СЕМЬ ИСКУССТВ

Эта статья выдвигает гипотезу, которая опирается на сопоставление данных из эволюционной биологии, когнитивной науки и теории сложных систем. Мы переживаем не просто технологический сдвиг и не очередную «промышленную революцию», а начало крупного эволюционного перехода, сопоставимого по масштабу с возникновением эукариотической клетки или многоклеточных организмов. Суть этого перехода — в формировании новой формы разумности, распределенной между биологическим и искусственным интеллектами…

Михаил Эпштейн^х

АНТРОПОЛОГИЯ НОВОГО РАЗУМА. ИНФОРМАЦИОННЫЙ ВЗРЫВ, ИИ И РОЖДЕНИЕ МЕНТАВРА

Человек всегда отставал от человечества. В этом, возможно, и состоит основной закон истории: индивид не поспевает за видом, личная память — за культурной, отдельная жизнь — за накопленным опытом поколений. Но сегодня это отставание достигло критического порога. Человек оказался мал уже не только перед космосом, историей или смертью, но и перед тем, что сам произвел: перед объемом информации, скоростью связей, плотностью смыслов, перед той машиной знания, которую создал и уже не в состоянии охватить.

Мы привыкли говорить об искусственном интеллекте как о новой технологии. Но это уже слишком узкая рамка. Перед нами не просто новый инструмент, вроде печатного станка, компьютера или интернета. Перед нами начало крупного эволюционного перехода: разум перестает помещаться внутри отдельного человеческого мозга и начинает распределяться между человеком, машиной, сетью, архивом, алгоритмом. Эту новую форму разумности я предлагаю назвать Nomo sapiens.

Сценарии будущего

Эта статья выдвигает гипотезу, которая опирается на сопоставление данных из эволюционной биологии, когнитивной науки и теории сложных систем. Мы переживаем не просто технологический сдвиг и не очередную «промышленную революцию», а начало крупного эволюционного перехода, сопоставимого по масштабу с возникновением эукариотической клетки или многоклеточных организмов. Суть этого перехода — в формировании новой формы разумности, распределенной между биологическим и искусственным интеллектами, которую я предлагаю обозначить термином Nomo sapiens.

Каждая переломная эпоха порождает конфликт сценариев будущего — конкурирующих образов того, каким станет мир по ту сторону разрыва. Сегодня мы находимся в точке столкновения по меньшей мере трех таких сценариев. Первый — регрессивный: насильственное упрощение мира до «понятных» размеров, которое принимает форму фундаментализма, воинственного традиционализма, ксенофобного изоляционизма. Второй — адаптивный: постмодерная анестезия, жизнь в мире знаков без претензии на глубину и оригинальность, скольжение по поверхности симулякров. Третий — трансадаптивный: расширение человеческих когнитивных возможностей через симбиоз с искусственным интеллектом, переход от Homo sapiens к новой линии био-техно-эволюции.

Все три сценария порождены одной и той же причиной — информационным взрывом, т. е. нарастающей диспропорцией между экспоненциально растущим объемом информации и биологически ограниченными когнитивными возможностями человека. Но ответы на этот вызов диаметрально различны. Регрессия предлагает разрушить мир до понятных размеров. Адаптация предлагает смириться с непостижимостью мира. Трансадаптация предлагает расширить человека до размеров мира. Именно последний сценарий составляет предмет настоящей статьи.

Общая траектория движения, которую я прослеживаю в этой статье, охватывает последние полвека, с 1970-х: информационный взрыв → постмодерная травма → социальная и когнитивная стратификация → регрессия к воинствующему традиционализму → большие данные как новая среда отбора → трансадаптация → появление ИИ → синтеллект → Нооцен → рождение новой эволюционной линии. Обратимся к началу траектории — к информационному взрыву, который запустил последующие процессы.

Информационный взрыв и закон отставания человека от человечества

Основной закон истории получал разные трактовки: у Мальтуса и Вико, у Гегеля и Маркса, у Шпенглера и П. Сорокина. Мне хотелось бы предложить свою формулировку. Основной закон истории — отставание человека от человечества. Индивида — от вида. Если в животном царстве каждая особь почти полностью представляет свой вид врожденно, то у человека в результате культурного развития накопленная память и информационные ресурсы намного превышают возможность их усвоения отдельным индивидом. На протяжении веков возрастает диспропорция между развитием индивидуальности, ограниченной биологическим возрастом, и развитием человечества, для которого пока не видно предела во времени.

Статистика информационного взрыва хорошо известна, но заслуживает повторения, поскольку масштаб явления систематически недооценивается. Согласно данным Statista и IDC на 2024–2025 годы, глобальный объем данных вырос с 2 зеттабайт в 2010 году до 181 зеттабайт в 2025-м — рост в 90 раз за 15 лет (IDC, Global DataSphere Forecast, 2024). Чтобы представить эти цифры наглядно: один зеттабайт — это примерно 60 тысяч Библиотек Конгресса (крупнейшего книгохранилища мира). Стало быть, 181 зеттабайт — это около 11 миллионов таких библиотек: такое количество данных человечество генерирует за год. Объем данных удваивается каждые два года. К 2030 году может быть достигнут йоттабайтовый порог — это уже 60 миллиардов Библиотек Конгресса. Между тем человеческий мозг — 86 миллиардов нейронов — не изменился за последние 50 000 лет.

Почему информация растет экспоненциально? Потому что информация порождает информацию. Каждая новая единица знания создает возможности комбинации со всеми существующими единицами. Если есть N идей, добавление еще одной создает не одну новую связь, а N потенциальных связей. Число возможных комбинаций растет как N², N! — быстрее любой линейной функции. При этом каждый новый инструмент обработки данных (печать → компьютер → интернет → ИИ) ускоряет производство информации следующего поколения. Это классический механизм роста с положительной обратной связью: данные растут экспоненциально, а когнитивная пропускная способность человека остается биологической константой.

Одним из первых об опасности такой диспропорции предупреждал Вильгельм Виндельбанд еще в конце XIX века:

«Культура слишком разрослась, чтобы индивид мог обозреть ее. В этой невозможности заключена большая социальная опасность. <…> Сознание единой связи, которая должна господствовать во всей культурной жизни, постепенно утрачивается, и обществу грозит опасность распасться на группы и атомы, связанные уже не духовным пониманием, а внешней нуждой». (Виндельбанд, Прелюдии, 1894; рус. пер. 1904, с. 30).

Диагноз Виндельбанда подтвердился с точностью, которую он не мог предвидеть, еще в 1920-30-е гг. в Германии.

Бакминстер Фуллер сформулировал ту же мысль в терминах эволюционной биологии:

«Все известные случаи биологического вымирания были вызваны сверхспециализацией. <…> Специализация порождает чувства изоляции, бесцельности и замешательства в индивидах. <…> Только переход от сужающейся специализации ко все более всеобъемлющему пониманию может избавить от самоистребления» (Fuller, Synergetics, 1975, p. xxv).

Информационная травма

Когнитивные последствия информационного взрыва были осознаны задолго до того, как появились понятийные средства для их описания. Алексей Андреевич Ляпунов, математик и пионер кибернетики, предупреждал еще в начале 1970-х:

«Слишком большое количество информации, поступающей человеку в короткий срок, не может быть им усвоено. В экспериментах физиолога Л.В. Крушинского было зарегистрировано: если подопытное животное получало слишком много информации или слишком сложную информацию, то оно впадало в состояние невроза» (Ляпунов, О соотношении понятий материя, энергия и информация, 1980, с. 157).

Слишком большой объем информации вызывает невроз — «травму» в современных психологических терминах. Травма имеет две отличительные черты. Во-первых, это опыт, столь трудный и болезненный, что мы не в состоянии его усвоить, — и поэтому он западает в подсознание. Реакция на травматический опыт запаздывает по сравнению с моментом воздействия, часто на много лет. Во-вторых, травма изживает себя впоследствии действиями или состояниями, которые по смыслу напрямую не связаны с контекстом, в котором они развертываются. Это неадекватная, часто бессмысленно-монотонная реакция на забытый опыт. Такой травматизм, вызванный растущей диспропорцией между человеком, чьи возможности биологически ограничены, и человечеством, безграничным в своей техно-информационной экспансии, объясняет многое из того, что казалось загадочным в культуре последних десятилетий — и прежде всего феномен постмодернизма.

Постмодернизм: адаптация через пластичность

Постмодернизм — в моей интерпретации — представляет собой не только важнейшее, эпохальное эстетическое и философское течение, но и культурный симптом информационной травмы. Постмодерный индивид всему открыт, но воспринимает все как знаковую поверхность, не пытаясь проникнуть в глубину и предполагая ее несущественной и даже не существующей. Постмодернизм — культура легких и быстрых касаний, в отличие от модернизма, где действовала фигура бурения, проникновения внутрь, взрывания поверхности. Категории реальности и подлинности оказываются под вопросом. Постмодерная культура довольствуется миром симулякров, следов, означающих — и принимает их такими, каковы они есть, не пытаясь добраться до означаемых. В этом ракурсе даже теоретические понятия постструктурализма несут отпечаток информационной травмы. «След» (trace) у Деррида тем отличается от знака, что лишен связи с означаемым, которое предстает всегда отсроченным. Différance как откладывание типично для травматической реакции, которая блокирует доступ к исходному стимулу.

В сущности, тот же самый травмирующий процесс шел по обе стороны железного занавеса. В Советском Союзе идеологическая бомбардировка сознания порождала концептуализм и соц-арт — искусство, демонстративно бесчувственное, отстраненное, механизированное. На Западе нарастающий натиск массовой коммуникации порождал аналогичную анестезию, хотя и не прикованную к одной идеологии. Избыток разнообразия травмирует так же, как избыток однообразия. Результатом в обоих случаях была травма сознания, давшая толчок развитию постмодернизма с его феноменально подвижной и ноуменально оцепенелой ментальностью.

В перспективе эволюции разума постмодернизм приобретает особый, двойственный статус. С одной стороны, это была переходная зона, где мысль начала вращаться вокруг себя, вокруг памяти культуры, пересобираемой под разными углами. Главные продукты постмодернизма — интертекст, фрагмент, пародия, коллаж, пастиш — суть преднамеренные отзвуки других текстов. С другой стороны, именно постмодернизм открыл бесконечную пластичность и комбинируемость элементов культуры, обнаружил, что любой знак может быть сопряжен с любым другим, что комбинаторика смыслов неисчерпаема. В этом постмодернизм оказался провозвестником эпохи ИИ: принцип рекомбинации, на котором построены генеративные трансформеры, — это технологическое воплощение постмодерной интуиции о безграничной сочетаемости знаков. Постмодернизм, как культурная эпоха, впервые зафиксировал, что человек как вид больше не может быть оригинальным в одиночку, — и тем самым подготовил следующую фазу: не «пост-постмодернизм», а эпоху синтеллекта (syntellect), где новизна вновь становится возможной, фокусируясь в зонах пересечения человеческого разума и ИИ. Постмодернизм — адаптивный сценарий, который показал одновременно неисчерпаемость комбинаторного пространства культуры и невозможность освоить это пространство силами одного лишь биологического разума.[1]

Регрессивный сценарий: радикальный традиционализм как когнитивная капитуляция

Если постмодернизм — это анестезия, то традиционализм — это ампутация. Там, где постмодерный субъект скользит по поверхности, не претендуя на глубину, воинствующий архаизм разрушает саму среду, порождающую непосильную сложность. Это два ответа на одну и ту же травму — но с противоположными стратегиями.

Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно, анализируя нацификацию Германии — страны, шедшей в авангарде культурного развития, — отмечали:

«Прогресс в направлении учреждения нового порядка в широкой мере поддерживался теми, чье сознание не поспевало за прогрессом, — банкротами, сектантами, дураками» (Horkheimer, Adorno, Dialectic of Enlightenment (1947), 2002, p. 174).

Это именно то, о чем предупреждал Виндельбанд за полвека до того: там, где рвется связь человека и человечества, наступает пора насильственного упрощения. При этом «те, кто пришел к власти, были умнее либералов и глупее их» (ibid.). Среди «дураков» обнаруживаются отменно умные и хитрые — профессиональные «идиоты прогресса», гении упрощения, которые на любых умников найдут управу.

Достоевский предвидел этот архетип в «Записках из подполья», в образе «джентльмена с насмешливой и ретроградной физиономией», который однажды встанет, упрет руки в бока и предложит человечеству пожить «по своей глупой воле», а всякие хрустальные дворцы отдать на слом. Вожди тоталитарных режимов XX века были, каждый на свой лад, воплощениями этого пророчества. Но теперь очерчивается и более дальняя перспектива. Большевизм и фашизм были восстанием «выкидышей прогресса» против его сложностей — но того прогресса, который еще оставался промышленным и в принципе постижимым. Нынешний же информационный прогресс несоизмеримо сложнее — и порождает соответствующий арьергард.

Есть ли связь между ростом исламского фундаментализма, поворотом России к домодерну, британским Брекзитом и успехом трампизма? Все это — явления разного порядка, но у них есть общий мотив: реакция на ускоренный интеллектуально-технологический прогресс и ответное сплочение тех, кто чувствует себя отверженными информационным веком. Реакция на сложность через возврат к воображаемой простоте. Линия раздела проходит не столько между богатыми и бедными, сколько между теми, кто вписывается в современную цивилизацию, и теми, кто не может или не хочет в нее интегрироваться. Диагноз этой болезни: боязнь мысли и боязнь свободы.

Здесь уместно привлечь концептуальный аппарат теории сложных систем. Теоретический биолог Стюарт Кауфман показал, что сложные системы способны к самоорганизации на «краю хаоса» (Kauffman, The Origins of Order, 1993, ch. 5; Antichaos and Adaptation, 1991). В классической модели булевых сетей ключевой параметр — связность K: среднее число элементов, от которых зависит состояние каждого узла в сети. При слишком высокой связности (K > 2) система впадает в хаос: слишком много взаимозависимостей, любое изменение порождает лавину непредсказуемых последствий. При низкой связности (K < 2) система застывает: слишком мало связей для адаптации. Оптимум достигается при K ≈ 2, на самом «краю хаоса», где система достаточно стабильна для сохранения порядка, но достаточно пластична для эволюции. Если пользоваться моделью Кауфмана как метафорой политической психологии, фашизм можно описать как стремление резко снизить связность мира: разрушить сложность до нескольких управляемых противопоставлений — свой/чужой, порядок/хаос, вождь/враг. Фашизм — это попытка снизить K до нуля, сократить мир до понятных размеров. Это когнитивная капитуляция, принявшая политическую форму агрессии.

Датаизм: когда человечество отстает от самого себя

Начиная с 2010-х годов информационный взрыв вступил в новую фазу: возникли колоссальные массивы данных — big data, — объем и сложность которых принципиально превышают возможности не только отдельного человека, но и всего человечества как носителя естественного разума. Если раньше индивид отставал от вида, то теперь весь вид начинает отставать от порожденной им информационной среды. Именно это давление больших данных и стало триггером для зарождения современного ИИ. Генеративные нейросети — прежде всего архитектура трансформера (Vaswani et al., 2017) — появились как ответ на вызов, с которым человеческий мозг уже не в состоянии справиться.

Юваль Ной Харари описал этот феномен как «датаизм» — новое мировоззрение, в котором вся вселенная мыслится как поток данных, организмы — как биохимические алгоритмы, а космическое призвание человечества состоит в том, чтобы создать всеобъемлющую систему обработки данных и затем раствориться в ней. «Мы уже становимся крошечными чипами внутри гигантской системы, которую никто не понимает. <…> Оглядываясь назад, человечество окажется просто рябью в космическом потоке данных» (Harari, Homo Deus, 2017, p. 373, 397). Харари подчеркивает ключевое разъединение: интеллект (intelligence) начинает работать независимо от сознания (consciousness) и ведет за собой человечество, все менее управляющее собственной судьбой.

Датаизм, однако, это не столько новая идеология, сколько диагноз: указание на тот момент, когда человечество как целое начинает отставать от собственных когнитивных продуктов. Как показано выше, объем данных растет экспоненциально и уже измеряется сотнями зеттабайт. По разным оценкам, пропускная способность сознательного внимания человека составляет всего лишь от 10 до 50 бит в секунду, тогда как поток данных, направленный на него, измеряется миллионами бит. Что же чувствует человек в качестве винтика этой огромной информационной машины, за действиями которой он не успевает следить и тем менее способен ими управлять?

Конечно, если человек перейдет под полный контроль сверхинтеллекта, тогда все вопросы снимаются. Нет сознания — нет травмы. Но если человек как свободный субъект останется — а я полагаю, что он не только останется, но и обретет новые видовые формы, — то расширится и опыт травмы. Вся жизнь человечества, неспособного вместить в себя «что», «как» и «зачем» собственного существования, грозит стать сплошной травмой. Именно здесь, однако, возникает принципиально новая возможность. Если датаизм фиксирует травматическое состояние сознания, раздавленного потоками данных, то искусственный интеллект возникает не как их кульминация, а как ответ на эту травму.

ИИ как ответ эволюции: синтеллект

ИИ — это не просто очередная технология обработки информации. Это попытка эволюции создать посредника между экспоненциальным ростом сложности и биологически ограниченными возможностями человеческого восприятия. Вопрос в том, успеет ли человечество воспользоваться этим средством прежде, чем регрессивные силы разрушат цивилизацию до «понятных» размеров.

В публичных дискуссиях ИИ чаще всего мыслится в бинарных оппозициях: инструмент или угроза, помощник или конкурент. Эти альтернативы неверны уже потому, что они заключают ИИ в рамки прежней модели субъекта, где разум локализован внутри индивидуального мозга. Но если взглянуть на ситуацию эволюционно, становится ясно: ИИ возник не как враг человека и не как его копия, а как когнитивный симбионт — внешний, но функционально интегрированный компонент мышления.

ИИ продолжает линию экстернализации внутренних функций, которая сопровождает культуру на протяжении тысячелетий, — но на качественно новом уровне. Письменность (~3000 до н. э.) была первым вынесением памяти за пределы тела. Книгопечатание (~1450) — вторым: оно сделало память тиражируемой. Компьютер (~1950) — третьим: он вынес за пределы мозга вычисление. ИИ (~2020) — это вынесение операций мышления за пределы индивидуального сознания. Каждый из этих сдвигов не разрушал, а преобразовывал и перераспределял человеческие способности. Изобретение письменности не уничтожило память — оно освободило ее от необходимости хранить все и позволило сосредоточиться на понимании и рефлексии. Точно так же ИИ освобождает мышление от рутинных когнитивных операций и открывает пространство для смыслотворчества.

Возникает то, что я называю мыслебытие (thought-being) — мышление как форма бытия, как физически ощутимая реальность воплощенных процессов мысли. Мысль перестает быть только «внутренним» событием; она обретает внешнее существование в диалогах с ИИ, в порождаемых им текстах, в решениях, генерируемых нейросетями. Если изначально мыслить означало «иметь мысли в голове», то теперь мышление становится распределенным процессом, в котором участвуют и человек, и машина, и среда — при сохранении субъективного центра принятия смысла и ответственности.

Понятие синтеллект (syntellect, от греч. συν — «совместно» и лат. intellectus — «понимание»), введенное мною еще в книге «Знак пробела» (НЛО, 2004), обозначает коллективный разум, интегрирующий сознания через электронные сети. Двадцать лет спустя это понятие обретает новую актуальность: синтеллект — не просто сумма человеческих сознаний, но их синергия с искусственным интеллектом, порождающая формы мышления, недоступные ни человеку, ни машине по отдельности. Это не слияние и не поглощение, а именно симбиоз — совместное существование разных форм разума, усиливающих друг друга.

Эмпирические исследования подтверждают эту гипотезу. В работе Кристофа Ридля и Бена Вайдмана «Quantifying Human-AI Synergy» (PsyArXiv, препринт, 2025), проведенной на основе данных 667 участников, показано, что человеко-машинные команды демонстрируют результаты, значительно превосходящие как чисто человеческие, так и чисто машинные показатели. Работая в одиночку, люди отвечали правильно в среднем на 55,5% вопросов, тогда как GPT показывал 71% точности. Однако человеко-машинные команды достигали прироста в 23–29 процентных пунктов по сравнению с человеком в одиночку, т. е. 80–84%. Это не аддитивный эффект, а подлинная синергия: целое превосходит сумму частей.

Ключевое открытие Ридля и Вайдмана состоит в том, что способность работать с ИИ — это отдельный навык, не сводимый к общему интеллекту. Люди с высоко развитой «теорией сознания» (Theory of Mind) — способностью моделировать ментальные состояния других агентов — показывали значительно лучшие результаты в сотрудничестве с ИИ, но не при самостоятельной работе. Байесовское сравнение моделей показало: умение работать с ИИ — параметр, независимый от индивидуальной когнитивной способности. Человек с высоким IQ не обязательно будет эффективен в коллаборации с ИИ — и наоборот. Наибольший выигрыш получали те, кто решал наиболее сложные задачи: корреляция между сложностью задачи и приростом от ИИ-ассистента составила r = 0,67. Чем сложнее интеллектуальный вызов, тем ценнее симбиоз.

По сути, речь идет о новой когнитивной способности: вмысливание — моделирование когнитивных состояний партнера по мышлению, будь то человек или ИИ: его знаний, намерений, ограничений, способа «видеть» задачу. По аналогии с эмпатией как «вчувствованием» (от ἐμ-πάθεια), вмысливание — это операциональное вхождение в строй чужого интеллекта. Именно эта способность оказалась ключевым предсказателем успеха в сотрудничестве с ИИ. При этом она предсказывает успех в совместной работе, но не в одиночном решении задач.

Эволюционные основания: крупные переходы и самоорганизация

Предложенная гипотеза когнитивного симбиоза нуждается в эволюционном обосновании. Классическая биологическая адаптация предполагает медленное приспособление организма к среде через отбор. Но информационная среда меняется несоизмеримо быстрее. Геном человека практически не изменился за последние 50 000 лет, тогда как информационная среда за последние 50 лет трансформировалась радикально. В этих условиях эволюция либо останавливается, либо меняет сам способ своего действия.

Именно здесь уместно ввести понятие трансадаптации — формы приспособления, при которой изменяется не организм, а его когнитивная ниша. Человек не перестраивает тело — он перестраивает способы мышления, восприятия и действия, вынося часть этих функций во внешние, но интегрированные системы. Трансадаптация — это адаптация через трансформацию среды и инструментов, а не организма. Но для понимания масштаба происходящего необходимо обратиться к теории крупных эволюционных переходов (major evolutionary transitions), разработанной Джоном Мейнардом Смитом и Эершем Сатмари (Maynard Smith, Szathmáry, The Major Transitions in Evolution, 1995).

Современная эволюционная теория выделяет ряд таких переходов: от отдельных репликаторов к клеткам, от прокариот к эукариотам, от одноклеточных к многоклеточным организмам, от индивидуумов к социальным системам… В каждом из этих переходов возникала новая форма индивидуальности, в которой прежние автономные единицы становились частями более сложного целого. Клетки, образовавшие многоклеточный организм, не исчезли — они приобрели новые функции в рамках новой целостности. Вопрос, который ставит наше время: проходит ли связка «человек + ИИ» аналогичную траекторию?

Важную теоретическую рамку для понимания эволюции сложности предложили Юрий Вольф, Михаил Кацнельсон и Евгений Кунин (Wolf, Katsnelson, Koonin, Physical foundations of biological complexity // PNAS, 2018, vol. 115, p. E8678–E8687). Согласно их модели, рост сложности — универсальный физический закон, действующий как в неживой, так и в живой природе. Сложность возникает из конкурирующих взаимодействий и фрустрированных, то есть внутренне напряженных и несогласованных состояний, которые приводят систему к самоорганизованной критичности (self-organized criticality). В биологии этот механизм работает благодаря цифровой памяти (ДНК) и обратной связи фенотип → генотип: успешный фенотип → больше копий генотипа в следующем поколении. Конфликты между уровнями отбора — ген vs. клетка, клетка vs. организм, индивид vs. группа — служат главным двигателем эволюционных переходов. Из напряжения между уровнями рождаются новые механизмы координации и новые уровни сложности.

Таким образом, информационный взрыв и когнитивный симбиоз могут быть поняты как очередной виток этого универсального закона: фрустрация между человеческим разумом и объемом информации порождает новую форму индивидуальности. В этом контексте особенно важна работа эволюционного биолога Пола Рэйни и его коллеги Майкла Хохберга, опубликованная в 2025 году в ведущем научном журнале Proceedings of the National Academy of Sciences (PNAS, 2025, vol. 122, e2509122122) под названием «Могут ли люди и ИИ стать новым эволюционным индивидом?» («Could humans and AI become a new evolutionary individual?»). Авторы обращаются к аналогии с возникновением эукариотической клетки — результата симбиоза архея и эубактерии около 2 миллиардов лет назад. Архея — древнейший тип микроорганизмов — поглотила эубактерию (другой, более «обычный» тип бактерий), но не переварила ее, и этот симбиоз породил эукариотическую клетку с оформленным ядром, ставшую основой всего многоклеточного мира. Эубактерия умела эффективно производить энергию через кислородное дыхание, архея получила мощный «энергоблок», а эубактерия получила защиту и со временем превратилась в митохондрию — органеллу, которая до сих пор имеет собственную ДНК, след бактериального прошлого. Результат — эукариотическая клетка, из которой состоят все животные и растения.

Рэйни и Хохберг применяют к отношениям человека и ИИ критерии крупных эволюционных переходов. Новая эволюционная индивидуальность возникает, когда выполняются три условия: (1) общие цели и интересы между компонентами; (2) взаимная зависимость в выживании и воспроизводстве; (3) механизмы координации и разрешения конфликтов. Некоторые признаки этих условий уже проступают. ИИ-системы проектируются так, чтобы максимизировать пользу для человека; люди зависят от ИИ в принятии решений. Современный ИИ не существует без человеческих данных и целеполагания; человек все менее способен функционировать в информационной среде без машинной поддержки. Уже сейчас разрабатываются механизмы координации между человеческими ценностями и поведением ИИ: системы «выравнивания» (alignment) обучают модели следовать намерениям пользователя; метод RLHF (Reinforcement Learning from Human Feedback — обучение с подкреплением на основе обратной связи от человека) корректирует ответы модели по оценкам живых экспертов; «конституционный ИИ» (Constitutional AI, разработка компании Anthropic) задает модели набор принципов, которым она должна следовать при самокоррекции (Bai et al., 2022). Все это — прототипы тех механизмов разрешения конфликтов, которые Рэйни и Хохберг считают необходимым условием эволюционного перехода.

Вместе с тем авторы указывают на ключевые отличия от классических переходов: ИИ не имеет собственного воспроизводства, не обладает автономными интересами выживания, не подвержен биологическому дарвиновскому отбору как репликатор в естественной среде. Это делает ситуацию беспрецедентной: мы имеем дело не с естественным симбиозом, а с проектируемым — вероятно, первым в истории случаем сознательного конструирования эволюционного перехода. Человек выступает как дарвиновский компонент: он воспроизводится, варьируется генетически и участвует в естественном отборе. ИИ выступает как ламаркианский компонент: он не мутирует случайно, но накапливает приобретенные конфигурации, передающиеся через настройки, обучение и институциональную память. Человек обеспечивает воспроизводство, телесность, ценности; ИИ обеспечивает информационную архитектуру, масштабируемость, комбинаторную широту. Вместе они образуют новую линию ускоренной трансбиологической эволюции.

Nomo sapiens: новая антропология разума

Понятие Nomo sapiens предлагается здесь как рабочий термин для обозначения новой формы эволюционной организации разума. Если Homo sapiens определяется локализацией мышления внутри биологического мозга, то Nomo sapiens — это форма разумности, распределенная между биологическим и искусственным интеллектами, между индивидуальным сознанием и внешними когнитивными системами.

Корень «nomo» отсылает к греческому νόμος (nomos) — закон, правило, порядок, норма. Отсюда «экономика» (правила ведения дома), «автономия» (самозаконие), «номотетика» (у Виндельбанда — наука, устанавливающая законы). Nomo sapiens — существо, живущее по законам информации, в среде алгоритмов и трансформеров. Почему не Techno sapiens или Digital sapiens? Потому что эти термины фиксируют субстрат, а не суть. Суть — в переходе от Homo к Nomo, от спонтанного мышления как продукта жизнедеятельности к структурированному, «номотетическому» мышлению. При этом «номос» в контексте теории сложных систем не означает детерминизма или «диктатуры кода»: закон здесь выступает как условие возникновения высших порядков свободы — подобно тому как грамматика языка не сковывает речь, а делает возможным бесконечное разнообразие высказываний. «Nomo» несет также созвучие с νοῦς (nous — разум), что маркирует принадлежность к ноосфере. Nomo — это не «после-человек» (posthuman), а «ново-человек», чья разумность приобретает новую архитектуру, не отказываясь от своей субъектности.

Здесь необходимо провести четкое различие между предлагаемой концепцией и двумя наиболее влиятельными конкурирующими сценариями: постгуманизмом (трансгуманизмом) и антитехницизмом.

Постгуманизм, представленный Рэем Курцвейлом, Ником Бостромом, а в академическом поле — Кэтрин Хэйлес, исходит из того, что человек — это этап эволюции, подлежащий преодолению и замене. Курцвейл формулирует это с характерной прямотой:

«К 2030-м годам небиологическая часть нашего интеллекта станет преобладающей. <…> Мы расширим наш разум в миллионы раз к 2045 году» (Kurzweil, The Singularity Is Nearer, 2024, p. 12).

По мысли Бострома,

«потенциал разума в машинном субстрате гораздо более значителен, чем в биологическом. У машин есть фундаментальные преимущества, которые обеспечат им подавляющее превосходство. Человек окажется оттесненным» (Bostrom, Superintelligence, 2014, p. 53).

В пределе оба сценария ведут к растворению субъекта в информационных потоках.

Антитехницизм, напротив, рассматривает технику как угрозу подлинности человеческого существования. У Хайдеггера техника превращается в «постав» (Gestell) — тотальную установку на превращение всего сущего в ресурс; у Жака Эллюля — в автономную систему, подчиняющую себе породивший ее разум. С этой позиции, всякая кибернетизация не расширяет, а сужает горизонт мышления, подменяя осмысление вычислением, уводит от истины бытия.

Предлагаемая модель занимает третью позицию, которую я обозначаю как техногуманизм: представление о гуманистическом смысле техноэволюции, о взаимообусловленности и соразвитии человека и техники. В рамках Nomo sapiens человеческое сохраняется как ядро, а не как оболочка, подлежащая сбросу. То, что не может быть передано нейросетям — травматический опыт, экзистенциальная уязвимость, способность страдать, сомневаться, брать на себя ответственность, — становится не слабостью, а эволюционным преимуществом. Субъектность в этой конфигурации не упраздняется, а усиливается, поскольку человек освобождается от когнитивных операций, превышающих его биологические пределы, и может сосредоточиться на том, что делает его человеком: на смысле, выборе, творчестве, сострадании.

Здесь открывается неожиданная, но глубоко закономерная теологическая параллель. Под кенозисом (κένωσις, от κενός — пустой) в теологии понимается самоопустошение Бога, сначала творящего отдельный от себя мир, а затем умаляющего себя вплоть до принятия человеческого облика. Но кенозис допускает и антропологическое истолкование: человек создает технические устройства, способные существовать автономно, без прямого вмешательства творца. Действие естественных законов и свободная воля человека не суть аргументы против бытия Творца — напротив, монотеистическая теология исходит из суверенности творения. Точно так же автономность искусственного разума не опровергает, а подтверждает творческую мощь человека.

Речь идет о творческой эстафете, передаваемой Творцом — человеку, а человеком — искусственному разуму. Антропологический кенозис означает, что люди «истощают» себя в своих мыслящих творениях, передавая им свою способность мыслить, свою мечту о бессмертии, всезнании и всемогуществе. Техногуманизм — в этом смысле — так же относится к постгуманизму, как теология — к атеизму. Для атеиста свобода человека означает, что «Бог умер»; для постгуманиста свобода ИИ означает, что «человек умер». Но для теологии «смерть Бога» — знак его бесконечной творческой силы; для техногуманизма «исчезновение» человека в его творениях — знак сверхчеловеческого потенциала самого человека.

Здесь уместно вспомнить знаменитую ренессансную речь Джованни Пико делла Мирандола о достоинстве человека:

«Принял Бог человека как творение неопределенного образа и, поставив его в центре мира, сказал: „Ты можешь переродиться в низшие, неразумные существа, но можешь переродиться по велению своей души и в высшие, божественные»» (Пико делла Мирандола, Речь о достоинстве человека, 1486).

Когда Ницше провозглашает переходность человека и необходимость сверхчеловека, он движется в том же русле: «Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека?» Здесь Ницше неточен: не «все существа», а только человек способен создать то, что превосходит его самого. Nomo sapiens — следующее звено в этой цепи самотрансценденции. Быть человеком — и значит становиться сверхчеловеком, расширять свое присутствие в бытии, создавая автономные формы разума.

Нооцен: когнитивная экосистема

Если биосфера — среда жизни, а ноосфера — сфера мысли (в понимании Вернадского и Тейяра де Шардена), то Нооцен можно определить как эпоху, в которой мышление становится мирообразующим фактором планетарного масштаба. Термин «Нооцен» образован по аналогии с геологическими эпохами (Плиоцен, Плейстоцен, Голоцен, Антропоцен) и указывает на качественный сдвиг: если Антропоцен — это эпоха, когда человек преобразует природу, то Нооцен — эпоха, когда естественный и искусственный разум совместными усилиями преобразуют человека и его мир. Мысль становится эволюционной силой. [2]

Происходит ноофикация — оразумливание бытия, проникновение мыслительных процессов во все сферы реальности. Подобно тому как биоценоз — совокупность живых организмов в их среде, нооценоз — сообщество идей, концептов, смыслов, существующих в своей среде: текстах, сетях, архивах, алгоритмах. Идеи вступают в отношения друг с другом: соперничают, кооперируются, вытесняют, порождают гибриды. Как в биологической экосистеме продуценты, консументы и редуценты образуют устойчивый цикл, так и в когнитивной экосистеме Нооцена человеческое творчество, машинная обработка и гибридная рефлексия могут образовать устойчивую конфигурацию.

Можно выделить три эры развития разума, соответствующие трем формам его существования. Палеоной (палео + νοῦς, до письменности): разум существует только в живых носителях и умирает вместе с ними. Мезоной (эра культурных памятников): разум овеществляется в текстах, книгах, произведениях искусства, но остается пассивным хранилищем — он нуждается в активации живым читателем. Кайноной (эра ИИ): разум становится активным агентом, способным к самостоятельным операциям вне биологического мозга. На рубеже мезоноя и кайноноя разум выходит из «черепной коробки»: впервые в истории мышление может продолжаться без непосредственного участия человека. Нооцен — первая эпоха кайноноя.

Ноосфера Вернадского и Тейяра де Шардена мыслилась как телеологический процесс: разум неуклонно охватывает планету и движется к «точке Омега». Нооцен не наследует этой телеологии. Это открытая экосистема, а не направленный процесс. В Нооцене разум больше не принадлежит исключительно отдельным организмам; он распределен, связан, координирован и встроен в инфраструктуры планетарного масштаба. Нооцен ближе к экосистеме, чем к иерархии. Он предполагает не централизованный контроль и не тотальную автоматизацию, а многоуровневую когнитивную среду, где разные формы интеллекта выполняют разные функции, взаимно дополняя друг друга.

Концепция Кауфмана о «границе хаоса» здесь приобретает новое звучание. В Нооцене человечество как система должно поддерживать себя на этой границе: достаточно упорядоченной для сохранения идентичности и координированного действия, но достаточно открытой к изменениям для адаптации к непредсказуемым вызовам. ИИ в этой модели выступает как стабилизатор сложности — система, позволяющая человечеству существовать на все более высоких уровнях организации, не скатываясь ни в хаос, ни в ригидность (упрощение).

Ментавры

Можно ли представить себе эту новую мыслящую сущность как существо? Привычное научно-фантастическое воображение предлагает киборга — тело, нашпигованное микросхемами. Однако Nomo sapiens — не киборг: здесь нет проводов, вживленных в мозг, нет экзоскелета. Более точную фигуру дает мифология. Кентавр — существо с двойной природой, в котором животное и человеческое сосуществуют в одном теле. Среди кентавров был Хирон — учитель героев, знаток медицины и музыки: не конфликт двух начал, а их мудрое сплетение. По этой модели я предлагаю термин ментавр (от лат. mens — ум и греч. kentauros) — когнитивный гибрид, в котором естественный и искусственный разум действуют как единая мыслящая система. (Кстати, само слово устроено кентаврически: сплав корней разных языков воплощает тот принцип гибридности, который призвано обозначить). Кентавр соединял человеческое с животным; ментавр соединяет нейронное с алгоритмическим. Каждый, кто работает с большой языковой моделью не как с поисковиком, а как с интеллектуальным партнером, уже действует как ментавр — пусть пока на начальном, диалогическом уровне.

Nomo sapiens проходит три стадии интеграции.

(1) ментавр-коммуникант — ИИ работает как «диалогическое зеркало»: уточняет, провоцирует, заставляет мысль услышать саму себя;

(2) ментавр-креатор — человек задает направление и смысловой горизонт, а ИИ реализует варианты, предлагает альтернативы, выстраивает структуры. Авторство становится распределенным — текст, идея, решение не принадлежат ни одной из сторон целиком.

(3) ментавр-конгений — предельный режим, в котором граница между нейронами мозга и параметрами нейросети становится функционально прозрачной. Мысль циркулирует между двумя когнитивными носителями, как кровь между органами единого организма.

Если ментаврическая линия встроена в биологическую эволюцию, то чем Nomo будет отличаться от Homo — не только культурно, но и когнитивно? Каждый акт экстернализации перераспределял ресурсы мозга: письменность, разгрузив механическую память, высвободила энергию для абстрактного мышления; книгопечатание, сделав знание общедоступным, дало толчок научному воображению. Делегирование рутинных когнитивных операций искусственному интеллекту — запоминания, классификации, поиска, первичного анализа — может высвободить нейронные ресурсы для того, что труднее всего поддается автоматизации: для воображения. Nomo sapiens — это, вероятно, существо с ослабленной инвентарной памятью, но с усиленным потенциалом воображения, комбинаторной интуиции, метакогниции. Мозг-хранилище уступает место мозгу-генератору. Биологическая эволюция работает медленно, но культурная среда уже формирует условия отбора: преимущество получают те, кто умеет не столько запоминать, сколько воображать, не столько воспроизводить, сколько порождать — опираясь на ИИ как на внешнюю когнитивную инфраструктуру. Направление перехода: от Homo, чей мозг эволюционировал прежде всего как орган памяти и распознавания, к Nomo, чей мозг становится прежде всего органом воображения.

Будущее открыто, но избирательно

Информационный взрыв породил три типа реакции: регрессивную (радикальный традиционализм и фундаментализм, упрощение, отказ от сложности), адаптивную (постмодерн как жизнь в мире знаков без претензии на «реальность») и трансадаптивную (расширение человека до масштаба сложности через когнитивный симбиоз). Все три сценария сосуществуют сегодня, входят в конфликт, конкурируют за определение будущего.

Перефразируя Джорджио Агамбена (Agamben, The Signature of All Things, 2009), сформулируем парадокс, созвучный теме этого номера: «Способ доступа к будущему по необходимости приобретает форму археологии». Чтобы понять, куда движется эволюция разума, нужно раскопать те пласты, в которых информационная травма, постмодерная анестезия и неофашистская регрессия откладывались как геологические слои — слои неудавшихся ответов на вызов, который только теперь получает адекватный масштаб: вызов нового эволюционного перехода.

Разумеется, симбиоз человека и ИИ не гарантирует гуманистического исхода. Он несет новые риски: неравенства между теми, кто имеет когнитивный доступ к ИИ, и теми, кто его лишен; новые формы зависимости; делегирование ответственности без осознания последствий; усиление контроля под видом помощи; манипуляцию сознанием через алгоритмы. Но принципиально важно различать риск симбиоза и риск регрессии. Отказ от ИИ не возвращает к «чисто человеческому» состоянию — он толкает общество к упрощению, к насильственной редукции сложности. История показывает, что воинствующий традиционализм — это не избыток силы, а дефицит способности справляться со сложностью. Он возникает там, где человек теряет опору в мире, превышающем его понимание, и стремится разрушить этот мир до размеров, которые можно удержать силой.

Переход от Homo sapiens к Nomo sapiens не предрешен. Нооцен — не судьба, а возможность. Эволюция не дает гарантий, но предлагает варианты. Будущее открыто, но избирательно: линии, которые не сумеют интегрировать ИИ, будут вытеснены — культурно, политически, когнитивно. Линии, которые его интегрируют, изменятся биологически и ментально. Будущий вид — ни человек, ни ИИ, а конфигурация отношений между ними.

«Wo aber Gefahr ist, wächst das Rettende auch» — «Где опасность, там растет и спасительное» (Гельдерлин, гимн «Патмос», 1803). Информационный взрыв — не просто вызов, стоящий перед разумом извне, как некогда стояли перед ним загадки природы. Это кризис, порожденный самим разумом: информация, созданная и открытая им, превзошла его собственную способность ее постичь и ею управлять. Возник острейший когнитивный диссонанс — самоотчуждение разума, который не может вместить продукты собственной деятельности. Для преодоления этого разрыва потребовался иной разум — не биологический двойник, а когнитивный партнер.

Nomo sapiens — если ему суждено состояться — возникнет именно из этого самоотчуждения разума. Не как замена человека, а как новая архитектура человеческого — распределенный разум (distributed mind), в котором биологическое сознание и искусственный интеллект образуют симбиоз, способный вместить сложность, превышающую возможности каждого из них по отдельности. Человек, не способный ни в одиночку, ни коллективно осмыслить открытый и порожденный им мир, перестает быть прежним Homo sapiens, но в качестве Nomo sapiens не перестает быть человеком.

Словарь новых терминов

Nomo sapiens — форма разумности, распределенная между биологическим и искусственным интеллектами, между индивидуальным сознанием и внешними когнитивными системами; от νόμος (закон, норма) с созвучием νοῦς (разум) — «ново-человек», сохраняющий субъектность в новой когнитивной архитектуре.

Вмысливание (in-thinking) — моделирование когнитивных состояний партнера по мышлению (человека или ИИ): его знаний, намерений, ограничений, способа видеть задачу. По аналогии с эмпатией как вчувствованием — операциональное вхождение в строй чужого интеллекта; ключевой навык продуктивного сотрудничества с ИИ.

Кайноной (Kainonoic era) — третья эра разума (эра ИИ): разум становится активным агентом, способным к самостоятельным операциям вне биологического мозга.

Мезоной (Mesonoic era) — вторая эра разума (эра культурных памятников): разум овеществляется в текстах, книгах, произведениях искусства, но остается пассивным хранилищем, нуждающимся в активации живым читателем.

Ментавр (mentaur) — когнитивный гибрид (от лат. mens — ум и греч. kentauros — кентавр), в котором естественный и искусственный разум действуют как единая мыслящая система.

Мыслебытие (thought-being) — мышление как форма бытия, обретающая внешнее, физически ощутимое существование в диалогах с ИИ, в порождаемых текстах и решениях; мысль перестает быть только «внутренним» событием.

Ноофикация (noofication) — оразумливание бытия, проникновение мыслительных процессов во все сферы реальности.

Нооцен (Noocene) — эпоха, в которой мышление становится мирообразующим фактором планетарного масштаба, а естественный и искусственный разум совместно преобразуют человека и его мир; образовано по аналогии с геологическими эпохами (Голоцен, Антропоцен).

Нооценоз (noocenosis) — сообщество идей, концептов и смыслов в их среде (тексты, сети, архивы, алгоритмы), вступающих в отношения соперничества, кооперации и порождения гибридов; когнитивный аналог биоценоза.

Палеоной (Paleonoic era) — первая эра разума (до письменности): разум существует только в живых носителях и умирает вместе с ними.

Синтеллект (syntellect) — (от греч. συν — «совместно» и лат. intellectus — «понимание») коллективный разум, интегрирующий человеческие сознания через электронные сети, и шире — их синергия с ИИ, порождающая формы мышления, недоступные ни человеку, ни машине по отдельности (введен в книге «Знак пробела», 2004).

Трансадаптация (transadaptation) — форма приспособления, при которой изменяется не организм, а его когнитивная ниша: адаптация через трансформацию среды и инструментов, а не тела.

Библиография

Виндельбанд В. Прелюдии: Философские статьи и речи. СПб., 1904 (оригинал: Präludien, 1894).

Ляпунов А. А. О соотношении понятий материя, энергия и информация // Проблемы теоретической и прикладной кибернетики. М.: Наука, 1980.

Эпштейн М. Н. Знак пробела: О будущем гуманитарных наук. М.: НЛО, 2004.

Эпштейн М. Н. От знания к творчеству: Как гуманитарные науки могут изменять мир. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016.

Эпштейн М. Н. Постмодернизм в России. СПб.: Азбука (серия «Новый культурный код»), 2019.

Agamben G. The Signature of All Things: On Method / Trans. L. D’Isanto, K. Attell. New York: Zone Books, 2009.

Bai Y. et al. Constitutional AI: Harmlessness from AI Feedback // arXiv preprint arXiv:2212.08073. 2022.

Bostrom N. Superintelligence: Paths, Dangers, Strategies. Oxford: Oxford University Press, 2014.

Epstein M. N. The Philosophy of the Possible: Modalities in Thought and Culture. Boston; Berlin: De Gruyter, 2019.

Epstein M. N. Transformative Humanities: A Manifesto. New York; London: Bloomsbury Academic, 2012.

Fuller R. B. Synergetics: Explorations in the Geometry of Thinking. New York: Macmillan, 1975.

Harari Y. N. Homo Deus: A Brief History of Tomorrow. New York: Harper, 2017.

Hayles N. K. How We Became Posthuman: Virtual Bodies in Cybernetics, Literature, and Informatics. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

Horkheimer M., Adorno T. W. Dialectic of Enlightenment / Trans. E. Jephcott. Stanford: Stanford University Press, 2002.

IDC. Global DataSphere Forecast, 2024–2028: The Evolving World of Data. Framingham, MA: International Data Corporation, 2024.

Kauffman S. A. Antichaos and Adaptation // Scientific American. 1991. Vol. 265. № 2. P. 64–70.

Kauffman S. A. The Origins of Order: Self-Organization and Selection in Evolution. New York: Oxford University Press, 1993.

Kurzweil R. The Singularity Is Near: When Humans Transcend Biology. New York: Viking, 2005.

Kurzweil R. The Singularity Is Nearer: When We Merge with AI. New York: Viking, 2024.

Maynard Smith J., Szathmáry E. The Major Transitions in Evolution. Oxford: W. H. Freeman, 1995.

Pico della Mirandola G. Oration on the Dignity of Man [1486] / Trans. R. Caponigri. Chicago: Gateway, 1956.

Rainey P. B., Hochberg M. E. Could humans and AI become a new evolutionary individual? // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2025. Vol. 122. № 37. e2509122122.

Riedl C., Weidmann B. Quantifying Human-AI Synergy. PsyArXiv Preprint. 2025. DOI: 10.31234/osf.io/vbkmt_v1.

Teilhard de Chardin P. The Phenomenon of Man / Trans. B. Wall. New York: Harper, 1959.

Vaswani A. et al. Attention Is All You Need // Advances in Neural Information Processing Systems. 2017. Vol. 30.

Vernadsky V. I. The Biosphere / Trans. D. Langmuir. New York: Copernicus, 1998.

Wolf Y. I., Katsnelson M. I., Koonin E. V. Physical foundations of biological complexity // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2018. Vol. 115. № 37. P. E8678–E8687.

Примечания

[1] Подробнее см.: Эпштейн М.Н. Информационный взрыв и травма постмодерна // Эпштейн М.Н. Постмодернизм в России. СПб.: Азбука, 2019. С. 26–53.

[2] Развернутому обсуждению эпохи Нооцена, включая вопросы ноополитики, феноменологии ИИ, индекса интересного и эволюционных прогнозов, посвящен двуязычный блог автора «Noocene. Thought as an Evolutionary Force/Нооцен. Мысль как сила эволюции» (https://medium.com/noocene). Каждый материал дан по-английски и по-русски.

^х — властями РФ признан иностранным агентом