В эпоху кратких возвращений
Изгнанья в собственном дому,
В года свиданий и свершений,
Без чернозёмных отношений,
Я всё же кланялся Ему.
«ВСЁ УМЕЩАЕТСЯ В ДВЕ ЭРЫ…»
***
Измена с верностью меня волнуют столь же,
Сколь пережитки времени. Разврат —
Есть предпочтенье меньшего пред большим,
А в большем — катастрофа и стандарт.
Он — лишь одной энергии понятие.
Но не всегда ты знаешь наперёд.
И потому ты только просишь дать её.
Любовь с расчётом буйствует, не ждёт.
Но нету чище страсти и недуга, —
Особенно до встречи, где живу, —
Чем восхищенье «нищенкой-подругой»,
Чем если ты вступился за вдову.
И нету в мире большего разврата,
Чем в ожиданье тело преломить, —
Без отраженья или «брат за брата», —
С земными полноценными людьми.
***
СТИХИ НА ФИЛЬМЫ
С.М. ЭЙЗЕНШТЕЙНА И С.С. ПРОКОФЬЕВА
Самозванство своих чародеев
Там, «у самых Арбатских ворот»,
Александр Иваныч Сергеев
Алексею Михалычу шлёт!
Он и сам распознать не умеет,
И «к себе переводчика ждёт».
Вероятно, что это — призвание —
Откровения старых засад.
Если так, подчиняясь заданию,
Четвертованные адреса
«Соберутся, сойдутся когда-нибудь»,
Словно линии на полюсах.
Ну, а может, я тоже сумею —
То, чего десьтилетьями жду —
Чёрно-белым письмом овладею,
В гости к маме и папе зайду.
Потому что они — неизменные,
Вечно те же, такие же, вы.
Мы отыщем ушедшего гения
Там, на улицах древней Москвы.
И нашли же, и пляски, и скоки,
Перед Богом попарно ходя.
Больше сердцу не высказать строки
Доказательств Его бытия.
***
Кто, не из ангельского чина
Найти бы смог души причину,
И даже просто красоты,
В ответ её не получая,
И Сам её не причащая?
Тогда с какой бы стати ты?
Просить у вечного причала
Добра «неведомо кому»?
«…Прощай! Да Он и так прощает».
И я перчатку подниму.
Коснётся ли искусство близких,
Когда остро веретено,
Молитв врождённых, самых близких,
Уже прочитанных давно.
И лишь одна мольба о встрече, —
Всех четырёх её цена, —
Ему сочувствует и лечит,
Пока она запрещена.
***
В эпоху кратких возвращений
Изгнанья в собственном дому,
В года свиданий и свершений,
Без чернозёмных отношений,
Я всё же кланялся Ему.
Но плюс на минус продолженье,
Когда ты женишься на той,
Рождает бегство отторженья
И пережитый Дух Святой.
И этой плоти обрезанье
С высвобожденьем наверху
И есть духовное дыханье,
Что превращается в строку.
И Рай земной, и пререканье —
Любая мысль годится для
Рожденья вновь и упованья:
Весь мир, глоток и неила[1].
***
На войне, словно мира на страже,
Подарив вдохновенье себе,
Он влюблён и свободен был, даже
Предвещая победу, в себе,
Принимая решенье по слуху,
Не боясь ни Отца, ни Сынка.
Ну, а страх — лишь отсутствие Духа,
Античувство и антистрока.
Это — то, чего нет, это — голод.
Только вот, многократно на дню,
Твой невидимый бог-алкоголик
Убивает его на корню.
Словно смерть симфонической сказкою
В третьей фразе родства и тоски
Про безвластье поёт океанское
Доказательством первой руки.
Отрицательное напряжение, —
Я тобой уже был причащён.
Есть одно у него продолжение, —
Жду чего, и жалею о чём:
Чтобы мне сочинять Самому Ему,
«Как в наполненный музыкой дом»,
На Его языке или уровне,
Самому для Него и о Нём.
***
На планете, не знающей ночи…
Ну, а может, ему всё равно, —
Человек — словно мыслящий очерк.
И другого ему не дано.
Мы могли быть навеки так созданы,
Чтоб в молчании не огрубев,
Не нуждаться ни в пище, ни в воздухе,
Или в мире подобных себе.
Это тоже от Бога заложено:
Мы могли быть, как ныне, любя,
Быть бесполыми, иль скотоложцами.
Их ведь тоже рождает Земля.
Наша память и хуже, и меньше.
Я хочу, через будущий стих,
Помнить тысячи бывших пришельцев,
Ожидать миллионы других.
Злой ли дух, хромосома, молекула —
Как опишешь причину потерь?
А соблазнов в том мире бы не было.
Нету их и в пришедшем теперь.
Без фамилий, и имени Жени.
На одном языке. И скажу,
Что могло бы не быть отражений,
По которым я в мире пишу.
Я готов быть туда переброшен
Воскрешённым, бессмертным, любым.
Существующее не проще,
Не привычнее даже таким.
Но её, если каждые — гении,
Там посеяно быть не могло.
Даже зная об этом лишении,
Как и Ты, я бы принял его.
И тогда бы мы, каждый по очереди,
Сочиняли Друг другу ответ.
Но не через священства пророческие.
А в сознании силы, на смерть.
Пред Тобой все фантазии немы.
Пусть стекает мгновения муть.
Неизменным останется время;
Наши встречи и творческий путь.
***
Мольба изложена быть может,
Но лишь в стихах, при чём Его же.
Ведь мы не пишем о себе.
И будет дважды интересен
Из чьей-то книги или пьесы
Ответ, написанный себе.
И не бывая в мире тонком,
Я сочиняю людям только.
Хватило бы на целый день!
И каждый раз кручу в бреду я
Одну ночную увертюру.
Надолго бы хватило вен.
Как если бы я был художник, —
Писать не мог бы то, что должен,
Без перерывов на постель.
Не самый выигрышный метод,
Но самый чистый, нежный трепет
Без плоти бы не восскорбел.
Всё умещается в две эры
С тех пор, как в мир явился первый, —
Там, в восемьсот сороковом.
Его креститель был могучий,
(Но без имён, на всякий случай),
Он называл его Христом.
И, несмотря на величины,
Креститель и Христос — мужчины, —
Он раньше видел во плоти.
Но вот уже Татьяна плачет,
Поёт Онегин. Не иначе,
Он сочинил его на сдачу,
Чтоб к плану «Бета» перейти.
***
«Я скажу это начерно, шёпотом,
Потому что ещё не пора…»
О.Э. Мандельштам
Идея не для передачи,
И даже не через стихи.
И так как он не мог иначе,
Он снова мир перекрестил.
И те, кто начал жизнь с предлога, —
И заблуждаясь, и горя,
Они цитировали Бога.
А не себя от фонаря.
Но если я пишу в сознании,
Хоть вижу мир наоборот,
Я просто сочиняю заново.
Тогда выходит: я — пророк.
***
Мы все заранее в изгнаньи,
Раз мир такой, какой он есть.
Но притяжением ментальным
Он отрабатывает месть.
И отражением начальным
Он так, или иначе, здесь.
Куда поскачешь? Убиваться?
Вооружиться смертью, но
Ты можешь сотни раз поклясться:
«Я ухожу от вас в кино».
В огонь, в сознание, в лекарство…
«Везде поспеть не мудрено».
Что не хватает? Силы, денег,
Неплатонической жены?
Звонок — и «тысячи лишений,
Присущих телу» решены.
Не чтоб оно похолодело,
А чтоб удовлетворены.
Но ты — энергии заложник,
И ты принадлежишь любым
Случайным людям в мире тоже,
Как бы не относился к ним.
Любовь такая даже строже,
Когда направлена к другим.
Тогда она бы убивала,
Кого с собою привела.
Нет, «не любовь, такая малость»,
В забвении добра и зла.
И даже тайна б рассказалась,
И никому не помогла.
И вот: и тех, кого ласкают
Раскаты грома наших бед, —
Не дести, действия спасают.
Кто близок небу, дай ответ.
Оно их выходом прощает,
Но им на свете входа нет.
И лишь Господь, и Дух Господень, —
Но не видением в строку, —
Он замещает нам в работе
И человека, и тоску,
Своим физическом приходом.
«Я буду Богом — вы народом».
О, я за сутки дорасту!
И коль остерегаться блуден,
При звуке смеха, свете дня,
То истинно свободны будем.
Но что зависит от меня?
Мы оба души наши губим,
Не передав, и не приняв.
Примечание
[1] неила — «запирание» (ивр.), последняя молитва Судного Дня
