением к математике. На тех, кто был чужд этой страсти, он стал посматривать сверху вниз, полагая, что причиной равнодушия к «царице всех наук» может быть исключительно недостаток интеллекта. Позже у него было много возможностей убедиться в ошибочности этой гипотезы, но полностью отделаться от проявлений глупого мальчишеского снобизма Андрей так и не смог: осталась привычка в разговорах с людьми иного круга снисходительно морщить нос.

Школьная (пусть даже и спецшкольная) математика давалась Андрею легко — углубляясь в нее, он сопротивления материала почти не испытывал. Задачи решал лихо, чаще всего с первого наскока: идея решения приходила в голову сразу, оставалось только произвести необходимые манипуляции. Когда же все-таки попадалась задача, не тотчас уступавшая его напору, он загорался азартом, в котором пребывал, пока не заставлял задачу капитулировать. Победа сопровождалась ликованием, оно всегда длилось недолго, а иссякнув, оставляло наркотическую жажду очередной дозы, получить которую можно было, только одолев новую, не менее достойную задачу.

Среди одноклассников Андрея соперничать с ним в математическом остроумии могли двое: Фима Зискин и Максим Старцев. Общее чувство исключительности послужило почвой для тройственной дружбы, хотя каждый из них ревниво следил за успехами двух других. Все трое собирались поступать в Университет, но ближе к выпуску выяснилось, что Фиме свои планы нужно было срочно менять, поскольку наступило время, когда советская держава решительно перекрыла евреям дорогу в математику. Родители Фимы каким-то чудом добились права выехать в Израиль, и Андрей потерял его из виду, а когда много позже нашел профессором в американском университете, прежней близости не возникло. С Максимом же — тем самым, что продолжал спать рядом с ним в самолете, уже преодолевшем грозовой фронт и шедшем на посадку, — он дружбу сохранил, хотя после школы пути их тоже разошлись. В последний момент Максим насчет Университета передумал, а пошел на Физтех — занятие чистой математикой показалось ему слишком уж умозрительным. Поступили оба: Максим не без труда (спасли олимпиадные достижения), а Андрей легко, хотя конкурс был под десять человек на место.

Когда Андрей подавал документы, принимавшая их женщина, пробегая глазами анкету, спросила:

— Твой отец, Ружников Леонид Викторович, — это тот самый?

— Наверно, если я вас правильно понял. Это имеет значение?

— Может иметь, если у тебя будет полупроходной.

— У меня будет проходной.

Жаворонок трепетал в восходящих потоках весеннего воздуха.

2.

Студенческие годы Андрея были почти доверху заполнены математикой. Почти, но все-таки не совсем. В оставшееся пространство втиснулись лыжные походы зимой и сплав на байдарках летом, книжки по истории (в хаосе прошлого он пытался разглядеть силы, сделавшие неизбежным настоящее) и поэзия, обнаружившая странную общность с математикой. Хорошие стихи представлялись ему безупречной словесной формулой, в которой нельзя изменить ни одного слова, чтобы она не потеряла своего совершенства.

Появились и девушки. Они его привлекали, как всякого здорового молодого человека, но служили скорее фоном, чем содержанием жизни. Девушки возникали как-то сами собой, принося с собой короткую радость, а после ее исчерпания так же сами собой почти безболезненно исчезали.

На начало лета, ознаменовавшегося путешествием Андрея с Максимом в Крым, место его девушки занимала Надя, студентка последнего курса географического факультета Университета и дочка профсоюзного функционера средней руки. Когда она появилась, слегка помешав подготовке к вступительным экзаменам в аспирантуру, Андрею показалась, что на этот раз он обрел нечто большее, чем могли ему дать предыдущие подруги. Жизнерадостная без перехлеста и здравомыслящая без занудства, она, казалось, легко примирилась с тем, что в жизни Андрея ей отводилось второе место после математики, — так же легко, как вписалась первым номером в экипаж его байдарки.

Андрей уже привык ее видеть рядом с собой, как вдруг она стала вести себя странно: капризничать, обижаться по пустякам, ревновать без повода, и у него все чаще стало появляться желание, чтобы она тоже куда-нибудь делась. Это желание достигло почти непреодолимой силы после ее неожиданной выходки.

В середине июня, когда вся Андреева группа байдарочников уже сидела на рюкзаках, Надя внезапно объявила, что в этом году не пойдет на сплав и уговаривать ее не нужно. Попытки быстро найти ей замену не удались, и тогда Андрею пришлось самому отказаться от похода. Он был в ярости: псу под хвост пошла его давняя мечта пройти по Водле^[1].

После того как группа уехала, Надя неделю с виноватым видом обхаживала Андрея, всячески давая понять, что не прочь провести с ним остаток лета. В конце концов Андрей смягчился и принялся подыскивать не совсем унылый вариант совместного отдыха. Но когда он позвонил Наде — сообщить, что нашел для них приличную турбазу на эстонском берегу Чудского озера, в ответ услышал смущенное повествование о папе, который по своим каналам уже достал две путевки в санаторий в Гаграх, но поедет она туда не с Андреем, а с Наташкой, поскольку с ним — ну… смысла нет, все равно в одном номере их не поселят.

Затем в телефонном разговоре наступила пауза. Надя ждала реакции Андрея, а он душил в себе желание проорать в телефонную трубку все, что думает о ней и ее выкрутасах. Впрочем, подумал Андрей, когда бешенство отхлынуло, отъезд его возлюбленной в Гагры, даже если действительно с подругой, а не с новым другом, дает замечательный повод для завершения исчерпавшего себя романа. Вежливо пожелав Наде счастливого пути, он положил трубку. Телефон тут же зазвонил вновь, но Андрей, поколебавшись, не ответил.

Через несколько дней после обретения свободы он в толпе пассажиров на станции метро «Площадь Революции» неожиданно столкнулся с Максимом Старцевым.

— Куда ни пойдешь, всюду ты, — в ответ на приветствие изрек тот. — И это тем более странно, что ты сейчас должен быть в Карелии со своими мазохистами.

Максим водный туризм не жаловал. Считал, что его поклонники истязают себя на маршруте исключительно ради того, чтобы порадоваться его окончанию, — и чем сильнее страдают, тем больше потом радуются. Как в еврейском анекдоте про козу, говорил он, которую нужно привести в дом, чтобы потом испытать прилив счастья, выставив ее за дверь.

— Не сложилось. — Андрею не хотелось пускаться в подробности.

— У тебя или у мазохистов? — зачем-то потребовал ясности Максим.

— У меня. У мазохистов все прекрасно. Надеюсь.… Давай, Макс, отойдем в сторонку, а то нас снесут.

Они переместились к бронзовому пограничнику Карацупе, сидящему в засаде с бронзовым псом по кличке Индус. У пса морда была натерта до блеска тысячами суеверных прикосновений.

— И какие теперь у тебя планы?

— Есть кое-какие идеи, хочу проверить.

— Окстись, Андрюша! Оставь свои идеи на осень и поезжай куда-нибудь. Тебе перед защитой передохнуть полезно. Аспирантура она ведь как детство: пролетит — не заметишь. Потом будешь вспоминать, как бездарно профукал последние летние каникулы, и локти кусать. Ей-богу, счастья своего не знаешь. Я тебе со своим жалким отпуском только завидовать могу.

— А когда он у тебя?

— Формально я уже десять дней как в отпуске. Хотел в Крым рвануть с одной неплохой, да Ноговицын неугомонный все порушил: пробил себе приглашение на конференцию в Югославию, ну и доклад ему под это дело срочно понадобился. Блеснуть захотелось старику. Пришлось по-быстрому докручивать одну работенку — хорошо еще, что у меня все на мази было.

Николай Матвеевич Ноговицын был научным руководителем Максима. Первый раз о нем Андрей услышал от Максима, когда тот два года назад заехал к нему домой, чтобы похвастаться распределением в Институт физики конденсированных сред, где он делал дипломную работу.

Приятели сидели за столом на залитой июньским солнцем кухне и ели прямо со сковороды макароны по-флотски, наперегонки тыкая в них вилками. Макароны были заготовлены мамой на два дня, чтобы Андрей продержался, пока они с отчимом будут на даче. Однако, судя по той скорости, с какой макароны покидали сковороду, было ясно, что до завтра им не дожить. Кроме молодых людей где-то в квартире обитала сильно одряхлевшая «бабушка». К своему счастью, она на кухню нос не совала, иначе бы ее разбил паралич при виде того, как безобразно поглощают пищу два оглоеда, претендующие стать научной элитой.

— Собственно, все решил Ноговицын, — рассказывал свою историю Максим в паузах между пережевыванием макарон. — Устроил собеседование, ну, обычные дела… по дипломной работе поспрашивал, как учился, есть ли публикации, почему хочу в Институт и тому подобное. «А что, — говорит в конце, — возьму тебя, пожалуй». Позвонил при мне в отдел кадров, слышу: «Мэ-нэ-эс». Я обнаглел: «А в аспиранты к себе, Николай Матвеич, возьмете?» Он так посмотрел на меня с ленинским прищуром и говорит: «Возьму. Подавай документы».

— Who is Ноговицын? — спросил Андрей с набитым ртом.

— Ноговицын? Мне казалось, я тебе о нем говорил — он начальник отдела, где я писал диплом. Нет? Все равно странно, что ты про него ничего не слышал — вообще-то он довольно известный такой дядька, членкор. За шестьдесят, но вполне еще живчик. Как ученый, мне кажется, давно выдохся — теперь он больше по части «организации науки» и стрижки купонов с прошлых заслуг… Что еще? По слухам, у него связи на самом верху. Очень пробивной, нахрапистый. На что положит глаз, то должно быть его. И с бабами так. Сластолюбив зверски. Вместо одной полагающейся ему секретарши держит в штате двух и таскает их за собой по всем конференциям за исключением разве что зарубежных…

— Да черт с ними, с секретаршами, — перебил Андрей. — Тебе-то, Макс, зачем этот жук?

— Как тебе сказать… Чтоб ты понял, начну издалека. Вот мы с тобой решили заниматься наукой, хотя и разной. А для чего?

— Не знаю. Мне, допустим, интересно. И хорошо получается.

— Детский ответ.

— А какой взрослый?

— А взрослый ответ зависит от того, что в науке ты можешь реально сделать. Допустим, ты веришь, что в состоянии наработать на Филдсовскую премию. Очень хорошо — ветер тебе в паруса. А я, увы, не Ландау, и, сколько меня ни точи, Ландау не выточишь. Не останется после меня ни закона Старцева, ни уравнений Старцева, пусть даже в компании с каким-нибудь Гильденстерном или Розенкранцем. Хотя, согласись, звучало бы неплохо: уравнение Старцева — Гильденстерна. Значит, судьба мне копать физику в тех направлениях, где она легче поддается лопате, и готовить почву для гениев Гильденстернов, которые придут и безо всяких спасибо снимут урожай… Слушай, положи вилку. А то я говорю, а ты жрешь. Совесть надо иметь.

— Положил, продолжай.

— В общем, мой потолок — ординарный доктор наук и, если все пойдет как надо, завлаб в каком-нибудь академическом НИИ. А раз конечная точка известна, то надо искать к ней кратчайший путь, что в нашем случае означает простейший и быстрейший. В этом смысле Николай Матвеич идеальный научный руководитель. Какая цель у аспиранта? Верно, защитить диссертацию. А у Ноговицына не защититься невозможно, даже если будешь защищать листок отрывного календаря.

— Ну а дальше-то что?

— Дальше, Андрюша, все то же самое. Если разгонная ступень отработает штатно, то и дальше все будет нормально, он своих учеников заботами не оставляет. Есть слушок, что Ноговицын вот-вот получит институт — или нынешний, конденсированных сред, или специально под него создадут. Понадобятся люди, на которых он сможет опереться. А на кого же опереться, как не на меня?.. Можно лезть на вершину науки по самому неприступному склону с одним альпенштоком и без страховки, как ты, а можно подниматься в автомобиле по серпантину. И комфортабельнее, и безопаснее, и быстрее.

— По серпантину на вершину не заберешься, только до перевала, а там — вниз.

— Уел. Действительно, метафора страдает… Но ведь вниз — это не куда-нибудь там на дно ущелья, куда солнце не заглядывает, а в плодородную долину, где обретаются заслуженные ученые мужи, где раздаются звания, награды, дачные участки и путевки в санатории, где заседают президиумы и сколачиваются делегации на зарубежные конференции. Когда придет время спускаться в долину тебе — а оно придет, и достаточно быстро, потому что математика спорт молодых, — тут-то, Иван-царевич, я тебе и пригожусь: ведь я уже буду на месте и встречу как родного. Можешь считать меня своим человеком в долине.

— Уж тогда Серым Волком… Ну ты, Макс Старцев, и прохиндей! Только, боюсь, связался ты с еще большим прохиндеем. Тебе кажется, что у вас с Ноговицыным симбиоз намечается, а я думаю, что он на тебе замечательно будет паразитировать.

— Посмотрим, — ухмыльнулся Максим.

После этого разговора Максим не то чтобы уклонялся от обсуждения с Андреем своих аспирантских дел, но в них не углублялся и произносить фамилию шефа избегал. И вот теперь, когда она неожиданно прозвучала в присутствии пограничника с собакой, Андрей вспомнил старый разговор.

— Как и следовало ожидать. Эксплуатирует Ноговицын тебя, Макс, по полной программе.

— Как сказать, Андрюша. У доклада будет два соавтора. Угадай, кто второй. А в следующий раз на конференцию поеду уже я, а не он — взял с него обещание. Так что пока все по плану… Замечу в скобках, что работенка совсем не стыдная, и очень вовремя Ноговицын ее застолбит на конференции, а то, пока статья выйдет, глядишь, и обскачут.

— Все равно неубедительно.

— Ну, неубедительно, значит, неубедительно, что я могу сделать. Финиш нас рассудит… Ты мне лучше вот что скажи, — сменил тему Максим, — а не хочешь ли ты прокатиться со мной в Крым на пару недель, раз мазохисты уплыли без тебя? Мы с тобой чудненько проведем время. Чтобы как белые люди, нужно рублей двести, ну, может, сто восемьдесят. Потянешь, аспирант?

— Допустим. У тебя-то откуда такие деньжищи, мэ-нэ-эс?

— Если ты не фининспектор, то вопрос неприличный. Я же тебя не спрашиваю.

— У меня все просто — ученики.

— А у меня, раз уж ты хочешь знать, преферанс с достойными, но избыточно азартными людьми… Программа, значит, такая. Поедем мы с тобой в К. Бывал? Нет? Райское место, должен тебе сказать — море чистейшее, микроклимат лучше, чем в Ялте. У меня в К. есть проверенная тетка, Алевтина Семеновна зовут, тетя Аля, у нее наша семья всегда снимает. Если не сдала еще свои хоромы, остановимся у нее. Она и кормить нас будет, а кормежка у нее — ум отъешь! Я о ее борще всю зиму мечтал… Утром на пляж, вечером прогулки с умными разговорами. Можно по окрестностям полазить — там красиво.

— А если сдала?

— Тогда будем думать. Пока нужно отработать этот вариант.

— А как же твоя неплохая?

— Неплохих найдем на месте, там они в изобилии. Зачем ехать в Тулу со своим самоваром? Кстати, я ничего не спросил про Надю — она тебя отпустит?

— Уже неактуально.

— Вот как? Не знаю, поздравлять или соболезновать. Сам решай… Во всяком случае, хранить Наде верность тебе уже не нужно, а мне, как обычно, некому. Двое слегка утомленных точными науками молодца на вольном выпасе — это прекрасно… Ну что, даю Алевтине телеграмму?

У Андрея мысль о вольном выпасе в Крыму, где он не бывал с дошкольных времен, прилива энтузиазма не вызвала. Он подозревал, что заскучает уже на второй день. Но альтернативы не просматривалось, и он согласился.

3.

Внизу, под брюхом самолета, с глухим стуком вышло шасси.

— Макс, просыпайся, садимся.

Максим открыл глаза, потянулся в кресле и посмотрел на часы:

— Быстро долетели.

Брутальный блондин на другой стороне прохода сидел с закрытыми глазами и, казалось, молился. Его отпустило, только когда самолет побежал по полосе, резко тормозя под вой реверсной тяги двигателей. Широко улыбнувшись заученной скороговорке пилота «Уважаемые пассажиры, наш самолет совершил посадку в аэропорту Симферополь…», он отстегнулся от кресла и полез боком в проход. Подбежала стюардесса: «Пожалуйста, сядьте. Нельзя вставать, пока самолет не остановится».

Из самолета долго не выпускали. Пассажиры покорно стояли в проходе, обливаясь потом в мгновенно наступившей духоте.

— Простите, вы случайно не в Евпаторию едете? — спросила Андрея стоявшая позади него молодая женщина с мальчиком лет десяти.

— Нет, а что?

— Попутчиков ищу на такси. Знаете, с ним, — женщина кивнула в сторону мальчика, — ездить очень сложно, такой непослушный, прямо жуть. Приходится на такси. А вы куда?

— Мы в К.

— Хорошее место, мне хвалили. Это ваш брат?

— Кто?

— Парень перед вами.

— Нет, друг.

— А я подумала, брат. Вы похожи.

— Чем же? Мне кажется, никакого сходства.

И действительно, они с Максимом внешне выглядели чуть ли не антиподами: Андрей — высокий, худой, длиннорукий, слегка сутулый, Максим — на полголовы ниже, но крепкий и на кавказский лад грациозный (одна из его бабушек была осетинка). Русоволосый Андрей был лохмат и основательно бородат, поскольку жалел тратить время на стрижку и бритье, Максим же свои темные, жесткие волосы стриг коротко, как положено всякому уважающему себя физику, и роста щетины на физиономии сверх двухдневной длины не допускал.

— Не знаю, что-то в лицах общее есть. Вроде бы вы разные, а если присмотреться, то видно.

Андрею почему-то было неприятно, что женщина сочла их с Максимом похожими. Он хотел возразить, но диалог оборвался, потому что дверь самолета открылась, раздался скрежет опускающегося трапа, и очередь пассажиров в проходе пришла в движение. «Трап крутой, будьте осторожны, держитесь за поручни», — механически повторяла стюардесса, пока последний пассажир не спустился на мокрое от дождя бетонное поле. К зданию аэропорта шли пешком, щурясь от солнца и вдыхая испарения сохнущих луж, смешанные с острым запахом керосина. Потом долго ждали чемоданы, Максим — невозмутимо, а Андрей — раздражаясь все сильнее и сильнее. Как всегда, его выводила из себя бессмысленная потеря времени.

С чемоданами вышли на площадь перед аэровокзалом. Здесь асфальт был уже почти сухой, только кое-где на месте самых глубоких луж еще сохранялись пятна влаги.

— Как мы дальше? — Андрей вопросительно посмотрел на Максима. — Ты говорил про такси, но что-то я их не вижу.

— Нет такси — найдется частник. Постоим немного, подождем. Сейчас явится.

И действительно, не прошло и минуты, как к ним подошел мрачного вида загорелый дядька в темных брюках, тенниске и кепке-восьмиклинке.

— Машина нужна?

— Допустим, — сказал Максим.

— Куда?

— В К.

— Двенадцать, — обозначил цену дядька.

— Червонец, — парировал Максим.

— Не катит, — уперся дядька.

— Одиннадцать.

— Что ты, как еврей, из-за рубля торгуешься?

— А ты?

— Вот, блядь, народ пошел, — буркнул дядька, обращаясь неизвестно к кому. — Ладно, поехали. Если гаишники остановят и будут спрашивать, скажете, что вы мои племянники[2]. На всякий случай, меня дядей Гришей зовут. А вас как?

Молодые люди назвались, и вся троица направились к стоявшей в тенечке желтой «копейке».

— Чемоданы давайте. — Дядя Гриша открыл багажник. — Куда там в К.? В санаторий или на частный сектор?

— На частный. Доедем — покажу, — ответил Максим.

— Тогда вперед садись.

Автомобиль долго выбирался из скучного, заново после ливня накалявшегося солнцем Симферополя. Наконец последние пригороды остались позади, дядя Гриша добавил газу, и жигуленок споро побежал между залитыми солнцем полями, по большей части уже убранными, с торчащей из земли желтой или рыжей стерней. Изредка картина оживлялась неожиданной зеленью кукурузных полей, еще реже попадались заброшенные и поросшие косматой травой участки. По обочинам мелькали пирамидальные тополя, кусты замученных жарой акаций, иссыхающие на корню несусветного размера репейники. В открытые окна ворвался тугой крымский воздух, шевеля волосы и одаряя запахами асфальта, влажной земли и каких-то ненадолго оживших после дождя трав. «Полынь», — подумал Андрей, хотя он не знал ни запаха, ни даже вида полыни — ему просто нравилось само это горчащее на языке слово.

Он откинулся на сидении, прикрыл глаза и попытался вызвать поток размышлений о занимавшей его в последнее время задаче. Поток возник, но ничего нового в него добавить не удавалось. «Максим прав, надо взять паузу, — подумал Андрей. — Нет свежести».

Дорога пошла на подъем. Впереди у горизонта обозначились и стали приближаться горы. Поначалу они выглядели как размытый дымкой плоский задник степного пейзажа, но, постепенно увеличиваясь в размерах, обрели глубину, закурчавились по склонам зеленью и в конце концов втянули в себя дорогу. Подъем давался «копейке» тяжело, она сбросила скорость, движок зазвучал с натугой, отчаянно взвывая при переключении передач. Андрей поймал себя на том, что сочувствует автомобилю.

После перевала жигуленок ожил и, легко выписывая петли серпантина среди скал и сосен, понес их вниз, к морю, которое в нужный момент открылось глазу слева от дороги, огромное и сверкающее в косых лучах солнца.

— Скажи, красота? — повернулся к Андрею Максим. — Сколько ни езжу здесь, каждый раз дух захватывает.

В К. въехали, когда вечерние тени уже легли на город. Направляемый Максимом автомобиль, попетляв по улицам поселка, остановился напротив калитки в невысоком заборе из дикого камня. Вылезли, разминая затекшие ноги.

— Спасибо. — Максим протянул дяде Грише деньги, когда тот достал из багажника их чемоданы.

— Может, все-таки рублишко накинешь? — спросил, пересчитав купюры, водитель. — Довез ведь как родных.

— Ну и кто из нас еврей? — заржал Максим. — Ладно, держи и пожелай нам хорошего отдыха.

— Желаю, — сказал повеселевший дядя Гриша…

— Сейчас пойдем. Ты просто минуту постой спокойно и подыши, — остановил Максим уже взявшегося за чемодан Андрея. — Здешний воздух — это нечто особенное, ты должен почувствовать. И горлицы, слышишь? Без них для меня Крым не Крым.

Андрей слышал. Нежные и страстные призывы «гу-гуруу, гу-гуруу» вызвали в памяти давнюю поездку с родителями в крымский санаторий. Запомнились нарядный дом, похожий, как ему тогда казалось, на сказочный дворец, просторная белая комната с окнами, открытыми в парк, и сам парк, днем тенистый, а ночью темный и страшный. И еще вот это гуканье горлиц, которые он каждое утро слышал, просыпаясь. «Надо же, восемнадцать лет прошло, — подумал Андрей. — И вообще я уже четверть жизни прожил. Как быстро…»

Несколько раз демонстративно втянув носом волшебный воздух Крыма, Максим счел прелюдию к ожидавшему их празднику души и тела законченной.

— Ну, пошли. Обнимем тетю Алю.

Калитка во двор оказалась запертой, но Максима это не смутило. Он ловко, давно отработанным движением просунул руку в щель между досками и сдвинул засов.

— Милости прошу, Андрей Леонидович… — сказал он, отворяя калитку и пропуская вперед Андрея с чемоданом. — Будь как дома.

Ступив во двор вслед за Андреем, Максим направился было к дверям дома, но, разглядев в глубине двора копошащуюся у большого стола полную женщину в длинной юбке, бесформенной блузке и завязанном под подбородком белом платке, радостно закричал:

— Тетя Аля, привет, принимай гостей!

Тетя Аля обернулась на крик и, подслеповато щурясь, пошла навстречу. На вид ей было лет семьдесят, не меньше.

— Максюша? Все ж таки приехал?! Я ж тебе телеграмму слала, шоб в августе приезжал! У меня весь июль племяш с Воронежа гостит с жаной и ребятишками. Вот куда я вас? — затараторила она на ходу.

— Стоп-стоп-стоп! Какую телеграмму, тетя Аля? И куда ты ее послала? На деревню дедушке?

— Какую, какую… Обычную. Ты што ж думаешь, я совсем ума на старости лет лишилась? Щас квитанцию принесу.

Тетя Аля зашаркала к дому.

— Черт знает что… — Максим выглядел растерянным.

— Занятный сюжет, жаль только, не оригинальный — заметил Андрей. — Я уже про такое читал. Гайдар: Чук и Гек приехали к папе на зимовье.

Тетя Аля вышла из дома с квитанцией в руках и в очках на носу.

— Вот, Максюша, глянь.

Максим взял из ее рук бумажку, быстро пробежал ее глазами, после чего несколько минут стоял молча, глядя поверх головы тети Али.

— Поздравляю всех присутствующих, — торжественно начал он, подыскав наконец подходящие слова. — Если быть кратким, то тетя Аля телеграфировала моим родителям, чтобы они приезжали в августе. Им и в голову не пришло, что телеграмма адресована мне… Тетя Аля, я тебе разве в прошлом году не говорил, что теперь живу отдельно от них, а? И свой адрес на бумажке не писал?

— Кажись, говорил, Максюша… И писал.

— Кажись… И что же?

— Запамятовала.

— И что нам с Андреем теперь делать?

— Ох, Максюша, не знаю. У меня негде.

— Может, у соседей?

— Кажись, ни у кого нет. В энтом году прямо светопреставление. Понаехали какие-то хыпи длинноволосые со своими девками — тьма-тьмущая. Все заполонили. Коек на них не хватает, так они ж где только не ночуют — и на лавках, и в салашах на виноградниках, и в стогах… А уж девки у них, господи прости, голые середь бела дня купаются. Срамотища. Люди жалятся, а милиции хоть бы хны… А твой друг, часом, не хыпи?

— Ну какой он хиппи? Зарос просто, на парикмахерской экономит. У него и девки-то голой с собой нет… Ладно, тетя Аля, с тобой все ясно. Мы чемоданы у тебя пока оставим и пойдем поищем, где здесь можно снять… А к тебе я на днях загляну чаю попить, все-таки не чужие люди.

Следующие полтора часа Максим с Андреем провели в поисках пристанища хотя бы на одну ночь. Они то взбирались, то спускались по крутым улочкам К., заходили во дворы, кричали наперебой: «Эй, хозяева, койки сдаете?» — в надежде наконец услышать: «Сдаем, заходите». Но никто ничего не сдавал — даже раскладушек под деревьями в саду. За это время стемнело, в домах включили свет. Лампы зажглись и во дворах над столами, где, вызывая зависть, ужинали, болтали и смеялись более удачливые представители курортного человечества.

Максим мучился чувством вины:

— Похоже, нам светит ночевка в стогу или в шалаше… Ты меня извини, старик, за это приключение. Мне страшно неловко — наобещал с три короба, и вот… Но кто ж знал, что Алевтина выкинет такой фортель с телеграммой?

— Не бери в голову, Макс, все образуется, я уверен.

— Гарантируешь? — невесело засмеялся Максим.

— Гарантирую, — совершенно серьезно ответил Андрей.

4.

Друзья медленно брели вверх по упиравшейся в гору, едва освещенной улице, тщетно призывая обитателей невзрачных домишек по обеим ее сторонам пустить их на постой. Эта почти уже уснувшая улица была их последней надеждой, но и она таяла с каждым шагом.

В самом конце улицы они подошли к неровному, словно возведенному на скорую руку проволочному забору, за которым темнел фасад строения, похожего на длинный сарай с окнами — три окна по одну сторону крыльца, три по другую. На самом крыльце понуро сидел еле видный с улицы тщедушный человечек в белой рубашке. Был он весь какой-то безжизненный, обмякший, голова его склонилась к коленям и на лысине лежал бледный блик уличного фонаря. Человечек выпрямил спину и поднес руку к лицу. Вспыхнул и погас огонек сигареты, на мгновение выхватив из темноты тонкие губы и кончик носа курильщика.

— Этот сдаст, — сказал Андрей.

— Эй, хозяин, не пустишь ли жильцов, — вяло, словно отбывая номер, крикнул Максим.

Человечек посмотрел в их сторону.

— А че не пустить, пущу… только деньги вперед, — не сразу отозвался он и сплюнул. Судя по тому, как тяжело дались ему эти немногие слова, он был пьян.

— Почем берешь? — Максим оживился.

— Три койки по три пятьдесят кажная.

Искатели ночлега переглянулись.

— Ты что, дядя? На кой черт нам три койки? Приглядись — нас двое.

— А коек у меня — три. Не нравится — другие найдутся.

— Ну что? — спросил Максим Андрея.

Тот пожал плечами.

— Вряд ли еще что-то найдем.

— Ладно, дядя, пусть будет три. Каждая по два с полтиной — и по рукам. За неделю заплатим сразу, а через неделю, если понравится, — за следующую, — огласил Максим новую идею сделки.

Перспектива получить деньги, пусть и меньшие, но прямо сейчас, лишила хозяина твердости.

— Заходите… — сказал он, поднимаясь на ноги и силясь держать равновесие. — И бутылки…

— Что бутылки?

— Оставляете мне.

— Само собой, — внес свою лепту в торговлю Андрей.

Взяв деньги и выдав ключ от неметеной комнаты — где, кроме трех солдатских кроватей, заправленных неглаженым бельем, имелась только вешалка на четыре крючка и стол со стульями — хозяин объявил друзьям краткие правила поведения:

— Живите тут как хочете, только девок не водите.

— Что так? — поинтересовался Максим.

— Соседи скандалят, у них дети малые, им кошачьи свадьбы ни к чему.

— Не беспокойся, мы к девкам безразличны.

Человечек ошалело посмотрел на молодых людей.

— А вы случаем не пидоры? — ужасаясь свой догадке, произнес он.

— Ну, не до такой степени, просто у нас не девки, а приличные девушки, воспитанные. Они тихие.

— Смотри, — строго сказал человечек Максиму. — За старшего будешь. Если что, с соседями тебе разбираться.

Через два дня, уже краснокожие, Андрей с Максимом по дороге с пляжа зашли в столовую «Черноморская». Они и накануне собирались здесь пообедать, но отпугнула очередь, длинный хвост которой торчал из открытых дверей столовой. Пришлось утолить голод чебуреками из ларька на набережной, одарившими их изжогой. На этот раз очередь была меньше, и они рискнули пристроиться в ее конец.

Духота в столовой, битком набитой людьми, стояла неимоверная: не помогали ни распахнутые настежь окна и двери, ни вентилятор, старательно месивший воздух под потолком. Очередь еле двигалась, осоловевшие от жары раздатчицы в белых халатах и поварских шапочках вяло манипулировали своими половниками, вилками и лопатками: «А вы что будете?», «Сметану в борщ класть?», «Пюре или макароны?». Максим мрачнел на глазах, похоже было, что контраст их нынешнего положения с райскими условиями, на которые он рассчитывал у тети Али, терзает его душу:

— Почему, черт побери, нельзя открыть еще одну столовую, чтобы люди в очередях не уродовались?

Андрей пожал плечами.

Когда они наконец сели за столик и взялись за ложки, Максим продолжал бурчать:

— Нет, это не мой стиль, надо куда-то перемещаться. Завтра займусь. При наших с тобой деньгах жить в халупе и стоять в очереди за биточками с подливой — это, как говорил один французский деятель, хуже, чем преступление, это ошибка[3].

— Как писал один русский поэт, «им овладело беспокойство, охота к перемене мест»… Не суетись, Макс. Аскетизм способствует достижению духовных высот.

— Неужели тебя не бесит, что деньги — заметь, не ворованные! — у тебя на нормальный отдых есть, а получить ты его не можешь? Это же нонсенс!

— Ни в коем случае. Высшие интересы требуют, чтобы все было именно так, как есть, а не иначе. Когда речь идет о борьбе двух систем, нормального отдыха для всех быть не может. Придется тебе подождать полной победы коммунизма или того часа, когда ты окажешься в долине своей мечты, — что раньше наступит.

— Я к тебе с печалью, а ты все шутки шутишь. Причем сомнительные. Несерьезный ты человек, Андрюша.

Андрей хотел что-то ответить, но не ответил, потому что отвлекся на двух загорелых девушек в одинаковых полосатых майках — они в этот момент отошли от кассы, неся перед собой подносы с едой. Одна — постарше — красивая и, несомненно, знающая это крашеная блондинка в легкой юбке, высоко открывавшей безупречные ноги. Другая — совсем юная — большеглазая, крутолобая, с каштановыми, местами выгоревшими до рыжины и словно растрепанными ветром волосами. Не столь броская, как первая, но с удивительно открытым и ясным выражением лица. Кроме майки на ней были широкие холщовые штаны, призванные, по всей видимости, скрыть телесный дефект — при ходьбе она заметно припадала на левую ногу. Через плечо у нее висела сшитая из такой же холстины, что и штаны, большая сумка, внутри которой угадывались какие-то плоские предметы.

Девушки остановились с подносами посреди зала и стали вертеть головами в поисках свободного столика, старшая — озабоченно, а младшая — с застенчивой улыбкой, словно ей было неловко от того, что в окружавшем ее со всех сторон прекрасном мире случилась такая неприятность, как отсутствие мест для трапезы.

— Куда ты смотришь? — оторвался от тарелки с супом Максим, сидевший к девушкам спиной.

— Обернись.

— Эти полосатые? Старшая очень даже ничего.

— Что бы ты понимал в женщинах, Макс. Посмотри, какое чудесное лицо у младшей… Сейчас я утолю твои печали.

Андрей поднял руку, чтобы привлечь внимание девушек, и крикнул, перекрывая шум в столовой:

— Девушки, давайте к нам!

— Хорошее начинание, между прочим[4], — одобрил Максим и тоже принялся призывно махать руками.

Пока полосатые майки выставляли на стол тарелки с подносов, Андрей успел назваться и представить Максима. Тот перестал есть суп, переключившись на разглядывание усевшейся напротив него блондинки.

— Я Зоя, — сказала блондинка, отвечая Максиму долгим взглядом. — А это моя двоюродная сестра Соня. Соня Радкевич. Запомните эту фамилию. Она станет знаменитой художницей.

Соня помрачнела:

— Зоя, ну зачем ты?.. Ты же знаешь, что мне неприятно.

— А что тут такого? Я действительно так думаю… Вот я знаменитой точно не стану, хотя моя фамилия тоже Радкевич. Мне на роду написано быть инженером-экономистом, кем я и являюсь. А вы чем занимаетесь?

— Мы секретные физики, — сказал Максим. «Девять дней одного года» смотрели? Он — Баталов, я — Смоктуновский.

— Не свисти, Макс, — поморщился Андрей.

— Ну ладно, секретный физик только я, а он математик. Да вы разве сами не видите, что парень не от мира сего? Носит пифагоровы штаны и с утра до вечера решает квадратные и треугольные уравнения.

Зоя рассмеялась:

— Про треугольные уравнения не надо ля-ля, я не церковно-приходскую школу кончала. Это правда? — обратилась она уже к Андрею: — Он физик, а вы математик?

— Это горькая правда, — сказал Андрей, — но мы смирились…

Еще не был выпит обеденный компот, как Максим пригласил девушек в ресторан поужинать.

— Нет, сегодня мы не можем. У соседки день рождения, она там что-то готовит, не пойти неудобно, — огорчилась Зоя. — А так мы с удовольствием. Правда, Соня?

Договорились, что пойдут завтра вечером, а утром встретятся у моря — оказалось, что все ходят на один и тот же дикий пляж, именуемый в народе Посольским.

— Слушай, как тебе Зоя? — спросил Максим, когда они распрощались с девушками.

— Объективно вполне, но не в моем вкусе.

— Не будешь возражать, если я ей уделю некоторое время?

— С чего бы мне возражать? Действуй. Тем более что успех гарантирован. Ей явно нравятся секретные физики. Особенно брюнеты.

— А хорошенькой хромоножке — высокоумные математики. Берегись. Такие имеют привычку влюбляться.

— Предупрежден — значит вооружен… Боюсь только, ты посеял в головах милых девушек несбыточные надежды насчет ресторана. Мест не будет. Видел вчера, какая очередь стояла?

— Все-таки тетя Аля испортила мне репутацию… Поверь, личное обаяние, подкрепленное дензнаками, творит чудеса. Дашь мне трешку на подкуп швейцара — и можешь идти мыть шею под глубокое декольте.

Назавтра девушки появились на пляже поздно, когда утро уже истекло и превратилось в очередной знойный крымский день. Зоя бросила подстилку на пеструю гальку рядом с лежащим ничком на полотенце Максимом:

— Привет, мальчики! Еле нашли вас. Что-то вы далековато от моря расположились.

— Привет, девочки! Что-то вы спите долго, — передразнивая Зоину игривую интонацию, отозвался Максим и перевернулся на спину.

— Ну да, заспались. Вчерашний день рождения подкосил… — На лице у Зои появилась досадливая гримаса. — На самом деле не нужно было вообще идти. Мужики все напились в зюзю… со всеми вытекающими. И уйти не дают: посиди да посиди еще. А чего сидеть? Их дурацкие разговоры слушать и шаловливые ручонки из-под юбки вытаскивать?

— Да уж… — Сидевший чуть поодаль Андрей оторвался от книги, в которую был погружен, и сдвинул на затылок панаму, купленную накануне за полтинник на набережной. — Ради этого сидеть не стоит… Привет.

Он поймал направленный на него взгляд Сони и улыбнулся ей. Она радостно заулыбалась в ответ.

Зоя одним движением расстелила подстилку, двумя следующими стянула с себя майку и юбку. Загорелая, стройная, в красно-белом купальнике с большой пластмассовой пряжкой на поясе, она выглядела вызывающе соблазнительно.

— Купаться идем? — весело обратилась она к компании.

— Идем, — сказал Максим и легко поднялся на ноги.

— Я потом, — сказала Соня.

— Я, пожалуй, тоже, — проявил солидарность Андрей и сразу же пожалел об этом, увидев, как погрустнела Соня.

Он сообразил, что она стесняется раздеваться при нем, и, чтобы ее не смущать, отвернулся и стал смотреть вслед идущим к воде Максиму с Зоей. Зоя ступала осторожно, расставив руки в стороны для равновесия, как обыкновенно делают те, кто не привык ходить босиком по гальке. Максим кружил рядом, показывая, как нужно ставить ноги, чтобы не было больно. Не добившись успеха, махнул рукой, подхватил ее, хохочущую, на руки и бегом понес к морю.

Андрей обернулся к Соне и обнаружил, что она стоит на том же месте и нерешительно теребит пояс штанов.

— Не возражаешь, если я дочитаю главу? — спросил он, спасая ситуацию.

— Нет, конечно, — обрадованно ответила Соня.

Когда Андрей отложил книгу, Соня уже сидела на подстилке, боком к нему, опершись на отведенные за спину руки и вытянув ноги. Его взгляд, скользнув сверху вниз по фигуре девушки, невольно задержался на ее левой ноге. Изуродованная шрамами, слишком тонкая, с неестественно вывернутой в сторону ступней, она лежала, словно по ошибке приставленная к юному Сониному телу вместо настоящей — такой же стройной и красивой, как правая. У Андрея горло перехватило от жалости.

— Красивый купальник, — сказал он.

— Спасибо. Сама сшила. Я вообще почти все сама себе шью… Что читаешь?

— «По ком звонит колокол». Про американца, воевавшего на стороне республиканцев в Испании.

— Я знаю, — неожиданно для Андрея сказала Соня. — Мне Михаил Аронович давал читать, руководитель архитектурной мастерской, где я работаю… Только я не архитектор, а чертежница… Зоя говорит, он меня в постель затащить хочет, а я думаю, зачем я ему нужна… Он просто человек хороший. Книжки подсовывает разные, в театр водит, на балет. Опекает, в общем.

Неведомый опекун Михаил Аронович вызвал у Андрея ревнивое чувство. «Что это я? С какой стати?» — удивился он себе.

А вслух сказал:

— Я думал, ты живописи учишься.

— Я и учусь. Только не живописи, а графике. У одного художника уроки беру, он очень хороший педагог. Меня к нему Михаил Аронович пристроил. Сказал — по дружбе, но я подозреваю, что платит. Это нехорошо, наверно, что я позволяю за себя платить, но для меня это шанс.

— Ясно… А «По ком звонит колокол» тебе понравился?

Соня задумалась.

— Не знаю, — наконец сказала она. — Нет, сначала очень понравился. Там все сплошь благородные и мудрые, даже крестьяне. Наверно, здорово жить среди таких людей… Мне бы хотелось… И разговаривают они тоже не как обычные люди, а очень… ну, не знаю, как сказать… значительно, что ли… важно… нет… веско — вот! И очень сдержанно — никаких эмоций, ни одного лишнего слова… Я даже решила научиться говорить, как они, но у меня ничего не вышло.

Она рассмеялась.

— Почему же? — Андрей тоже засмеялся.

— Потому что так нельзя говорить о пустяках. А вокруг меня люди, которые состоят из пустяков и говорят о пустяках. Разве что Михаил Аронович другой, но он меня и так прекрасно понимает… А когда не вышло, я подумала: может, там люди ненастоящие, не такие, какие они есть в жизни, а такие, какие хотелось бы, чтобы были. Михаил Аронович говорит, что это романтизация действительности, а мне от этого только грустно становится.

Соня легла набок и некоторое время молча перебирала гладкие камешки у края подстилки. Андрей смотрел на нее и пытался представить себе, как, должно быть, страдает эта славная девочка от своего изъяна.

— Можно я тебя нарисую? — неожиданно обратилась к нему Соня.

— Ради бога. Не знаю, правда, какой из меня натурщик.

— Любой человек годится в натурщики… Хочу твой портрет набросать… Пожалуйста, немного развернись ко мне и сними панаму. — Соня быстро вынула из своей холщовой сумки альбом и карандаши и пристроилась рисовать. — Это недолго, не напечет.

Меняя позу, Андрей краем глаза заметил, что Максим и Зоя вылезли из воды и, оживленно разговаривая, пошли вдоль берега.

— И не закрывай глаза.

— Слушай, солнце же слепит.

— Ну хорошо, чуть-чуть отвернись, чтобы было терпимо.

Чтобы неподвижность не досаждала, Андрей попытался втянуть себя в размышления о «задачках» и «проблемках», но на жаре мозг бастовал, поэтому он переключился на Хемингуэя. «Интересно, почему Соня не спросила, что я думаю о том, что она сказала. Неинтересно или стесняется? А ведь она права —репликам не хватает естественности. Они эффектны, хочется подражать, а невозможно…»

— Все, спасибо! Можешь надеть панаму.

— Покажешь?

Соня протянула Андрею альбом.

Уверенные, точные, лаконичные линии. Знакомое лицо — он его часто видит в зеркале. На рисунке оно чуть угрюмое, какое бывает у человека, погруженного в себя. Едва намеченные тени подчеркивают скулы, нос слегка сморщен из-за бьющего в лицо солнца, губы плотно сжаты…

— Как тебе? — спросила Соня.

— Мне нравится. И даже очень.

— Правда? Это ты не из вежливости?

— Нисколько.

Соня просияла.

— Я боялась, что не понравится. Обычно люди представляют себя не такими, какими я их рисую. Покажешь — и сразу: «Что это я у тебя такая страшная?» Почему страшная? Я ведь живых людей рисую, а не кукол. А у живых красота другая… Мне приятно, что ты похвалил. Вообще-то мои работы мало кто видит, поэтому и хвалить-то меня особо некому. Зоя, конечно, хвалит все подряд: ей кажется, что она так меня поддерживает. Еще Михаил Аронович… он даже два моих рисунка купить хотел, я, понятно, продать не могла — подарила. А чтобы мой учитель похвалил, так это нужно прямо выше головы прыгнуть. Он ужасно строгий, и, когда говорит «это у тебя получилось», я просто на седьмом небе. Я однажды подслушала, как он Михаилу Ароновичу сказал, что у меня талант, так я потом полночи уснуть не могла.

— А мне мой портрет подаришь?

— Нет. Это я для себя нарисовала.

Подошли довольные собой и друг другом Максим с Зоей.

— Зря не пошли с нами, — сказал Максим, — отличная водичка.

(окончание)

Примечания

[1] Река в Карелии.

[2] В СССР частный извоз на личном автомобиле без специального разрешения был запрещен и наказывался административным штрафом.

[3] Расхожая фраза, приписываемая различным историческим персонажам.

[4] Искаженная фраза из повести Фазиля Искандера «Созвездие Козлотура».