На работу я, как обычно, явился поздно. В старом белом плаще, купленном по случаю еще в конце 80-х. Незаметно прошел к столу и вдруг понял: брюк под плащом нет. Решил не снимать верхнюю одежду: работа сидячая — плащ мне не помеха.
В КОРПОРАТИВНОЙ СРЕДЕ
Несостоявшееся повышение
Мой начальник решил меня повысить, мы подготовили досье, в котором описали мой вклад в общее дело, изрядно его раздув.
Меня «зарезали» — дескать, допускал двусмысленные шутки, пусть подождет. Начальник мой очень расстроился, а я его утешал, объясняя абсурдность самой идеи повышения по служебной лестнице. Скажем, какой смысл «повышать» водителя автобуса до уровня летчика? Рожденный ползать летать не сможет. Он подумал и сказал: makes sense.
Корпоративный этикет
Четыре фазы телефонного разговора женщины — начальницы среднего звена:
- Раскаяния: Oh I am so-ooo-sorry I missed / failed to return your call (Ооо, я дико извиняюсь за то, что сразу не перезвонила).
- Активного слушания: Really, really, really, … (В самом деле?)
- Позитивно-поощрительная: perfect / fantastic / phenomenal / sounds good / sounds like real progress / sounds like a winner / great / you are the best!
- Прощальная: Okey-dockey / all-righty (ладненько), you bet / betcha (может означать, в зависимости от контекста: разумеется! /само собой! / всегда готов/ну давай!), или что-то более нейтральное: talk to you soon / later / in a little while.
Более фальшивые проявления корпоративной вежливости:
— thaaaaaaaanks (как самолет на бреющем полете) — одновременно и снисхождение, и благодарность;
— способ, каким начальница подчеркивает обязательность и безоговорочность её задания: «пожалуйста, сделайте то-то и то-то» и сразу, без паузы, короткое «спасибо!» — и немедленно отойти, чтобы не дать опомниться; здесь уже тянуть резину в слове thanks не нужно, важны быстрота и чёткость;
— byyyyyyyyyyyyyeeeeeee, то есть bye (пока), имитирующее постепенное размыкание рук подруг (при прощании со случайной партнершей по обеденному столику);
— или вот холодно-настойчивая просьба к молодой матери, случайно встреченной в лифте, показать как можно больше фотографий новорождённого (I want to see PICTURES!);
— при встрече с коллегой, которого давно (дня три) не было видно, «Hi, stranger» (Ну привет, незнакомец/пропавший), произносится: «хааааааай стренджааа», при этом на лице изображается такая игривая улыбка: «я у мамы дурочка»;
— слово “sweet” (сладкий) применять, где надо и где не надо, как заменитель “cool”; из доклада интернши: “we can have sweeter math if we apply this transformation” («после этого преобразования наши расчеты станут более сладкими», в смысле — гладкими).
Учебная тревога
Время от времени в нашей корпорации проводят учения — что-то вроде боевой тревоги, но без противогазов. Учимся прятаться от торнадо, пожаров и других стихийных бедствий.
Все идут в подвал-бомбоубежище. В подвалах некоторые наконец находят сотрудников и сотрудниц, которых уже отчаялись отыскать «электронным способом», — и затухшие было проекты внезапно оживают.
Вдруг оказалось, что одна сотрудница раздвоилась, превратившись в двух совершенно независимых женщин, не связанных даже родственными узами. А я, когда встречал каждую из них в коридорах, по близорукости или рассеянности принимал за одно и то же лицо. Теперь понятно, почему это «лицо» здоровалось со мной дважды в день.
Кое-что о корпоративной науке
Когда я получил диплом доктора философских дел, то по наивности решил, что на этом мое формальное обучение закончилось. В том смысле, что больше меня никто экзаменовать не будет. Чему и к чему учить ученого? Однако, как позже выяснилось, обучение мое на этом только началось. В крупной компании меня сразу обязали проходить массу курсов по принудительному обучению.
Для удобства корпоративную науку можно разбить на три категории:
- Обучение знаниям, необходимым в работе: типа, знать, что в какой папке лежит и где её искать.
- Обучение в плане воспитания корпоративного человека в согласии с корпоративными идеалами.
- Третья категория сильно пересекается с первыми двумя, но я все равно выделю её в отдельную: обучение как способ вменения ответственности. Пройдя курс и расписавшись в получении знаний, усвоивший признает себя виновным в случае нарушения или игнорирования усвоенного.
Теперь пройдемся легкой поступью ангела по всем трем категориям, договорившись не обсуждать надоевшую всем науку сексуального и прочего харассмента, каковой я овладел в совершенстве еще в первые американские годы.
- Авторы учебных курсов первой категории — как правило, женщины. Они рассказывают о том, что делать в каждом конкретном случае, с упоением конвоира, смысл жизни которого давно свелся к сопровождению заключенного или осужденного. Большая часть такого рода знаний требуется человеку только в момент их приложения, как мыло и мочалка в бане, — их бессмысленно носить с собой в голове. Особенно устрашают практические упражнения, без которых невозможно добраться до конца курса. Например, вам предлагается самому перенести файл из электронной папки для черновых вариантов в папку для беловиков. Или требуется продемонстрировать умение сделать поиск документа по имени, найти его, открыть и ознакомиться (читать, понятно, его никто не собирается, главное — открыть).
- Вторая категория гораздо более интересна и нередко граничит с искусством, поскольку использует человеческие персонажи, между которыми разыгрываются разнообразные сценки, часто перерастающие в нешуточные драмы. Замечу в скобках, что животных я никогда не видел в качестве моделей корпоративного поведения, хотя опыты над ними у нас тоже проводятся. Персонажи могут быть реализованы при помощи как анимации, так и живых актеров. Актёры намеренно играют плохо, иначе это будет приукрашиванием действительности. Обычно каша заваривается из-за мелкого нарушения корпоративного уклада. Скажем, начальница вызвала к себе на ковер подчинённую (латиноамериканского толка) и через некоторое время прервала беседу и вышла по нужде, неосторожно оставив на столе селфон. Там тут же замелькали сообщения от некого сотрудника. Из них приглашенная сразу поняла всю меру его коварства. Склоняя её к сожительству, сам он пользовался небескорыстной благосклонностью начальницы. «Теперь понятно, почему этот проект достался ему, а не мне!» — восклицает приглашенная, глядя прямо в камеру. Мораль эпизода проста. Нужно всегда замыкать селфон хитроумным паролем. И по возможности не заниматься сексом на службе. А еще лучше — вообще им не заниматься, чтобы самому не оказаться в нелепом положении.
- Учебные материалы третьего типа делаются для галочки, в них сквозит формализм и бездушие, но именно этим они и доставляют нам огромное эстетическое удовольствие, впрочем, не предусмотренное их авторами. Кроме того, эти курсы отличает невинность, вопросы напоминают загадку из известного анекдота: «Отгадай земноводное: на “л” начинается, на “ягушка” кончается». Например, чтобы научить сотрудников правильно проходить через турникет, предлагается тест из нескольких вариантов:
1) впереди идущий отмыкает дверь своим пропуском, держит ее открытой и пропускает всех, сам заходя последним;
2) первый проходит, передает свой пропуск следующему через форточку и так далее по цепочке, каждый сам отмыкает им дверь;
3) каждый отмыкает дверь собственным пропуском и проходит.
Правильный ответ, разумеется, последний.
Впрочем, иногда у авторов возникает потребность разнообразить вопросы диковинными комбинациями, запутывая обучаемого и нередко запутывая самих себя. Например, требуется подчеркнуть все варианты, которые НЕ являются правильными. В их числе такие мета-утверждения, как «все предыдущие» или «первый, третий и седьмой» (сам этот вариант и есть «седьмой»).
Иной раз авторы учебных курсов соблазняют вас идеями, которые нормальному человеку даже в голову не придут. Например, в одном курсе, подчёркивающем важность сохранения паролей в секрете, сообщалось как бы между прочим, что около 76% пользователей делятся паролями с близкими. Эта информация показалась им столь важной, что ее даже включили в проверочный тест. Спрашивается, какая доля людей делится паролем, с вариантами ответов: 0, 10, 30 и 76%. Если не знаешь, что 76%, обязательно провалишь курс, какой бы осторожностью с паролями ты ни отличался.
В учебных курсах «для галочки» часто требуется заучивать бесполезные правила или сомнительные определения. Рассмешило определение «коммерческой тайны» в штате Индиана. Согласно законодательству штата Индиана, «Коммерческая тайна — это информация, которая является предметом усилий, разумных в данных обстоятельствах для сохранения её секретности».
Ни больше ни меньше. А вы что, надеялись, что определение расскажет вам что-либо о самих коммерческих секретах?
Экзамен
Вчера ночью мне пришлось держать корпоративный экзамен по Истории средних веков. Без этого не переведут на следующий уровень. Многих вопросов я не знал, но отвечал как мог, то есть наугад. Спросили, сколько было ошибок у Жанны д’Арк. Я сразу ответил: три. Всё же все мы христиане. Следующий вопрос оказался похитрее. Сколько всего было женских атрибутов, принимаемых во внимание при разводе, шесть или семь? Я подумал, что шесть, но ответил — семь. Очевидно, Седьмая Печать перетянула. Высокая мертвенно-бледная женщина, будто только что снятая с креста, скривилась, записала мой ответ в ведомость и попросила расписаться, — вероятно, чтобы я не мог отвертеться. Я подошел к столу и расписался. Это был приговор. Разумеется, атрибутов было ровно шесть, о чем мне тут же доложила экзаменаторша.
— Ведь вы правильно ответили, что ошибок было три. Стало быть, атрибутов шесть. Разве не ясно?
Разумеется, ясно. Я понял, что она все это время переживала за меня и вовсе не старалась меня срезать. Я сам во всем виноват.
— Вы знаете, в это время суток я уже плохо соображаю, особенно после всех предыдущих вопросов. Да и, честно говоря, мне это все глубоко безразлично.
Вот этой последней фразы не следовало говорить. Людям не нравится, когда кто-то ставит под сомнение дело всей их жизни. Можно было просто извиниться, тогда был бы шанс, что мне простят эту последнюю ошибку. Я поднял руку и сделал ручкой. Это тоже особое искусство: нужно держать ладонь вертикально и двигать только пальцами, не сгибая. Это значит: «до встречи, хотя мне лично пофиг, произойдет она или нет». Я круто развернулся и пошел к себе.
Мой вклад в корпоративную культуру
Поначалу я работал на отдаленном корпоративном «сайте», на окраине города. Земля у нас дешёвая и, вероятно, поэтому на сайте не удосужились построить многоуровневый гараж. Вместо этого заасфальтировали огромное поле для парковки. Так возникла своеобразная горизонтальная иерархия: более важным сотрудникам дают парковочные места ближе к корпусам, менее важным — подальше. Контракторы паркуются на самых дальних местах: пешком до рабочего места — минут пятнадцать. В рабочее время, правда, ходит автобус.
Мы с приятелем-китайцем придумали такую хитрость. Как-то раз потихоньку спрятали в багажник пару заградительных конусов, устанавливаемых строителями для ограждения участка, где проводятся работы. В конце рабочего дня, когда большинство сотрудников уехали, мы выбрали себе парковочные места поприличней и оставили там конусы. Надеюсь, дальнейшие объяснения не требуются. Так продолжалось некоторое время, пока охранники нас не выследили. Но некоторые коллеги переняли наш опыт и даже усовершенствовали его. Дурной пример, как известно, заразителен. Это образчик моего отрицательного вклада.
А вот пример положительного.
Я часто работал допоздна, и чтобы добраться до машины, использовал так называемый «эскорт сервис». Словосочетание это в более продвинутых городах обозначает службу любовных услуг, а в нашей фирме — это вполне себе асексуальная служба корпоративной секьюрити. Они подъезжали к центральному выходу, забирали заработавшегося и доставляли его прямо к парковке. Однажды меня таким образом довезли до машины и уехали, и тут я вспомнил, что, открывая какой-то особо секретный ящик, забыл связку ключей в офисном столе. Там, в замочной скважине, её и оставил. В этой связке, понятно, был и ключ от машины. Матерясь (дело было в январе), я вернулся назад в свой офис, вытащил ключ из скважины и опять вызвал эскорт. Сел в машину, не говоря ни слова, — пусть думают, что это близнец. Насладившись произведённым эффектом, конечно, объяснил. В результате в компании появилось новое правило: охранник, доставив сотрудника или сотрудницу к машине, не уезжал, пока не раздавался звук заведенного двигателя.
Эргономист
У нас на этаже завелся «эргономист» с безумными глазами. Всё хотел переставить по-своему. Бесконечно настраивал и перестраивал высоту кресла, наклон спинки и проч. В итоге у меня развился синдром запястного канала (так называемый carpaltunnel) — запястья начали неметь.
Потом у нас внедрили «интегрированные рабочие места»: каждое офисное место могло быть использовано любым, кто первый его занял. Столы автоматически поднимались и опускались на нужную высоту — например, чтобы работать стоя. И эргономист утратил актуальность. Он ходил как волк, проскальзывая меж ставших бессмысленными для него столов и кресел, и смотрел на людей голодными глазами. Работы для него не стало.
Как я пришел на службу без штанов
На работу я, как обычно, явился поздно. В старом белом плаще, купленном по случаю еще в конце 80-х. Незаметно прошел к столу и вдруг понял: брюк под плащом нет. Решил не снимать верхнюю одежду: работа сидячая — плащ мне не помеха.
Секретарша положила на стол подготовленные для меня журналы. Для моего удобства она вставила разноцветные закладки и проставила номера, дабы отметить места, с которыми мне надлежало ознакомиться. «Дура, — подумал я, — откуда ей знать, что мне интересно, а что нет». В самом деле, страницы были выбраны ею, очевидно, по случайному признаку.
Тут я отвлекся и вступил в беседу с сотрудниками о предстоящей конференции. Почему-то все они вдруг оказались вокруг меня, как на собрании. Разговор вышел серьезный, и я даже счел нужным встать — для пущей важности. И тут я догадался по улыбкам на некоторых лицах, что со мной что-то не в порядке. Так и есть, увлекшись беседой, я не заметил, как оказался без плаща. По-видимому, я его сам снял, забыв о своем решении. Я тут же надел плащ и для верности застегнулся на все пуговицы. Но было уже поздно. Тайна моя вышла наружу.
Пока я думал, как мне на все это следует отреагировать, — не выдержал и сам расплылся в идиотской улыбке. Тут и те сотрудники, которые до этого сохраняли серьёзность (женщины среднего возраста, по-видимому, мои подчиненные), задребезжали мелким таким гаденьким смешком. А мужчина хмыкнул — дескать, что штанов нет, мы заметили. Ну а нижнее белье хотя бы имеется? В этом я был совершенно уверен. Трусы я заметил сразу, когда в первый раз пытался снять плащ. Вполне приличные, белые, под цвет плаща. Почти не ношеные. Вспомнил детский стишок: “I am aware of my underwear”.
Я подумал: о чем же свидетельствует подобная забывчивость? То ли о моей рассеянности: дескать, человек весь в работе, даже забыл о брюках. Типа, ученый такой. Однако самое подлое как раз и заключалось в том, что о работе я вовсе не думал. Это было очевидно из того, что я явился на службу почти к обеду (все это видели) и стал, как обычно, что-то перебирать на своем столе.
Ну а теперь, когда все узнали, что я без штанов, мне нужно немедленно уходить. Напишу, что буду работать из дома. Дома штаны ни к чему.
Корпоративные прощания
У нас в группе большая сменяемость статаналистов (программистов-статистиков). Мы нанимаем их из одной фирмы и возвращаем через 18 месяцев. В основном, статаналисты — китайцы. Китайцам вообще присущ аналитический подход к жизни.
Расставания всегда трогательны, за 18 месяцев аналисты и аналистки успевают обрасти дружескими связями, особенно в китайской среде. На традиционном прощальном обеде (как правило, в китайском ресторанчике) начальник объявляет о вкладе уходящего или уходящей, пользуясь одним их двух слов: «фантастический» или «феноменальный». Одна аналистка как-то спросила меня, как специалиста по английскому корпоративному языку: в чем разница? Я объяснил: phenomenal относится к наблюдаемым явлениям, fantastic — к вымышленным. Так что, для статаналистки, разумеется, лучше оставаться в рамках phenomenal, иначе подумают, что она там что-то от себя нафантазировала в данных.
Китайцы смотрят на меня, недоверчиво скосив глаза, улыбаются и качают головами.
Завершает свою речь начальник обычно заверением в том, как нам будет «его» или «её» недоставать. Это по-английски передается глаголом “to miss”. Потом и каждый присутствующий говорит от себя, что будет miss. И глагол этот звучит уже на более эмоциональной струне и даже начинает жечь сердца: будем по тебе скучать. Один раз я не выдержал и заявил, что не могу так сразу сказать, буду скучать или нет. Время покажет. Вот пройдёт месяц и напишу, если заскучаю. Развил теорию: как же я сейчас могу предсказать свои чувства в будущем? «Мы, русские» никогда не знаем заранее, что такое-эдакое шевельнётся в тёмной нашей душе. Да и шевельнётся ли?
Я даже привел поучительный пример из жизни, как один мой русский товарищ, пока его подружка проходила учебу в другой стране, завел себе женщину по месту жительства. Пришло время подруге возвращаться, билеты заказывать. Я говорю другу — может, написать ей, что не надо уже приезжать? Ведь ты и без нее прекрасно справляешься. Друг мой строго на меня посмотрел (дескать, не шути такими вещами) и сказал: «Нет. Поеду, встречу её, и уж как почувствую — так и решу». Поехал в аэропорт. Встретил. Не почувствовал…
А китаянка, та, что мы провожали, эдак посмотрела на меня сквозь глазки-щелочки и сказала “I already miss you!” То есть: еще не расстались, а я УЖЕ тоскую по тебе. Чуть слезу из меня не вышибла.
Помню еще один случай, когда программистка-китаянка увольнялась, отработав свой контракт. Понятно, собрались в ресторане. Обычно начальник говорит небольшую речь о том, какую «фантастическую» работу проделал(а) отбывающий(ая) и как нам будет его/её не хватать. В тот раз начальства не было, и я, как работавший с ней статистик, поднялся и сказал небольшую речь, в которой отметил все производственные достоинства девицы. Особо отметил, что она не только на работе, но и дома занимается повышением своего программистского уровня. Всякий раз в пятницу вечером я видел её, направляющуюся к выходу с огромным томом документации программного обеспечения в руках. Она брала его, чтобы изучать в выходные… Сказав это, я сделал паузу, и будто на меня снизошло озарение, мрачным голосом произнес:
— Впрочем, я никогда не видел, чтобы она их приносила обратно! Бинбин, кстати, где все эти тома?
— Она их продала на eBay, — хором отозвались сразу несколько человек.
Я с удовлетворением отметил, что через пару лет работы в компании мои шутки стали понимать с полуслова, по крайней мере программисты-китайцы.
Bottlenecks
В нашей компании создали группу «6 сигм». Их задача — изучать всякие корпоративные процессы и устранять “bottlenecks” (бутылочные горлышки), то есть участки или звенья с низкой пропускной способностью, из-за которых происходит торможение.
Одно время у нас привозили и ставили в коридорах автоматы с родниковой водой, чтобы сотрудники могли в любой момент утолить жажду. Вода поступала в краники из огромных бутылей. Для того, чтобы установить новую бутыль, нужно было её перевернуть, и это требовало некоторых усилий. Женщины не справлялись, приходилось просить мужчин, что, естественно, раздражало феминисток.
Возможно, по этой причине, а может, просто из экономии группа «6 сигм» решила убрать бутыли. Я объяснил это так: «Вот они год искали bottlenecks — и наконец нашли». Шутка понравилась, особенно китайцам.
Менеджер среднего звена
В нашем отделе упразднили менеджеров среднего звена. Сказали — либо занимайтесь технической работой, либо ищите себе место старшего директора (senior director) на конкурсной основе. Но число таких, понятно, ограничено. Менеджеры зашевелились, как пауки в банке. От технической работы многие отвыкли, а некоторые никогда к ней и не привыкали. Один бывший менеджер даже лег в больницу с серьезным сердечным заболеванием и ему вставили в грудь небольшой аппарат. Но потом он взял себя в руки и добился назначения на должность старшего директора. Ходил по коридорам и сиял. Заходил на все совещания, даже куда его не приглашали, только чтобы высидеть первый раунд, когда все по очереди представляются. Произносил со значением: я — старший директор такой-то. И потом незаметно ускользал в боковую дверь и шел себе дальше по коридору на следующее совещание.
А на собраниях в группе, где он начальствовал, всегда тянул время и старался удержать народ сколько мог. Помню, как-то раз мы засиделись сверх положенного. Он все никак не мог дорассказать, что он слышал на каком-то сверхважном собрании, куда допускались только старшие директора. Нам же сказал, что беспокоиться нечего — мол, никто не претендует на помещение, где шло собрание.
— Людей снаружи нет, — с удовлетворением сообщил он, наклонившись так, чтобы можно было проверить, видны ли ноги ожидающих (сквозь нижнюю, прозрачную часть стенки).
— Да, но проблемы как раз у тех, что внутри комнаты, — цинично сказал я, намекая, что всем надоели его разглагольствования
К счастью, шуток моих он не понимал.
Корпоративное путешествие
Сегодня приснилось, что я читаю довольно запутанный документ, составленный нашим безумным начальником, и удивляюсь, что могу совершенно ясно понимать текст, без труда распутывая его хитросплетения. Обычно во сне разобрать дальше первой строки ничего нельзя. А в документах, составленных нашим начальником, — нельзя и наяву.
Потом мы всем отделом отправились в корпоративное путешествие. Вероятно, документ как раз был об этом. С нами был один сотрудник-индус. Ему, понятно, выкатили деревянного слона, размером с телёнка, и он вел его за собой на веревочке. Говорит, обращаясь ко мне, — мол, хочешь, садись. Я отказался — больно высоко. Тогда индус сам ловко взобрался на слона — в сущности, еще слоненка. Я взял его под уздцы, и мы двинулись.
Тут наш начальник, тоже индус, обернулся и крикнул с грозным весельем в голосе:
— А вы не забыли покормить моего слона?!
Я понял, что начальство шутит, — кто же станет кормить деревянного слона? Но все-таки, для порядка, надо бы что-нибудь дать ему пожевать, овса там какого-нибудь. Начальник наш был самодур. Я вспомнил, что однажды я распустил слух в коллективе, будто он выписал себе из Индии живого слона, чтобы тот по утрам доставлял его из корпоративного гаража прямо к рабочему столу. Видимо, он не забыл мне этой шутки.
Так шли мы, сами не зная куда, осторожно пробираясь со слоном узкими магазинными рядами, стараясь ничего не уронить с полок на пол.
А в самом конце путешествия глазам нашим предстало удивительное зрелище. Вековые ели стояли вдоль дороги, окрашенные во все оттенки желтого цвета, какими бывают осенью склоны Аппалачских гор. Я подумал, что увиденное заслуживает того, чтобы проснуться и предать айфону. Где же это видано, чтобы вечнозеленые ели одевались в багрец и золото? Вот это уже, в самом деле, полное самодурство со стороны нашего начальства.
Корпоративные шутки
Я жалуюсь, что руководители проекта (medical doctors and their associates) не прислушиваются к моим рекомендациям (как ведущего статистика, назначенного на этот проект). Мне отвечают: «Разумеется, в совершенном мире (in the perfect world) Dr. Брюс и его помощница Вирджиния сели бы с тобой и обсудили все вопросы, однако …». Я неожиданно заявляю: «В совершенном мире я бы никогда не оказался в одной комнате с Брюсом и Вирджинией». Это был своего рода приличный эквивалент «рядом срать не сяду».
***
В порядке team-building мы всей группой ходили белить (снаружи) частный дом какой-то малоимущей семьи. Наверное, это был самый неряшливый дом, который я когда-либо видел. Вероятно, его не белили уже лет 20. Все измучились и выпачкались как черти. Когда через год на собрании начали обсуждать очередной team-building, я спросил:
— Неужели мы опять пойдем белить этот дом?
***
Объясняю сотрудникам и сотрудницам за ланчем в нашей корпоративной столовой, почему не следует сюда ходить. Многие все еще воспринимают меня всерьез и чуть ли не записывают, особенно китайские коллеги. А причин не ходить всего три: 1) дорого, 2) невкусно, 3) повар плюет в кастрюлю с супом.
Шутки с начальством
У нас в компании произошла смена руководства. Всех вызвали в головную штаб-квартиру на общую встречу, как это у нас называют, — “face-to-face” (лицом к лицу). Обычно-то я работаю из дома, совсем в другом городе. Сел в самолет и прилетел. Новый начальник встретил нас прямо в аэропорту и отвел в зал ожидания, специально по этому поводу переоборудованный в комнату для корпоративных встреч. На стене — большая доска. Я сел на пол прямо у доски, чтобы было лучше видно.
Начальник встал рядом и ловко так мелками изобразил на доске корпоративно-оптимистическую картинку. Тройка лошадей с кучером — ясно, символизирует “team-work” (“team” по-английски и упряжка, и команда). Тройка скачет, а кучер — знай стегает лошадей и в хвост и в гриву. Я посмотрел одной лошадке в глаза и сразу узнал в ней себя. А в кучере — начальника. Говорю, — изобразите меня более реалистично: в виде дурака Емели, выезжающего на печи на корпоративную встречу. Это будет такой логотип для “home-based employee” (по-нашему, «удаленно работающего сотрудника»).
Поднялся смех, а меня решили наказать. Приковали на неделю цепью к полу за левую ногу, как раз возле доски с изображённой на ней тройкой (где я все это время и сидел). Дали в руки лэптоп и заперли — не шути с начальством.
Без цели
Есть люди, не имеющие в жизни целей. Ни крупных, ни мелких. Для них главное — чтобы все проходило гладко, без скандала.
Вспоминаю такой случай из служебной практики. Мы пригласили группу из трех человек провести двухдневный курс, уже не помню на какую тему. Я был их основной «контакт», то есть осуществлял интерфейс между ними и нами. По традиции, в начале курса всех записавшихся попросили ответить, с какими целями и ожиданиями они сюда явились. Цели и ожидания были самые разные. У иных слушателей — нереальные, а некоторые явно ошиблись дверью. Когда очередь дошла до меня, я сказал: мое единственное ожидание — чтобы все прошло гладко, без скандала.
Мотивация или манипуляция
Меня послали в корпоративный класс по обучению лидерству. Разбились на группы, каждому в группе досталось индивидуальное задание. Я взялся сделать пятиминутное сообщение про то, как правильно мотивировать сотрудников. Прокручивал в памяти все свои почти 10 лет в компании, мусоля карандаш.
И вдруг вспомнился Том Сойер, один из моих любимых детских героев. Наиболее запомнившийся — эпизод, с которого начинается повествование. Как тетушка заставила его в наказание за шалость покрасить забор — и он не только умудрился вовлечь в это дело детей, но еще и заработать. Чем не модель корпоративной мотивации?
Надо сказать, что американские читатели не особо жалуют Тома: «Прожженный циник, как, впрочем, и его создатель, Марк Твен», — сказал муж одной знакомой. Так родился мой слайд с отрицательным примером и заголовком “Motivation or manipulation?”. Сообщение имело успех. Многие узнавали в Томе себя. Да и меня тоже.
Корпоративная этика
Наш директор с энтузиазмом говорит о важности морального поощрения, особенно подкрепленного небольшим денежным вознаграждением. Скажем, объявишь человеку публичную благодарность плюс 2000 пойнтов за шиворот, а он за это две ночи спать не будет, произведя дополнительной стоимости на те же 2000, но уже долларов. А между тем 1 пойнт относится к доллару примерно как 1:100. Не чудо ли?
Я подумал — в самом деле, чудо. Не зря предки нашего директора выменивали у индейцев пушнину на бутылку виски.
Нет, прав был Карл Маркс, говоря, что его учение о прибавочной стоимости не отменяет банальной склонности предпринимателя к неэквивалентному обмену.
Перемена службы
Я решил поменять место работы. Первым делом купил новый костюм. Старый для этих целей не годился. Да и, строго говоря, был не костюмом, а довольно произвольным по цвету и раскрою набором из приобретённых по случаю брюк и пиджака.
Первое интервью прошло гладко. Меня отвели в светлую комнату рядом с кофейным аппаратом (и угрожающей надписью «только для соискателей»). Честно говоря, я не большой любитель кофе. Проку от него мало, только голова трещит. По очереди в комнату с полупрозрачными стенами заходили поговорить по душам мои будущие сотрудники. В основном их интересовало, сколько мне платят на нынешней работе. Я, чтобы сбить их с толку, нарочно называл каждому новую сумму, слегка завысив предыдущую. По блеску в глазах собеседников я чувствовал, что они мне завидуют. Один вопрос поставил меня в тупик:
— Приходилось ли Вам когда-либо действовать в обход правил?
— Молодой человек, — начал я, напустив важность, — известно ли Вам, что есть три типа людей? Один тип сначала тщательно изучает все существующие правила, а после действует в строгом соответствии с ними. Второй тип поступает аналогичным образом, только действует в обход правил. Третий тип правила заранее не изучает, а делает, что ему вздумается. Если при этом он нарушает правило — не беда, ему об этом скажут, и больше он его нарушать не станет. К тому же большинство правил не писаны. Пока не нарушишь, не узнаешь.
Я заметил, что молодой человек, китаец, тщательно за мной записывает. Записав, интересуется:
— А Вы, простите, к какому типу относитесь?
— Разумеется, к третьему.
— Хорошо, можете идти. Мы с Вами свяжемся.
А с интервью во второй компании вышла заминка. Во-первых, я обнаружил, что от волнения забыл надеть пиджак. А рукава рубашки подвернул, по обычаю моих бывших щеголеватых подлецов-коллег. Но это еще ничего. В конце концов, на мне был галстук, по-видимому, оставшийся с предыдущего интервью. А рукава можно было и спустить. Главное, я не был уверен, что нахожусь в правильном месте. Вроде бы договаривались, что за мной придут в фойе ровно в восемь часов утра. Я тут с 7:30 и никого еще не было. Уже без пяти минут восемь, нужно что-то предпринимать, нельзя так вот ждать сложа руки, даже с засученными рукавами.
Тут я обратил внимание на своего давнего приятеля, который уверенным шагом проходил через турникет. На самом деле он и организовал мне интервью. А сейчас идет широкоплечий гигант метровыми шагами и делает вид, будто не узнает. Я к нему: «Можно, я с тобой?» — «Пошли».
Я проскользнул за ним как тень, охранник меня и не заметил. Мы поднялись в кабинет. Поговорили о том о сём. Все-таки давно не виделись. Семья, дети. Я нервно посмотрел на часы. Пять минут девятого. А за мной еще не пришли. Странная организация. Я подумал, что, может быть, не следовало уходить из вестибюля, меня там наверняка ищут. А чего искать, вот он я.
Я поставил стакан на гладкую поверхность стола и сунул руку в карман брюк. Мобильник на месте, могли бы позвонить, если бы хотели. Я ведь указал телефон в заявлении на работу. И даже не один. Вот и второй телефон. Я вытащил и его из противоположного кармана. По нему тоже никто не звонил. Я потянулся к бутылке и разлил по второй. На часах было 10 минут девятого…
В кабинет постучали и вошли двое интервьюеров, мужчина с животиком и женщина с животом. Мой друг незаметно спрятал стаканы и выскользнул вместе с бутылкой. Это был довольно предательский ход с его стороны — оставить меня одного против двоих. Я спросил, почему их двое? В других компаниях меня допрашивали с глазу на глаз. Говорят, у нас такие правила. Более эффективно расходуется время. Ну и хоть какая-то защита от коррупции.
— Хорошо, я готов.
— Скажите, как вы переносите стрессовые ситуации? — спросил мужчина.
— Расскажите, что вы делали в самый неудачный день вашей жизни? — вторила ему коллега.
— То же, что и в прочие дни, выпивал по маленькой. Клянусь, более сильных средств я не применяю. А что у вас за организация такая? — вежливо поинтересовался я.
Интервьюеры нервно рассмеялись.
— Может быть, у Вас есть какие-нибудь вопросы к нам?
Я подумал, что должен как-то использовать с выгодой для себя то, что их двое. Все-таки нечестно, вдвоем на одного.
— Приятно наблюдать, как вы тут спелись. А можете вспомнить случай, когда проявили крайнее несогласие между собой по какому-либо вопросу? — вдруг спросил я.
— Это хороший вопрос, — сказал мужчина, — ну, до драки дело не доходило, но, если честно, иногда она выводит меня из себя. Хоть и нехорошо так говорить про коллегу, особенно на седьмом месяце беременности. Например, при расчете ресурсов для нового проекта наши оценки, как правило, расходятся.
— Это верно, у Стива обычно заниженная оценка. … Да и самооценка тоже…
Но мужчина не дал ей договорить и с размаху залепил пощечину. В ответ получил скоросшивателем по голове. В сантиметре от моей головы весело пролетел молоток. Я нырнул под стол, прошмыгнул между ног коллег и был таков.
Завтра я снова иду на интервью.
Работа из дома
Я перешел на новую работу. Перешел, но не переехал. То есть работаю удаленно. Работая из дома, постепенно дичаешь. Не с кем поругаться. Хочешь развеяться и заходишь в ближайший «Старбакс». Кажется, что они нарочно обслуживают тех, кто “drive thru”, а на меня (спешившегося посетителя) не обращают внимания. Я жалуюсь и получаю в награду купон.
В следующий раз я уже сам еду thru, размахивая купоном. Купон принимают, но обслуживают очень медленно. Теперь, как мне кажется из окна автомобиля, они уделяют слишком много внимания посетителям. Я опять жалуюсь. Они слушают с вежливыми лицами, а сами тайком плюют мне в кофе. Так уж мне кажется. Но я не унываю, рядом с нашим домом в радиусе мили находятся по крайней мере три «Старбакса». Расплодились, как ядовитые грибы. В следующий раз поеду туда. Но меня уже всюду узнают и косо смотрят. Вероятно, сзади на майке у меня начертан рукой старбаксовца еле заметный крестик — знак “the biggest jerk in the neighborhood” (самый большой говнюк в округе).
Удачное выступление
Как-то наша группа своими силами провела конференцию по статистике. Дело нешуточное. Нужно было улаживать массу мелких организационных вопросов. Меня, к примеру, посадили в будку вместе с группой технической поддержки. Оттуда я контролировал подачу слайдов. Докладчики должны были заблаговременно передать мне свои презентации на memory-stick, я их копировал в общий каталог на корпоративном драйве и следил, чтобы выступавшие могли их выудить без заминки. Некоторые докладчики не приехали, и я крутил слайды за них, они мне давали указания по телефону: вперед, назад.
И вот настал черед и мне докладывать. Когда я вышел из нашего темного закутка на свет божий и взошел на подиум, техперсонал (в основном молодые черные ребята) смотрел мне в спину с восторгом. А некоторые даже повизгивали от счастья. Впервые одному из них удалось проделать такую головокружительную карьеру — так сказать, подняться из грязи в князи. Я и сам чувствовал себя на вершине славы. Прекрасно выступил. Спустившись с подиума, некоторое время разгуливал гоголем, пытаясь поймать восторженные или хотя бы заинтересованные взгляды. Но никто не обращал на меня внимания. И вдруг я увидел, как прямо на меня идет крупная женщина — и не менее крупная начальница в одной уважаемой компании. Сомнений нет, она смотрит прямо в мои глаза, а не на рядом стоявшего, как это не раз уже случалось в подобных ситуациях. Все правильно, ведь тема моего доклада должна быть ей крайне интересна, как руководительнице методологической группы. Я первым протянул руку и представился. Она ответила крепким рукопожатием, выдававшим неподдельный интерес к моей персоне. За пожатием немедленно последовало: «Мне срочно в аэропорт. Можете отвезти?»
Мой друг Саид
В фармацевтической компании меня определили в отдел посткоммерциализации — обслуживать новый препарат для лечения шизофрении и маниакальной депрессии. Конкретно — планировать и анализировать клинические испытания в данной области. А сказать более конкретно, чем я занимался, не могу, не выдав корпоративную тайну.
Одно из первых моих служебных приятельств — Саид, по специальности врач-психиатр. Мне всю жизнь не хватало такого друга. Саид объяснил азы психических недомоганий. На одном конце спектра — болезни настроения, на другом — мышления. Русский человек, наверное, сказал бы: на одном — болезни души, на другом — ума.
Но Саид — человек нерусский. В младенчестве вывезен родителями из Пакистана, вырос в интеллигентной семье врачей. Хотя Саид с детских лет в Америке, однако есть в нем что-то чужеродное, какая-то нездешняя тоска в больших черных глазах. И манеры у него не американские. Не соблюдает личное пространство. Запросто взял меня за рукав и затащил в анклав (такую корпоративную комнатку со стеклянными стенами). Говорит, давай сделаем какой-нибудь интересный проект.
Саид — врач. Это значит, руками он ничего делать не умеет, разве что залечить больного до смерти. Но в компании больных нет. Лечить некого. Если кто не знает, врачи (лица со степенью MD, medical doctors) занимают основные руководящие посты в фармацевтических компаниях. Нужно что-то «выдавать на-гора» (deliverables), и вот гиперактивный Саид с утра до вечера гоняется по корпоративным закоулкам за исполнителями задуманных им проектов: статистиками, координаторами клинических испытаний, техническими писателями.
Одну писательницу он подкараулил у дамского туалета и не давал ей туда войти, покуда она не поклялась закончить до обеда написание abstract-а. По крайней мере, так она заявила в жалобе в отдел кадров (HR), да он и не отрицал.
Саид не склонен к тому, чтобы обсуждать проект более 10-15 минут, внимание его тут же переключается на что-то другое. Вот и сейчас он куда-то спешит. Моя реакция кажется ему слишком медленной. Я, как всегда, начинаю объяснять что-то мудреное из статистики, при этом жестикулируя. Саид тоже жестикулирует. Со стороны, через стекло, кажется, будто разговаривают два городских сумасшедших. Саид нервничает, посматривая на часы, и вдруг говорит, что если из-за меня он опоздает в gym (физкультурный зал), то «станет меня ненавидеть». Услышав слово “hate”, с необычайной легкостью сорвавшееся с его полных губ, я опешил. За семь лет в Америке я уже привык, что слово это — запретное, да и как ни крути, легкость, с которой он готов проявить ненависть к ближнему из-за такой мелочи, как опоздание в gym, меня позабавила. Я сразу проникся расположением к этому суетливому человеку. Говорю, не кажется ли тебе, Саид, что в корпорации нашей царит сплошное лицемерие? Мол, все тонет в фарисействе. Он сразу оживился, забыл даже про свой gym и говорит — ну конечно! Все кругом — сплошные лицемеры. Мы разговорились и вскоре подружились.
Правда, Саид иногда забывал о нашей дружбе и жаловался моему непосредственному начальнику, если я задерживал анализ для очередного постера. Но потом каялся и писал начальнику, что я — герой труда и достоин высшей награды.
Постеры готовились для психиатрических конференций и развешивались там, как простыни, на стендах. Они распечатывались как цельные плакаты на огромном корпоративном принтере, сворачивались в тонкую трубку и помещались в непроницаемые черные футляры.
За день до конференции тех, у кого были заготовлены постеры, можно было определить по торчащим из кьюбиклов верхушкам футляров, напоминавшим пулеметные дула. Это соответствовало их боевому назначению — опровергнуть поклепы, возводимые на наши лекарства бессовестными конкурентами, и доказать, в свою очередь, что их препараты страдают от «разочаровывающей эффективности» (читай, неэффективности) и вдобавок имеют сомнительную безопасность для пациентов.
Через некоторое время меня тоже стали посылать на конференции.
Иногда мы ездили вместе с Саидом, было весело. Нашими излюбленными точками были ежегодный симпозиум специалистов по neurocognition (Вашингтон), к которому ни Саид, ни я не имели ни малейшего отношения, и конференция по новым методам анализа результатов психиатрических исследований в одном чудном местечке во Флориде (Бока-Ратон).
Помню, как впервые полетел во Флориду. Я был одним из последних пассажиров, чуть не опоздал. Взойдя на борт и стоя с постером наперевес в устье забитого пассажирами салона, я опешил: показалось, будто я в переполненном госпитале для ветеранов. Понятно, Флорида — официальная столица пенсионеров США. Пробираясь по узкому проходу и тыча дулом футляра в морщинистые лица, я ловил на себе доброжелательные улыбки и впервые за много лет почувствовал себя ребёнком.
— На рыбалку? — кивнув в сторону футляра, спросил мой сосед — веселый горбоносый старичок в шортах, с венозными конечностями.
Во Флориде как местные, так и приезжие отказывались воспринимать жизнь как борьбу за выживание сильнейшего. Атмосфера всеобщей расслабленности. Тем не менее конференция шла своим ходом, хотя я редко там появлялся, проводя большую часть дня на пляже.
Во время презентации мы спорили с Саидом, стоя у нашего постера, иногда отвлекаясь, чтобы ответить на вопросы разгуливающих с аперитивами и закусками участников. После сами выпивали на разных званых и незваных приемах, организованных богатыми фармацевтическими компаниями, и опять спорили. Кругом было море еды и горячительных напитков. Мне казалось, что многие проблемы страдающих депрессией и манией преследования можно было бы легко решить, запустив их на полчаса сюда и дав возможность досыта поесть-попить.
Наша компания от других не отставала. Однажды вечером в поисках пищи мы забрели на прием, даваемый родной организацией, судя по знакомому лого на стенде у двери в ресторанный зал. Ни на кого не обращая внимания, как обычно переругиваясь, мы схватили самую большую тарелку и стали накладывать на нее вповалку из разных судков. Не придерживаясь ни мусульманских, ни иудейских заповедей, мы смело объединяли рыбу, птицу и парнокопытных на одном блюде. Быстро перемещаясь с набитыми ртами от одного стола с разложенными яствами к другому, на ходу хватая еду с тарелок — своей и общих, мы с Саидом вдруг наткнулись на виновников торжества. Оказывается, мы попали на свадьбу, а корпоративный прием был в соседнем зале.
Я подумал, что свадьба — идеальное место для незваных гостей: жених будет думать, что мы со стороны невесты, а невеста — что со стороны жениха. Нам же думать ни к чему. С достоинством мы удалились — понятно, прихватив блюдо.
Во время постер-сессии Саид увлечённо отвечал на вопросы первые 15 минут, потом волна возбуждения спадала, и он начинал зевать, а иногда на некоторое время оставлял меня одного защищать у постера интересы компании.
Когда часы били пять раз, что означало конец постер-сессии, Саид снова оживал и вдруг лихорадочно, почти варварским движением поросших черным волосом рук, сдергивал постер со стенда, не дождавшись даже, пока люди разойдутся, — мол, show окончено.
Кто-то из любопытствующих еще продолжает по инерции тыкать пальчиком в пустое место на стенде, где несколько секунд назад висел график, а Саид уже комкает бумагу, превращая постер в бесформенную массу, швыряет его на землю и топчет кроссовками 50-го размера под изумлённые взгляды ученой толпы. Это он называл соблюдением правил конфиденциальности — дескать, бросать в урну постеры нельзя, а «шредерами» конференция не располагала, поэтому приходилось прибегать к радикальным методам ликвидации. Я ему посоветовал обливать их прилюдно бензином из канистры и поджигать. Идея ему понравилось. Ему вообще нравились мои идеи и шутки, что способствовало нашей дружбе.
Разговоры наши с Саидом касались самых разнообразных тем, располагавшихся на довольно широком интеллектуальном пространстве, отделяющем статистику от психиатрии. Понятно, обсуждали мы и корпоративное житие. Как-то в разговоре я уточнил мою первоначальную характеристику большинства наших коллег как лицемеров и предложил такую рабочую классификацию встречающихся типов:
— лицемеры (hypocrites),
— верующие (believers),
— циники (cynics).
Саиду это страшно понравилось, и он спросил, к какому разряду его самого можно отнести. Я дипломатично ответил, что он гармонично соединяет в себе все три типа, примерно в равной пропорции. Подумав немного, он согласился.
При первой же возможности Саид рассказал про мою классификацию психиатров на очередном слете медицинских советников (advisory board). Туда приглашались наиболее влиятельные психиатры страны для выработки маркетинговых стратегий продвижения наших лекарств среди рядовых лекарей и, в конечном итоге, пациентов. Влиятельные психиатры завлекались гонорарами, изысканными блюдами и, не в последнюю очередь, экзотическими местами проведения встреч.
Меня на эти таинства никогда не приглашали, а поскольку конференции через некоторое время мне наскучили, очень хотелось посмотреть, что же такое происходит за закрытыми вратами advisory boards.
Саид сказал, что все устроит и скажет маркетологам, которые контролировали процесс, чтобы меня включили в следующий advisory. Он как раз был запланирован в фантастически красивом месте, Half-Moon Bay, на берегу калифорнийского залива, близ Сан-Франциско.
— Они, конечно, наглые суки, эти маркетологи, я с ними вечно ругаюсь на совещаниях. Не бойся, если будут вставлять палки в колеса, я с ними мигом расправлюсь.
Я выразил сомнение в успехе нашего предприятия, поскольку хорошо знал этот народ. Как раз незадолго до этого я придумал простой метод предсказания прироста веса пациентов за год лечения на основании того, насколько они поправились в первые две недели. Модель была нехитрая, но предводительница маркетологов, Джейн, сказала мне, раздувая гигантские пузыри из жвачки и аппетитно взрывая их прямо мне в лицо, что эти мои анализы — «поверх её головы» (over my head), что в переводе означает: «превышают её текущие умственные возможности». Джейн была классической bitch, знала это и этим гордилась.
Чтобы продемонстрировать свое всемогущество, Саид дал мне телефон и код совещания, но предупредил, чтобы я сам ничего не говорил, а только слушал, потому что формально я не был в числе приглашенных (ни на advisory, ни на само совещание).
Я, конечно, позвонил и на всякий случай поставил телефон на заглушку (mute).
Началось обсуждение повестки встречи advisor-ов. Спросили мнение Саида. Тот что-то говорил раздраженно, даже употребив необычное в корпоративном обиходе словечко “shit”, я не вникал в детали и занимался своим делом, пока не услышал свое имя.
— Я предлагаю взять Илью, чтобы он там рассказал про свои анализы.
Это предложение не встретило энтузиазма. «Он еще не готов» — сказала, судя по голосу, сука-Джейн, намекая, что если она сама не понимает, что я делаю, то адвайзеры и подавно не поймут. Это было довольно смелое заявление. Все-таки advisors — люди образованные, врачи-психиатры, Джейн им не чета.
Тут меня оставили в покое и вернулись к обсуждению повестки. Координатор спрашивает, есть ли еще предложения. Опять голос Саида:
— Да, есть, я предлагаю, чтобы Илья поехал вместе с нами и показал свои анализы. Мне кажется, они довольно интересны.
— Я же говорю, что он еще не готов докладывать на advisory board.
Поговорили еще минут десять, дело шло к концу совещания. Есть ли заключительные предложения? Опять слышу голос Саида:
— Может Илья поехать с нами и показать анализы?
— Нет, не может.
— Почему?
— Потому что он еще не готов!
И тут я не выдержал, снял заглушку и громким голосом заявил:
— Я думаю, я уже готов!
Саид потом говорил, что это было как неожиданное появление русского резидента из шкафа в фильмах периода холодной войны. И он со смехом и, надо сказать, большим искусством сымитировал русский акцент:
— Ай синк, ай ээм рээээди!
Хотя Саиду было, в общем, не до смеха. Маркетологи пожаловались руководству. Кончилось тем, что самого Саида вычеркнули из списков на advisory board, а меня … взяли! Так захотелось директору, которому пожаловались. Он меня за что-то ценил, почти наравне с русским поэтом Лермонтофф (как-то обсуждали с ним «Героя нашего времени»). Попросил только, чтобы я ограничил свое выступление пятью минутами, чтобы не грузить людей статистикой. Я сказал — хорошо, десять. Сошлись на семи.
После скандала с маркетинговой группой Саид временно отошел от изготовления постеров и переключился на статьи. Мол, постеры — это текучка, фигня. Нужно думать о вечном. Мы решили написать какую-нибудь статью. Саид собрал группу работников и работниц разного профиля в кабинете. Координатор спрашивает у Саида, есть ли у него какие-нибудь идеи о статье. Тот немедленно отвечает:
— Разумеется есть, я буду первый автор!
Порядок авторства — это один из деликатных вопросов корпоративной этики, в котором Саид действовал напролом, орудуя топором, — как, впрочем, и во многом другом. Вообще, он умудрялся проникать почти во все статьи, которые мне попадались; понятно, не везде ему удавалось быть первым автором. По этому поводу я даже высказал остроумное предположение, требующее, правда, небольшого разъяснения. В нашей корпорации на все случаи жизни имелись документы-шаблоны, таков стиль работы зарегулированной (читай, задроченной) фармацевтической индустрии. Например, есть шаблон протокола клинического испытания. В шаблоне помещается некоторый обязательный текст общего плана (обычным черным шрифтом), а также рекомендации и примеры из других протоколов (красным шрифтом). «Красный» текст служит лишь для ориентации, потом его надо удалить и заменить на текст, отвечающий содержанию данного документа. Моя (несколько тяжеловесная для непосвященного) шутка заключалось в том, что, дескать, в нашей компании имеется и шаблон для написания научных статей. Там в качестве примера приводится список авторов, и в их число хитрым образом попал и Саид как «примерный автор». Но имя его оказалось (по-видимому, не без его вмешательства) набрано не красным, а обычным черным шрифтом, и авторы каждого нового манускрипта, копируя корпоративный шаблон, как правило, забывают удалить его имя. Таким образом Саид и проник как вирус во все публикации нашего отдела.
Главное, говорил Саид, подобрать хорошего технического писателя или писательницу (sci-com associate). Больше всего он любил Джонну и требовал, чтобы нам её давали на все проекты. Как-то за корпоративным ланчем я, желая, по нашему русскому обычаю, перевести разговор на культурную тему, спросил его:
— Саид, кто твой любимый писатель?
— Джонна, — немедленно ответил Саид.
Иногда Саид, подстегиваемый нетерпением получить от меня какой-нибудь особенно лакомый результат, являлся ко мне в кьюбикл, царственным жестом сгонял с насиженного кресла, усаживался и просил показать программу, в которой я делал расчеты. У него всегда чесались руки что-нибудь сделать самому. Я указывал на программу в текстовом редакторе. Он помечал случайный кусок кода, с находчивостью сумасшедшего вдруг находил нужную иконку, изображавшую бегущего человечка, и тыкал в нее мышью. Компьютер урчал, в лог сыпались строчки выполняемого кода. Саид торжествовал, но с первыми ядовито- красными сообщениями об ошибках сразу терял энтузиазм и исчезал так же неожиданно, как появлялся.
Иногда он приезжал к нам с семьей — две девочки-близняшки и мальчик, тогда совсем маленький, с большой кудрявой головой. Я его называл «Пушкин», а Саид и мальчик улыбались, повторяя за мной «Пускин». Саид привозил вино, как правило, он не покупал дороже 10 долларов за бутылку, его бережливость была одним из возведенных в ритуал принципов.
Я обычно жарил на гриле шашлык из баранины. С бараниной у Саида была проблема, медицинская природа которой оставалась для всех загадкой. Проглотив кусок мяса, он вдруг чувствовал недомогание, губы его большого рта искривлялись в сладкую улыбку, но я уже знал природу этой усмешки и видел страдание, явившееся её причиной. Я срывался и мигом отворял дверь, ведущую во двор. Саид, не теряя достоинства, царственно поднимался из-за стола и шел на двор блевать. Ритуал этот повторялся почти с каждым его приездом.
Я знал, что Саид долго не продержится в компании, его кипучая натура не могла смириться ни с неизменной рутиной, ни с едва ли отслеживающим инфляцию окладом, ни с постоянно сменявшимися начальниками. Начальников своих он распугивал.
Однажды мы с ним решили выбраться прочь из компании, на ланч. Сели в его машину, он говорит: погоди, я оставлю сообщение начальнице. Я слушал, открыв рот. Стороннему наблюдателю невозможно было бы заключить из его сообщения, что оно исходило от подчиненного — начальнику, а не наоборот. “What I want you to do for me”, бодро начал Саид с фразы, с которой, бывало, властолюбивый начальник-перс во Всемирном банке обращался ко мне («вот что я хочу, чтобы ты для меня сделал», или «сделай-ка для меня, братец, то-то»).
Несколько раз Саид делал обманные движения, как будто собирался уходить, надеясь на резкое повышение оклада. Но повышение не происходило. Тогда он ушел на самом деле. В компанию с труднопроизносимым для меня названием Wyeth. Потом её, кажется, поглотила какая-то более прожорливая акула фармацевтики.
Я был опечален и спросил Саида, неужели он уходит от нас из-за того лишь, что ему предложили более высокую зарплату. Он даже обиделся на меня:
— Ты что, с ума сошел? Конечно нет! Они ведь мне еще и опции предложили! И стоки.
На уход Саида я написал такое довольно корявое, но рисующее достоверный портрет нашего героя, стихотворение:
Saeed is gone, he went to Wyeth
All our virtual community cryeth!
With us he drank, with us he ate
Demonstrating behaviors most inappropriate
Now all our values and options lost
In the state of acute mania
He is approaching the state of Pennsylvania
Nobody gives shit nor dime
He did not believe in our teamwork paradigm
People without integrity and values, beware
Our hands will reach you everywhere!
Саид с удовольствием декламировал куплет, имитируя русский акцент (иииииииин-апропри-эйт).
С тех пор Саид успел переменить еще три работы. Мы изредка обмениваемся сообщениями, полными издевательских шуток и псевдокультурологических откровений. Он — один из немногих, кто продолжает слать нам семейные фото на Рождество. Понятно, этим занимается не он, а жена. Саид сейчас уже совсем большой начальник в одной солидной компании.
