Когда председатель ОГПУ Менжинский, сменивший на этом посту Дзержинского после его внезапной смерти 20 июля 1926 г., подписал приказ по случаю 10-летнего юбилея органов государственной безопасности, на одной странице с ним было напечатано стихотворение Маяковского «Солдаты Дзержинского», посвященное некоему «В. М.». Тогда еще мало кто знал, что под этими инициалами скрывались имя и отчество видного чекиста того времени Валерия Михайловича Горожанина…
МАЯКОВСКИЙ КАК ПРОКУРОР ИСКУССТВА
Он ненавидел католичество, а во имя этого отвергал даже заслуги живописи и Рафаэля.
А.Ф. Писемский. Люди сороковых годов
Осенью 1921 года большевистское руководство страны приступило к масштабной партийной чистке, вызванной неоднозначной реакцией части коммунистов на первые результаты новой экономической политики. По аналогии с ней поэт Владимир Маяковский, постоянно искавший новые формы для своих выступлений, решил устроить столь же масштабную чистку современной поэзии. Она началась в московском Политехническом музее 19 января 1922 года. Афиша объявляла, что в этот день будут чиститься поэты, поэтессы и поэтессенки с фамилиями на буквы А, Б, В, Г, Д, Е, Ж, З и что неявка на «судилище» не освобождает их от чистки — чистить будут заочно. Анне Ахматовой из-за начальной буквы фамилии пройти процедуру пришлось одной из первых, хотя и заочно. Маяковский, выступавший в качестве прокурора искусства, охарактеризовал ее как дрянную, мыльную поэтессу. Тем не менее, он прочел одно из ее самых популярных стихотворений «Сероглазый король» (1910). Очевидно, считая, что таким образом разоблачает автора в глазах собравшихся, он обратил их внимание на ритмическое сходство стихотворения с популярной до революции песенкой об ухаре-купце («Ехал на ярмарку ухарь-купец, / Ухарь купец, молодой удалец!»). Наскоро разделавшись еще с одним дореволюционным стихотворением Ахматовой, он предложил запретить ей на три года писать стихи, «пока не исправится». Большинством участников «суда» это предложение было поддержано[1].
Замечу, что ритмика «Сероглазого короля» и «Ухаря-купца», в самом деле, идентична. Но, во-первых, прежде чем стать популярной дореволюционной песенкой на мелодию Якова Пригожего (во многом благодаря тогдашней народной любимице, певице Надежде Плевицкой), «Ухарь-купец» был прекрасным стихотворением с трагическим содержанием, написанным поэтом Иваном Никитиным в 1858 году. Во-вторых, еще до Никитина, в 1845-м, другой выдающийся русский поэт Яков Полонский в той же ритмике написал лирическое стихотворение «Тени» («Пó небу синему тучки плывут, / Пó лугу тени широко бегут…»), которое сделалось народной песней намного раньше «Ухаря-купца». Наконец, не менее популярной как до, так и после революции была песня на музыку А.Н. Дюбюка «Улица, улица» («Раз возвращаюсь домой я к себе, / Улица странною кажется мне…»), имеющая ту же ритмику. О чем это говорит? Да о том, что, создавая «Сероглазого короля», Ахматова вполне сознательно и оправданно использовала давно утвердившуюся в русском стихосложении ритмику. Народу она нравилась, Маяковскому и участникам организованного им судилища, похоже, нет.
Впрочем, и сама поэзия Ахматовой нравилась народу куда больше, чем лозунговые стихи лидера футуристов, объявившего себя прокурором искусства (очевидно, все же советского, а не русского и, надеюсь, не мирового). Надежда Яковлевна Мандельштам вспоминала, как в 20-е годы на проводимые в провинции вечера Маяковского из-за нехватки народа организаторы свозили пожарных без касок. Ахматову же только раз в середине двадцатых разрешили выпустить, и «милиция еле сдерживала обезумевшую толпу, рвавшуюся в зал». Нелишне вспомнить, что Надежда Плевицкая, звездным номером которой вооружился Маяковский для надуманных обвинений Анны Ахматовой, в это же самое время перед многочисленными толпами русских изгнанников распевала песню, ставшую их ностальгическим гимном: «Замело тебя снегом, Россия, / запуржило седою пургой, / и печальные ветры степные / панихиды поют над тобой». К счастью для поэта Филарета Чернова, Маяковский не знал о нем как авторе этого криминального текста: в противном случае Чернов наверняка не отделался бы судебно-поэтическим чистилищем с трехгодичным запретом на творчество.
Вскоре после заочной расправы с Ахматовой и другими жертвами поэтической чистки Маяковский оказался в Париже, где в ходе своего Семидневного смотра французской живописи посетил «Осенний салон», включавший, как он выразился, 2395 номеров. Представленные там в немалом количестве картины своих соотечественников, оказавшихся в эмиграции, путешествующий поэт, сам в прошлом художник-любитель, удосужился посмотреть, как он признался, лишь из национальной вежливости. К сожалению, ни национальной, ни какой-либо другой вежливости в его оценках обнаружить невозможно.
Вот, к примеру, чтó, по возвращении на родину, он поведал советским читателям о произведениях выдающегося живописца, графика, художника книги и театра, педагога и литератора Бориса Дмитриевича Григорьева (1886-1939):
Григорьев. Хороший? Нет. Плохой?[2] Нет. Какой же он? Какой был, такой и есть. Повернет карандаш боком и водит по бумаге. От долгой практики выучился таким образом всякие фигурки делать. А так как кисть уже сама по себе повернута боком, то тут на манере не отыграешься, приходится сюжетом брать. Какой же может быть сюжет для нашего тамбовца, приехавшего в первый раз в Париж? Разумеется, Монмартр и апаши. Мне скучно. Скучно французам. Григорьеву тоже. Ноет: в Москву! Интересуется: пустят ли? Напоминаю ему картинку его на какой-то заграничной выставке — какая-то непроходимая физиономия, и подпись — комиссар. Григорьев кается: это я нашего парижского фотографа рисовал, а название «комиссар» ему уже на выставке устроители для эффекта присовокупили.
Хороший пример высасывания из пальца антисоветской агитации.[3]
Ну, скажите, чем не повод для привлечения к ответственности за содействие антисоветским агитаторам несчастного Григорьева, написавшего, на самом деле, портрет наркома просвещения А.В. Луначарского, который получил название «Комиссар»? Причем репродукция этой работы была опубликована в берлинском журнале «Жар-птица» (1921, № 2). Конечно, сейчас нагло-бесцеремонные строчки Маяковского всяким ценителем русской живописи ХХ века кажутся чем-то вроде тявканья на слона дворовой собачки. Но не стоит забывать, когда и где публиковались парижские воспоминания Маяковского и что за сигнал относительно эмигранта Григорьева могли услышать его читатели из числа сотрудников одного бессмертного учреждения. Особенно если учесть, что Борис Дмитриевич, покинувший в 1919-м году родину (во многом вынужденно), уже в начале 20-х сильно стосковался по ней и всерьез подумывал о возвращении. К счастью для него и семьи, этого не произошло, и эмигрантский период творчества художника оказался на редкость насыщенным и во всех отношениях успешным.
За рубежом его называли истинно русским художником, показавшим новые грани русской культуры. Он стал модным на западе, имел множество заказов, его приглашали в художественные академии разных стран преподавать. Особенно ценили его талант художники Латинской Америки. Теперь уже состоятельный Григорьев даже смог построить себе виллу во Франции на берегу моря в 1927 году, назвав ее «Борисэлла» (Борис + Элла)»[4].
Элла — первое из трех крещаемых имен жены художника, происходившей из семьи балтийских помещиков фон Браше.
Досталось от Маяковского еще одному бывшему соотечественнику — художнику и графику Савелию Абрамовичу Сорину (фамилия и имя от рождения — Савий Завель Израилевич, годы жизни 1878-1953):
До полного цинизма дошел Сорин. Портрет Павловой. Настоящий куаферо-маникюрщик. Раскрашивает щечки, растушевывает глазки, полирует ноготочки. Раньше привлекали вывески — «Парикмахер Жан из Парижа», теперь, очевидно, привлекают — «Парикмахер Савелий из Петербурга».
Адмирал Битти[5] заказал ему портрет. Недалеко уедешь там, где вкусом правит этакий адмирал. Хорош был бы английский флот, если бы адмиралов к нему подбирал Сорин.
Здесь, что ни слово — ложь. Сдобренная, как мне кажется, приливами зависти с налетом антисемитизма. Тогда ведь многим были памятны анекдоты про парикмахера Шмулю из Бердичева.
Далее — несколько штрихов творческой биографии «парикмахера Савелия»[6].
В 1899-м Савелий Сорин с золотой медалью окончил живописное отделение Одесской рисовальной школы, что дало ему право поступления в столичную Императорскую Академию художеств в Санкт-Петербурге без экзаменов. В течение 8 лет обучался в ней, сначала под руководством Ивана Творожникова и Василия Савинского, а с 1901 года — Ильи Репина. За время учебы получил 6 (!) академических премий, а за выпускную работу «Вдохновенная минута» (1907), изображающую прославленную итальянскую актрису Элеонору Ду́зе в момент репетиции, был удостоен Большой золотой медали и права на 3-годичную пенсионерскую поездку в Европу для совершенствования художественного мастерства.
В 1908–1910 Сорин находился в Голландии, Франции и Италии, где изучал произведения классического и современного европейского искусства.
По возвращении в Россию художник быстро приобрел репутацию высококлассного портретиста, мастера живописного и графического портретов. Среди его моделей — прославленные деятели искусства и представители высшего света. К лучшим произведениям Сорина относятся портреты балерины Тамары Карсавиной (1910), поэтессы Анны Ахматовой (1913–1914), князя Сергея Волконского (1915), княгини Ольги Орловой (1917). Его картины экспонировались на выставках Товарищества передвижных художественных выставок, объединения «Мир искусства» (1913,1915, 1917), Нового общества художников (1917) и других.
После октябрьской революции Сорин переехал в Ялту, где участвовал в выставках Ассоциации объединенных художников и «Искусство в Крыму». Летом 1919-го перебрался в Тифлис (ныне Тбилиси), а в мае 1920-го эмигрировал во Францию. Проживал в Париже.
В 1920–1930-е годы активно участвовал в выставках русского искусства в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Питтсбурге, Филадельфии и др. городах. Свои произведения представлял на парижских Осеннем Салоне (1922, 1923) и Салоне Тюильри (1926–1930).
Благодаря Сорину мы имеем выдающийся портрет философа Льва Шестова (1922).
Необыкновенный талант Сорина имел множество ценителей, привлекал коллекционеров и находил покровителей как в странах Западной Европы, так и США. Среди его заказчиков встречаются выдающиеся мастера литературы и искусства, а также представители аристократических фамилий. Так, им созданы портреты членов британской королевской семьи, в т. ч. принцессы Елизаветы (будущей королевы Елизаветы Второй).
Персональные выставки Сорина проходили в Лондоне (1923), Нью-Йорке (1923, 1927, 1934), Вашингтоне (1924), Чикаго (1927), других городах. В 1922 году портрет балерины Анны Павловой, раскритикованный Маяковским, был приобретен в коллекцию парижского Люксембургского музея.
Начавшаяся Вторая мировая война вынудила художника переехать в США, где он остался до конца жизни, продолжая активно работать. В годы военного лихолетья сделал несколько крупных денежных взносов в Фонд помощи СССР. Умер художник 22 ноября 1953 г. в Нью-Йорке.
В 1973 году вдова художника Анна Сорина передала в дар «художественным музеям СССР» 30 его произведений, в т.ч. портреты танцора и хореографа Леонида Мясина, киноактрисы Наталии Кованько, оперного певца Федора Шаляпина, художника Александра Бенуа.
Об истинном мастерстве и особых свойствах дарования Савелия Сорина в присущей ему аффектированной манере в работе «Оригинал о портретистах» (М.,1922) писал (заметим, почти одновременно с Маяковским) выдающийся русско-французский режиссер, драматург, теоретик театра, историк театрального искусства, философ и актер Николай Евреинов:
При чем тут “академизм” или “не-академизм”, когда рисунок до nec plus ultra артистичен. Весь. Насквозь. До последней линии. Артистичен! красив! тонок! продуман! обаятелен! Чувство формы! Чувство меры! Определенность! Порой виртуозность! И нежность, нежность! беспредельная нежность! Лицо словно заласкано карандашом, зацеловано, заворожено нездешней колыбельной!
Да, друзья, это вам не разухабистые сентенции искусствоведа Маяковского.
Но откуда, так и хочется спросить, они возникали, под чьим влиянием укреплялись и прорастали, выбрасываясь затем на потребу читателей, еще помнивших в нем революционного горлопана, нарушителя традиций, поэта-бунтаря, мятежника против Бога и ангелов? Который, увы, теперь все чаще превращался то в прокурора искусства, то в воспевателя чекистского террора.
Когда председатель ОГПУ Менжинский, сменивший на этом посту Дзержинского после его внезапной смерти 20 июля 1926 г., подписал приказ по случаю 10-летнего юбилея органов государственной безопасности, на одной странице с ним было напечатано стихотворение Маяковского «Солдаты Дзержинского», посвященное некоему «В. М.». Тогда еще мало кто знал, что под этими инициалами скрывались имя и отчество видного чекиста того времени Валерия Михайловича Горожанина, одного из самых близких и влиятельных друзей поэта. Вот оно:
Тебе, поэт, / тебе, певун,/ какое дело / тебе / до ГПУ?! /Железу — / незачем / комплименты лестные. / Тебя / нельзя / ни славить / и ни вымести. / Простыми словами / говорю —/ о железной / необходимости. / Крепче держись-ка! / Не съесть / врагу. / Солдаты / Дзержинского / Союз / берегут. / Враги вокруг республики рыскают. / Не к месту слабость / и разнеженность весенняя. / Будут / битвы / громше, / чем крымское / землетрясение. / Есть твердолобые / вокруг / и внутри —/ зорче/ и в оба, / чекист, / смотри! / Мы стоим / с врагом / о скулу скула́, / и смерть стоит, / ожидает жатвы. / ГПУ —/ это нашей диктатуры кулак / сжатый. / Храни / пути и речки, / кровь / и кров, / бери врага, / секретчики, / и крой, / КРО!
«Секретчики» — это сотрудники Секретного отдела ОГПУ, занимавшиеся борьбой с внутренней контрреволюцией, антисоветскими организациями, партиями и отдельными лицами, проводившими подрывную работу. Во главе этого отдела в то время стоял комиссар юстиции Терентий Дерибас.
«КРО» — это контрразведывательный отдел ОГПУ, боровшийся с иностранной разведкой, политическими антисоветскими партиями, белогвардейцами, диверсантами и шпионами внутри государства и за рубежом. Во главе его в то время стоял известный деятель советских спецслужб Артур Артузов.
И Горожанин, и Дерибас, и Артузов в 1937-м были арестованы, а в 1938-м осуждены и расстреляны: первый по обвинению в заговоре украинского НКВД, второй — шпионаже, сочувствии троцкизму и организации заговоров в органах НКВД и РККА, третий — в шпионаже.
Это не помешало издателям ежегодного отрывного календаря на 1938 год поместить о поэте, фактически воспевшем Горожанина, Дерибаса и Артузова, слова Сталина, привычно воспринятые его подданными как божественное откровение: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи».
Примечания
[1] Изложено по кн.: А. Курсанов. Русский авангард, т.2, кн. 1, М, 2003
[2] Не проба ли пера на тему стихотворения «Что такое хорошо и что такое плохо» (1925)?
[3] Владимир Маяковский. ПCC в 13 тт., М., 1957, т. 4. Семидневный смотр французской живописи.
[4] Зубова В.Р. 85 лет со дня кончины Б.Д. Григорьева. (Дом Русского Зарубежья): https://www.domrz.ru/press/memo_dates/53493_85_let_so_dnya_konchiny_b_d_grigoreva_/
В этой же публикации можно ознакомиться с биографией и основными этапами творчества художника.
[5] Битти Дэвид (1871-1936). Адмирала Д. Битти называли лучшим английским флагманом Первой мировой войны.
[6] Далее детали биографии Сорина даются на основании (иногда с использованием прямых цитат) текста интернет-публикации «Сорин Савелий»: https://artbelarus.by/ru/artists/1823.html. Там же можно ознакомиться с фоторепродукциями 4-х работ художника разных лет и его фотопортретом.
