СЕМЬ ИСКУССТВ

Национальность отца Софки аукнулась мне, когда я дома объявил, что собираюсь на ней жениться. Как и ожидалось, отец спокойно воспринял это известие — даже изобразил подобие энтузиазма, видимо, памятуя о своих тяготах в такой же ситуации. Мать сильно напряглась и хотя старалась внешне никак этого не проявлять, было видно, что она не в восторге от моего выбора. Я её не осуждаю: всё-таки она из простой семьи, а бытовой антисемитизм глубоко укоренился в сознании русских людей.

[Дебют] Дмитрий Зятьев

ИНЕССА

Глава из новой книги^*

Необходимое предисловие

Нам кажется, что всё, что происходит с нами — уникально и неповторимо. Но вот только вечны категории добра и зла, любви и ненависти, дружбы и предательства, верности и измены, и тем, кто жили много лет назад, приходилось делать такой же нелёгкий выбор, как нам сейчас.

Заглянуть в прошлое, чтобы лучше себя понять, — всё равно как посмотреться в зеркало. Я достаю семейный альбом и изучаю фотографии родителей, родственников. Вот бабушка — волевой подбородок, тяжеловатый взгляд, залёгшая между бровей напряжённая морщинка… Ага, начинаю что-то понимать о себе. Фотография молодого отца, ещё до моего рождения. Открытый взгляд, «голливудская улыбка» с ровным рядом зубов напоказ — это и сейчас не очень принято, а уж семьдесят лет назад… На лице несмываемая печать интеллигентности. Помню, мальчишкой тянулся к нему, с ним было очень интересно, он многое знал и охотно всем делился со мной. Потом наступил подростковый возраст, пришла пора самоутверждения, хотелось быть сильным; по неопытности и «юношескому слабоумию» воспринимал интеллигентность отца как слабость. Произошло неизбежное охлаждение в отношениях, которое, как я сейчас понимаю, отец сильно переживал. Но вот смотрю на папину старую фотографию и в чём-то узнаю себя, хотя сам давно не юноша. Кто-то из моих друзей дал совет: «Чаще улыбайся, улыбка — твоё сильное оружие».

Всё это касается не только отдельных людей, но и целых стран. Каждая развивается по своей колее, проложенной историей, традициями, культурой. Но вот приходит прозрение, что колея — путь в никуда, но свернуть с неё не так просто, велика инерция движения. Нужны воля и решимость сильных личностей, чтобы нарушить эту инерцию и выйти на новую и не всегда правильную траекторию. Часто реформаторов ждёт незавидная судьба — проклятия современников, и только потомки смогут правильно оценить их вклад. Взгляд в прошлое необходим, чтобы понять, что и как менять, и не повторять прежних ошибок. Дураки учатся на своих ошибках, умные — на чужих.

Глава 75. Чердак ненужных вещей

Суббота утро. Я сижу на даче. За окном, не переставая, льёт нудный дождь. Совсем не та погода, на которую рассчитывал, собираясь сюда накануне. Когда приехал на дачу вчера вечером, ещё светило солнце, правда, заходило в перистые облака, пробиваясь сквозь них тревожными оранжевыми отблесками. По всему моему походному опыту это предвещало перемену погоды на пасмурную. Ну вот, доверился в очередной раз Гидрометеоцентру, будь он трижды неладен! Им ничего не стоит соврать на голубом глазу. Впрочем, всё равно бы уехал, даже если бы знал, что с прогнозом погоды опять обманут. В начале недели поругались с Софкой, как всегда, из-за ерунды. Вот уже несколько дней не разговариваем, что не добавляет теплоты нашим отношениям. У нас это периодически случается — слишком разные характеры и темпераменты; как-то раз играли в молчанку больше двух недель. Потом миримся, и всегда за этим следуют «бурные объятия». А тут с глаз долой! Тем более, что рано или поздно на дачу всё равно надо ехать. Конец сентября, пора готовить её к долгой подмосковной зиме.

С этой дачей вот какая история. Софкины родители купили её в начале семидесятых, ещё в «до-мою эру» — в шутку это время я называю «эпохой доисторического материализма». У Софкиного отца наступил очередной кризис на работе, и в преддверии пятидесятилетия он заговорил о пенсии — военным со стажем разрешали уходить на заслуженный отдых раньше, чем нам, грешным. Родители моей супруги люди очень даже интересные. Отец пережил в Ленинграде самую тяжёлую блокадную зиму, окончил медицинское училище и, как только позволил возраст, ушёл добровольцем на фронт. Работал хирургом в медсанбате, прошёл всю войну до последнего дня без единого ранения, не считая ссадин и царапин. В медсанбате повстречал Софкину мать — она была медсестрой и тоже пошла на войну добровольцем. Представляла собой типаж русской красавицы: уж какие там мужики кружили вокруг неё орлами! А она выбрала этого молчаливого, смурного еврея. Правда, высокого и стройного, но, на первый взгляд, ничем не примечательного. Любовь-морковь!

По окончании войны победителям не возбранялось прихватить кое-что из трофейного немецкого барахла. Отдельные красные командиры, не стесняясь, вывозили вагонами. Но мои будущие «родственники в законе» проявили завидную скромность: Софкина мать привезла из Германии простенькое платьице в горошек, в котором пошла расписываться в ЗАГС (ну не в гимнастёрке же!), а отец — швейцарский перочинный складной нож и бритвенный набор, которым пользовался до последних дней жизни. Мой тесть любил добротные вещи — щетина из помазка до сих пор не вылезла! Валяется вместе с ножиком где-то здесь на даче, надо будет поискать. И детей они сделали добротных — моя длинноногая Софка пошла породой в мать и до сих пор притягивает взгляды мужчин возраста пятьдесят и старше. Братец её в молодости тоже был красавцем и мог бы стать записным плейбоем, если бы не был так ленив. Мы с ним хорошо ладим, за исключением тех случаев, когда спорим о политике. Он всегда инициатор этих споров, заводится в пол-оборота, быстро теряет контроль и переходит на истеричный крик. Впрочем, так же быстро остывает, и мы с ним миримся и выпиваем по рюмашке за дружбу. С возрастом его красота безвозвратно ушла, и сейчас он больше похож на старого еврея из картинок книги Шолом-Алейхема.

Национальность отца Софки аукнулась мне, когда я дома объявил, что собираюсь на ней жениться. Как и ожидалось, отец спокойно воспринял это известие — даже изобразил подобие энтузиазма, видимо, памятуя о своих тяготах в такой же ситуации. Мать сильно напряглась и хотя старалась внешне никак этого не проявлять, было видно, что она не в восторге от моего выбора. Я её не осуждаю: всё-таки она из простой семьи, а бытовой антисемитизм глубоко укоренился в сознании русских людей. Хотя, зная маму, могу предположить, что её реакция была бы похожей в случае девяти из десяти моих избранниц. Ну, может быть, за исключением дочки её лучшей подруги Ирины Анатольевны. Надо отдать Софке должное: она сумела неплохо подстроиться под свекровь, при этом нисколько не жертвуя своей самобытностью; начиная с какого-то момента и до самой маминой смерти между ними были дивные отношения. Иногда мать мне выговаривала: «Ну вот что ты приехал? Лучше бы Софью прислал! Мы бы с ней на ужин селёдочки покушали и чаем запили». Хотя точно знаю, что жена ненавидит есть вечером солёное — говорит, что во сне опухает и утром не может без слёз смотреть на себя в зеркало.

Дача представляет собой двухэтажный домик, сколоченный из щитового материала — типичная загородная постройка времён развитого социализма. Участок до сих пор является частью кооператива какого-то московского завода, которому в начале тридцатых годов дали эту территорию под освоение. Вокруг ни речки, ни леса, только натыканы без всякой системы скворечники на шести сотках. Единственное достоинство дачи — местоположение, всего в сорока километрах от Москвы. Софкин отец переселился сюда вскоре после того, как вышел на пенсию. В тот момент я уже официально породнился с их семьёй и стал свидетелем того, как происходило это историческое событие. При выходе на пенсию мой тесть категорически отказался от каких-либо чествований в госпитале, куда он пришёл вскоре после окончания войны и где проработал почти половину жизни — только забрал положенное ему выходное пособие. Дома за ужином молча опрокинул гранёные пятьдесят грамм водки, чего я раньше никогда за ним не замечал — спиртного он почти не пил, как-то странно крякнул и сказал: «Ну вот теперь пусть зав отделением вместе со своими подхалимами лечит сам, как считает правильным». Недолго после этого тесть делил время между жизнью на даче и преподаванием в каком-то медицинском техникуме, пока, наконец, последнее ему не надоело, и он уже окончательно переселился за город.

По большому счету, кроме него, эта дача не была нужна никому из членов семьи. С самого начала Софья отвергала её категорически и довольно агрессивно, из-за чего у них с отцом происходили частые стычки. В этой ситуации мне приходилось брать на себя роль громоотвода. Чтобы как-то сгладить ситуацию и избежать серьёзных конфликтов в семье, я стал наведываться на дачу и как мог помогал тестю по хозяйству, чем заслужил расположение этого немногословного и угрюмого мужчины. Несколько раз я оставался там ночевать, и тесть раскрылся мне с абсолютно новой и неожиданной стороны. По окончании трудов праведных мы любили допоздна засиживаться в недавно выстроенной им самим летней кухне, граничащей с хозблоком, и вести неспешные беседы на разные темы. Тесть оказался заядлым чаёвником и за вечер выпивал несколько чашек чая. Горячий чай он выливал из почти полулитровой чашки в большое блюдце и затем, надувая щеки, потешно дул, чтобы чай быстрее остыл. Никогда не клал в чашку сахар; вместо этого аккуратно откусывал щипчиками маленькие кусочки от большой сахарной головы, которая хранилась в шкафу, завёрнутая в кусок белой материи. Держа двумя ладонями, он аккуратно поднимал блюдце с чаем, подносил ко рту, после чего громко, со смаком отхлёбывал. Всё это составляло какой-то необычный ритуал — нигде и никогда, ни до и ни после, я не видел, чтобы кто-то ещё так пил чай. Может быть, только русские купцы до революции, но откуда у моего еврейского тестя могли взяться купеческие замашки? Почти всю его родню, включая мать и отца, расстреляли в первые недели войны в Минске, быстро оставленном нашей суматошно отступавшей армией. Тесть скоро узнал об этом и проникся к немцам чувством лютой ненависти. Попав на фронт, стал рваться на передовую, чтобы лично отомстить фашистским гадам. Один бывалый фронтовик доходчиво объяснил ему, что таким образом он никому и никогда не отомстит, только сам погибнет не за понюх табаку. Надо быть там, где ты нужнее всего и где ты приносишь наибольшую пользу. Последовав умному совету, тесть больше не рвался на передовую и вплоть до самого конца войны трудился в медсанбате. Скольких бойцов он там починил? Наверное, счёт шёл на сотни. Впрочем, ненависть к немцам как к нации он сохранил до своих последних дней. Мои разговоры о том, что за преступления несёт ответственность не вся нация, а её правящая верхушка, то есть фашисты, он прерывал в самом зародыше, говоря, что я ничего в этом не понимаю.

На первый взгляд, всем в семье заправляла тёща. Её живая мысль постоянно рождала смелые планы, которые она выносила на семейные обсуждения. Главным тёщиным оппонентом выступала Софка, иногда брат нехотя принимал одну из сторон. Тесть в основном отмалчивался и не участвовал в обсуждениях. Но если всё-таки открывал рот и начинал говорить, все сразу замолкали, и его решения безоговорочно принимались всеми членами семьи — настолько был высок его авторитет у домашних.

На даче тесть развёл образцовое хозяйство. На участке посадил несколько плодоносящих фруктовых деревьев, и на его огороде постоянно что-то созревало. Даже развёл кроликов и кур — чтобы всегда были свежие яички для внучат! Куры находили какие-то лазейки в заборе и норовили забраться на соседский участок. «Константиныч! — доносилось с той стороны забора, хотя вообще-то тесть был Зиновий Калманович. — Забери свою грёбаную птицу, она опять мои посевы топчет!» Тесть кряхтел, брал в руки хворостинку и не спеша направлялся на соседский участок. «Пойдёмте, девочки мои, домой», — приговаривал он, ласково подгоняя хворостиной кудахчущих кур.

Однажды, когда на даче тесть был один, ему стало плохо. У него и раньше пошаливало сердце — аритмия, но он решил, что, как обычно, отлежится. Вечером приехал Софкин брат, но тесть уже лежал без сознания. Быстро вызвали неотложку, и его отвезли в ближайшую районную больницу, где поставили неутешительный диагноз: обширный инфаркт. Спасти уже не смогли. Я не был на его похоронах, так как в это время находился в одной из своих первых заграничных командировок. Это был конец восьмидесятых, приоткрылся «железный занавес», и наконец-то «безродных» беспартийных учёных, вроде меня, стали выпускать на научные конференции за кордон. До сих пор жалею, что не удалось попрощаться с тестем.

Женщины по-разному переносят, когда их спутники жизни уходят в мир иной. Моя мама не смогла смириться с потерей отца и вынести душевного одиночества: она угасла меньше, чем за полгода. По-другому было с тёщей. Конечно, она переживала, но её энергия и сила жизни взяли верх, и уже через несколько месяцев она стала самой собой, прежней. Справедливости ради, в те годы она была ещё молодой женщиной, в отличие от уставшей от жизни и от долгой болезни отца мамы, которой было далеко за восемьдесят. Оптимизм и боевой задор не покидали тёщу до самой смерти, а умерла она, когда ей было девяносто с хвостиком. Последние годы она жила у Софкиного брата и редко вставала с постели: уже не было сил. Но во время семейных посиделок всегда просила перенести её на диван в гостиной, чтобы быть со всеми вместе за столом. Выпивала дежурную рюмочку, не обращая никакого внимания на причитания детей: «Мама, может быть, тебе не надо?!» — и непременно пела что-то из репертуара своей юности, не всегда самое приличное, требуя, чтобы ей подпевали. Удивительно, но несмотря на почтенный возраст, она помнила слова своих любимых песен и никогда не сбивалась, когда их пела.

После смерти тестя дача осиротела. Одно время Софкин брат привозил туда на шашлыки шумные компании, но со временем его закадычные друзья куда-то разбежались. Дача ещё сослужила верную службу семье в начале девяностых, когда, как по мановению волшебной палочки, с прилавков магазинов исчезли все продукты, и приусадебные участки, вроде нашего, стали хоть как-то кормить людей. На неплодородной подмосковной глине при некотором уходе неплохо росли помидоры, огурцы и зелень. Помню, в один год даже посадили картошку, но из-за нашей полной сельскохозяйственной безграмотности урожай был скудным, и она почти вся пошла в ботву. В какой-то момент инициативу в дачных делах взял Софкин брат. Когда он разводился с первой женой, на некоторое время почти переселился туда жить, чем напомнил своего отца. Но вот его личная жизнь наладилась, он устроился работать в какую-то нефтяную компанию, и они со второй женой прикупили небольшой домик в «экологически чистом» районе на Истре. Софкин брат забросил старую дачу, и несколько лет она оставалась почти бесхозной — лишь пару раз в году мы с Софьей туда ненадолго наведывались, чтобы убраться внутри помещения и навести минимальный порядок на участке.

Мой интерес к даче возник, когда началась полоса переездов. В начале двухтысячных я продал доставшуюся мне по наследству тётушкину квартиру. В ней находилась куча вещей, многие из которых проследовали на помойку под руководством моего отца. Но там были и предметы, представлявшие как материальную, так и сентиментальную ценность — рука не поднялась их выбросить, но в нашей относительно небольшой московской квартире для них просто не было места. В первую очередь уникальная библиотека, которую тётушка собирала всю жизнь. От неё, от деда и от приёмной мамы отца остался солидный семейный архив, изучением которого я всё собираюсь заняться как-нибудь на досуге. Тут на ум пришла дача тестя. Заручившись Софкиной поддержкой, я загрузил тётино приданое в нанятый незадорого грузовичок и отвёз всё хозяйство на дачу. Многочисленные тома тётиной библиотеки нашли своё место на первом этаже дачи, где спокойно дожидаются своей дальнейшей участи. С печатными изданиями сейчас катастрофа: большинство читающей публики охотно перешло на электронный формат и аудиокниги, и лишь немногие представители новых поколений предпочитают держать в руках настоящую книгу и читать, перелистывая её страницы.

Всё остальное хозяйство разместилось на чердаке. Сначала пришлось его основательно почистить — тесть развёл там настоящий хламовник! Чего я здесь только не нашёл: какие-то запчасти от легковой машины, которой у него отродясь не было, бесконечные садовые шланги, насосы, мешки с удобрениями, слежавшиеся и со временем превратившиеся в камни. Последовал ещё один переезд, и в результате на чердак отправилась солидная часть моих личных вещей. В отсутствие какого-либо интереса со стороны остальных родственников я почувствовал себя здесь полным хозяином и ответственным за поддержание минимального порядка, после чего стал сюда изредка наведываться.

Постепенно дача приходила в упадок. Моих скромных усилий уже не хватало на то, чтобы поддерживать её в состоянии мало-мальски пригодном для жилья, поэтому и речи не могло идти о том, чтобы летом сдавать её отдыхающим. Всё больше дача превращалась в «чемодан без ручки»: и бросить жалко, и тащить неудобно. Софкин брат предложил её продать, а вырученные деньги поделить пополам. При этом сразу заявил, что не будет сам заниматься продажей: у него, мол, нет времени. Я навёл справки, сколько денег можно выручить с продажи этого участка, и понял, что они вряд ли покроют даже расходы на потраченное мною время для сбора необходимых документов. Для себя решил: пусть пока остаётся всё как есть, а там будет видно.

Снова поглядел в окно — дождь и не думает прекращаться. А какие были планы! Навести порядок на территории — на это должен был уйти почти весь день. А вечером завалиться на посиделки к соседу. Я его зову по отчеству Тихоныч, он меня — Славич. Тихоныч живёт на даче круглый год. Он из семьи немногих оставшихся в дачном кооперативе пайщиков, получивших земельный участок ещё в тридцатые годы. Как и его отец, проработал всю жизнь на одном заводе. В начале девяностых, когда перестали платить зарплату, Тихоныч пристроился выносить со склада завода какие-то детали и торговать ими. Никто его за руку не хватал, сам он никогда не испытывал угрызений совести по этому поводу. На своём небольшом участке Тихоныч раскинул настоящий город-сад. Наряду с плодоносящими малиной, крыжовником, смородиной, черноплодной рябиной и облепихой он умудрился высадить даже теплолюбивую хурму. Для этого устроил в теплице подогрев, подведя туда электричество. Чтобы не платить за это большие деньги, научился как-то скручивать показания электрического счётчика. В зимние месяцы Тихоныч приглядывает за нашим участком, за что я ему немного приплачиваю. Одно время зимой в нашу дачу повадились залезать какие-то подростки, местная шпана. Воровать у нас особо нечего, но они устраивали пьянки-гулянки и оставляли после себя свинюшник. Всё это безобразие прекратилось после того, как Тихоныч согласился взять над нами шефство. На мой вопрос, как ему это удалось, он сказал, что лучше мне об этом не знать, и пусть это останется его секретом. Как-то после того, как мы изрядно выпили, он показал мне свою коллекцию оружия — «сам понимаешь, одному зимой так спокойнее».

Тихоныч пьёт исключительно самогон собственного приготовления. Как он говорит, «не уступит твоим любимым коньякам и вискарю». По правде говоря, дрянь дрянью, да и голова после него болит, но к нему всегда прилагается отличная закуска. Собственного засола грибы, капуста и черемша, малосольные огурчики, обязательный шматок сала, который он сам шпигует, красная рыба и икра с Сахалина — ему привозит кто-то из его многочисленных друзей. В довершение ко всему собственной выпечки хлеб: «Разве сейчас в магазине купишь нормальный хлеб?»

Тихоныч всё уговаривает меня продать ему наш участок. Он уже купил соседние шесть соток с другой стороны, но мечтает ещё больше расширить свои владения. Как-то он поделился со мной своей гениальной идеей — скупать по одному соседние участки, а когда будет достигнут какой-то критической размер хозяйства, продать задорого кому-нибудь из новых богатеньких. На мой наивный вопрос, как он будет решать формальности с кооперативом, Тихоныч ответил, что там свои люди, а деньги у него для этого найдутся. Ну и, чтобы было удобнее сюда добираться, добьётся со временем, что заасфальтируют дорогу от дачи до шоссе. Сам думает пристроиться работать сторожем и завхозом у нового хозяина. Как говорится, бог в помощь!

Дождь и не думает утихать, а до вечернего застолья у Тихоныча ещё надо дожить, и я решил совершить ревизию на чердаке. На тестя грешил, а сам его изрядно захламил! Первое, что попалось на глаза, — несколько стопок книг, перевязанных верёвочкой. Нет, не из шикарной тётушкиной библиотеки — та вся на первом этаже, а что-то из моего старого хозяйства. Вот книги по шахматам, которыми я очень увлекался лет до десяти. В то время наша семья жила за границей, у меня не было возможности посещать шахматный кружок, как в своё время у моего отца, и тайны этой древней игры я постигал под его руководством и одновременно штудировал купленную им шахматную литературу. Хотя у меня вроде были какие-то способности, но развить их не удалось, никогда не играл в турнирах, но ещё много лет с интересом следил за бурлившей шахматной жизнью. В этой игре меня привлекали полёт мысли и фантазия, и мои симпатии всегда были на стороне шахматных романтиков и авантюристов, готовых жертвовать фигуры для получения лучших позиций и проведения неотразимых атак. В моём представлении вся история борьбы за шахматную корону сводилась к состязанию романтиков, наиболее яркими из которых в советскую эпоху были Таль и Каспаров, с прагматиками — Ботвинником, Петросяном, Карповым и другими. Естественно, я всегда болел за первых, чем вызывал некоторое раздражение отца, больше ценившего классические шахматные построения. Помню, он рассказывал про одного мальчика, вместе с которым в детские годы посещал шахматный кружок при Доме пионеров. Мальчик отличался тем, что зачастую делал умопомрачительные ходы, которые никто не мог предсказать. Они часто ставили в тупик его противников, за счёт чего «юное дарование» выиграло несколько очень красивых партий, впрочем, и проигрывал он часто. Отец вспоминал, что после одной из таких партий их наставник спросил, не скрывая восхищения: «Всё-таки, почему ты так пошёл?» Ответ был ошеломляющий: «Ну как же, в тот момент я был конём!» Дальше отец сказал, как припечатал: «Этот мальчик так ничего в шахматах и не достиг и вообще, похоже, свихнулся». Современные шахматы на меня навевают тоску и печаль, в них трудно представить себе таких чудаков. Игра всё больше коммерцилизируется. Серьёзные гроссмейстеры начинают реально играть партию ходу на двадцать пятом — тридцатом, а до этого всё рассчитано и пересчитано на компьютере, который уже давно превзошёл человека в качестве игры. Пышным цветом расцвело жульничество — компьютером стали пользоваться прямо во время партии, что строго запрещено; по-видимому, для благозвучия его называют заграничным словом читерство. Похоже, эта зараза начинает проникать даже на самый высокий соревновательный уровень. Словом, минус одно хобби.

Солидное пространство на чердаке занимает комплект для проявления и печатания фотографий. В детстве отец научил меня этому увлекательному занятию, и в школьные годы фотография на несколько лет стала моим хобби. Весь комплект стоит себе целёхонький, хоть сейчас вынимай из фотоаппарата кассету с плёнкой и начинай процесс. Вот бачок для проявления плёнок, вот щипцы и ванночки для проявителя и закрепителя. Самая громоздкая часть — фотоувеличитель; при переезде сначала хотел его выбросить, но потом что-то щёлкнуло, и всё-таки оставил. Помню, в детстве меня завораживало, когда в тёмной комнате, освещённой тусклым светом красной лампы, на белой фотобумаге вдруг постепенно начинало возникать изображение. Таинственное появление картинки из ниоткуда! Нынешним, рождённым в эпоху цифры и жмущим на кнопки смартфонов, не понять этой радости. Записывай в памяти компьютера всё, что нащёлкал, потом хорошенько приукрась действительность с помощью программы редактирования. Вместо запечатления момента, чем была призвана заниматься фотография со времён изобретений Ньепса и Дагера, создаётся профанация реальности, похлеще грима и косметики. Раньше, экономя плёнку, приходилось выбирать лучший ракурс, угадывать с выдержкой и диафрагмой, прежде чем решительно нажать на спуск затвора фотокамеры.

Эта магия во многом определила мой выбор профессии. Где-то в восьмом классе увлёкся химией, разочаровав отца, который очень хотел, чтобы сынуля изучал историю, пошёл по его стопам и стал дипломатом. Вряд ли на этом поприще из меня вышел бы какой-то толк — никогда не отличался особой выдержкой и самообладанием; это с возрастом я стал поспокойнее. Да и отстаивать то, во что не веришь, — это точно не для меня. А уж если послушать всё то несусветное, что несут нынешние Чичерины и Литвиновы, то вообще остаётся только перекреститься: свят-свят, пронесло. Словом, сожалений на эту тему никогда не испытывал. Но вот когда объявил родне, что пойду учиться на химика, то даже мало интересовавшийся мною дед выразил недовольство: оказывается, я не оправдал и его ожиданий — почему-то он считал, что я должен стать артистом. Вот уж к лицедейству точно не было никаких талантов, и я бы с треском провалился на вступительных экзаменах в театральный институт.

Фотографии оказались свалены в беспорядке в коробки из-под обуви. Вот фотки из нашего первого школьного похода. После окончания учебного года в пятом классе Кира Юрьевна, наша классная руководительница, вместе с мамой Сашки Рудина повезла человек пятнадцать сорванцов за сто с лишним километров от Москвы на речку Оку. Добирались до Серпухова на электричке, вышли на полдороги в Подольске, чтобы посетить музей-квартиру Ленина — там, возвращаясь из сибирской ссылки, он останавливался у своих родных. Запомнилась косноязычная экскурсовод, особенно один из её перлов: «Сквозь густой лес и высокий забор Владимир Ильич Ленин наблюдал, как по реке Пахре из Уфы выплывали социал-демократы». Обалдеть, откуда их только брали! От Серпухова на речном кораблике плыли до Поленова, где неподалёку встали лагерем. Усадьба, построенная в конце девятнадцатого века на высоком берегу Оки, задумывалась Василием Дмитриевичем Поленовым как «гнездо художников», вроде артистической коммуны. Ещё при его жизни там открыли музей, который работает до сих пор. Интересно, как там сейчас, — при случае надо будет съездить. Это был пятидневный поход, ночевали в огромной военной палатке, на костре варили супы и каши из концентратов и компоты из сухофруктов. Каждый день назначались дежурные; словом, всё было по-настоящему, как у больших. Сейчас восхищаешься тем, как эти две отважные женщины решились на такое рискованное предприятие. Мы же там не сидели, привязанными к лагерю, а ходили в лес за дровами, купались в Оке. А это очень непростая река; там ещё со времён войны осталось много сделанных снарядами воронок, и если не повезло туда попасть, оттуда очень тяжело выбраться, а ребятам нашего возраста практически невозможно. В походе выкурил первую в жизни сигарету: четверо пацанов пустили её по кругу, а Толик учил нас, как затягиваться.

Вот фотографии из другого похода, через два года. Наши красулечки из класса в купальничках. У них начали формироваться фигуры, и, конечно, это привлекало внимание нас, мальчишек. Помню, как фотографировали из кустов, чтобы, не дай бог, девчонки не заметили. В тот поход по реке Истре нас опять повела неутомимая Кира. Только по прошествии времени начинаешь понимать, сколько сил и энергии потратила она, пытаясь развить в нас, недорослях, чувство прекрасного, товарищество и много чего ещё хорошего. С её подачи был организован ежемесячный лекторий в Третьяковской галерее, который я нагло прогуливал, о чём сейчас сильно сожалею, так как многое из истории искусства приходится изучать самому — по книгам и в интернете. Когда мы учились в шестом классе, Кира поставила спектакль про беспризорников, и с ним мы выступали аж на конкурсе во Дворце Пионеров на Ленинских горах. Мы, неблагодарные балбесы, не ценили этого, более того, недолюбливали Киру. Она была чересчур эмоциональна, могла на нас накричать, часто не по делу. В воспитательных целях на классных собраниях устраивала разносы, переходила на личности и не скрывала симпатий к своим любимчикам. Считала, что наши девицы намного превзошли парней в интеллектуальном развитии, что в какой-то период времени, наверное, было справедливо. Всего этого мы ей не прощали. Ну и уж, конечно, она не заслужила того, что на её похороны в конце девяностых из нашего класса пришёл один Сашка Мальгин. Не пришла ни одна из её любимиц.

А вот наша большая выпускная школьная фотография. Под каждым портретом в овальной рамочке фамилия, видимо, на случай, если кто-то забудет, в верхнем ряду фотографии учителей. Хорошая память! Интересно, делают сейчас такие выпускные фотографии? Таня Резниченко, моя симпатия в старших классах. Совершенно обычное лицо, и вообще ничего особенного. Даже трудно сказать, что я в ней тогда нашёл? Совсем неинтересно, что с ней стало. Взаимности не было никакой, ей нравился Жорка Сахаров. Этот до седьмого класса был сморчком и учился в основном на тройки. Потом стал заниматься штангой, записался в мореходный клуб и буквально за год преобразился. Вытянулся, почти с меня ростом, косая сажень в плечах, появилась уверенность в себе и учиться стал лучше. После школы поступил в Бауманский, и тут его закрутила студенческая жизнь. Пошли выпивки, говорили, что начал играть в карты и проигрывать. А институт серьёзный, халтуры не прощает. Первый курс кое-как протянул, со второго отчислили за академическую неуспеваемость. Два года отслужил в армии, пытался восстановиться в институте, но что-то не сложилось. Жоркины следы затерялись. Слышал, что он не дожил до сорока лет, спился. Судьба…

Вообще наш класс считался слабее, чем параллельный. У «бешек» около половины детишек были из «хороших» еврейских семей, а у нас был более разнородный состав. Вспоминаю, что в их классе было много толковых ребят, и они поступили в престижные институты. Но вот что интересно: по-настоящему известным из них стал один Андрюша Гурьев. Если там и была какая-то примесь к русской крови, то только татарская или что-нибудь с Северного Кавказа. Андрей стал светилом в области хирургии сердечно-сосудистых заболеваний; говорят, что простым смертным не пробиться к нему на приём, и стоит это немалых денег. А в школе учился так себе, перебиваясь с тройки на четвёрку. Наверное, конкуренция в классе научила его работать по-настоящему, и это помогло овладеть знаниями в такой сложной науке, как медицина.

Отношения с девчонками в классе у нас как-то не сложились. Большинство наших парней заводили себе подруг из других классов или в других местах. Хотя, вот смотрю на фотографию — были даже очень ничего. Юля Широкова, всегда сидела тихо, как мышка, говорила тоже тихо, так, что наша математичка, женщина прямая и грубоватая, кричала на неё: «Широкова, ты можешь пошире рот раскрывать?!» А Юля смотрела на неё невинным взглядом и улыбалась, после чего математичка зверела: буквально на глазах её лицо покрывалось красными пятнами, и она начинала орать. До некоторых пор грубость сходила ей с рук — математичка пошла на войну семнадцатилетней девушкой и служила наводчицей на зенитной установке, где со всей злостью палила по фашистским самолётам. С такой же решительностью она пыталась вбить основы математики в наши не самые светлые головы. Говорили, что кто-то из родителей возмутился и пошёл к директору жаловаться на математичку. Тот, сам фронтовик, свёл конфликт на нет и уговорил не давать хода делу. При этом всё-таки смог что-то внушить педагогу, и на некоторое время зенитчица, как мы её называли, стала вести себя потише. Интересно, что она тогда думала о нас? Наверное: вот, зажравшиеся недоросли, всё у них есть, что душе угодно; и это было правдой, если сравнивать с её несытым предвоенным детством. Хотя, объективно, она была слабым преподавателем, и после восьмого класса несколько наших толковых ребят, собиравшиеся поступать в престижные вузы, типа мехмата и физфака МГУ или физтеха, перешли в математические школы.

Когда я учился на четвёртом курсе, пересёкся с Юлей Широковой на вечере встречи выпускников — каждый год в конце марта он проходил в школе. Из нашего класса пришло человек восемь, и мы пошли отметить встречу в ближайшее кафе. Я сидел за столиком рядом с Юлей, и мы разговорились. Она оказалась интересной собеседницей, чего раньше я за ней не замечал, легко и раскованно говорила на разные темы. За то время, что я её не видел, она похорошела и стала со вкусом одеваться. В какой-то момент закралась мыслишка, не приударить ли за ней? Но что-то остановило. Уже потом кто-то из одноклассников рассказал, что из Иняза Широкова перевелась то ли на курсы при КГБ, то ли чуть не в Высшую школу КГБ. Ну да, наверное, их там учат правилам общения. Короче, всё, что ни делается — к лучшему; только мне не хватало романа с Мата Хари! Думал, что по этой стезе пойдёт наша Ниночка Ерошина. Девочка-зубрилочка: с пятого класса ходила в отличницах, а в старших классах её немного подводили математика и естественные науки, где одной зубрёжкой не возьмёшь. Мы с друзьями её недолюбливали и не приглашали на наши сабантуи. Уже не помню почему, но весной выпускного года Ниночка оказалась в нашей компании. Потом выяснилось, что наша классная, Кира, оказалась в курсе всех деталей этой гулянки: кто сколько выпил, кто с кем целовался… После выпускного вечера с Ниночкой распрощался навсегда, без всяких сожалений.

Интересная встреча произошла несколькими годами позже. На какое-то время я стал завзятым театралом и старался не пропускать интересных спектаклей. На одной из модных театральных премьер неожиданно пересёкся с одноклассницей Танькой Романовой. В перерыве пошли в буфет и разговорились. Она поступила в престижный ГИТИС на режиссёрский факультет, вроде, помог её отец, писатель-сценарист; потом распределилась на какую-то киностудию. На мой вопрос, чем она сейчас занята, Танька ответила: «Так, пишу сценарии, говнецо всякое. Ларисы Шепитько из меня, увы, не получилось». Где-то посреди беседы воскликнула: «О, оказывается, ты не такой уж серый!» Обменялись телефонами, но звонить Таньке не стал — как раз в разгаре был роман с Софкой, и не хотелось посторонних интрижек. Потом узнал, что Танька была сценаристом и режиссёром какого-то фильма про браконьеров; даже снялась там в эпизодической роли. Надо будет поискать в интернете, если не забуду. Почему был в театре один? Пошёл на лишний билетик — в те годы я часто так делал. Как-то пошли стрелять билеты вместе с Софкой, но ей это активно не понравилось. Сказала: «Знаешь что? Ходи один. Не люблю одалживаться». Неудачей закончились мои попытки объяснить, что никто ни у кого не одалживается, а мы покупаем билеты с рук по той цене, которую люди считают правильной. Впрочем, зная упрямый и бескомпромиссный характер моей возлюбленной, от последующих дискуссий с ней воздержался.

А вот наши свадебные фотографии. До чего же Софка здесь хороша! Да и у меня было побольше волос на голове. Недавно показал фотографию своему коллеге на работе, тот сказал: «Извини, старик, но это мезальянс». Ну да, она красавица, а ты, мол, так, случайно рядом оказался; хотя, если по правде, мне девушки симпатизировали. В период бурного развития нашего романа один мой друг, почему-то Софку недолюбливавший, сказал: «Она по своим данным могла бы кружить голову половине Москвы, а крутит мозги одному бедному Бородину». В первые годы после женитьбы не покидало ощущение, что мне это нужно больше, чем ей. Что, может быть, было правдой — действительно, я был от неё без ума, хотя старался не подавать виду. Следовал совету покойной бабушки, которая говорила: «Нашему брату только дай волю, мы на шею сядем!» У Софки близился «критический возраст»; раньше ведь как — в двадцать пять лет не замужем, значит с тобой что-то не так. После свадьбы она сказала: «Давай сразу договоримся, что будем стараться не заставлять друг друга делать то, что каждому не нравится. Тогда есть шанс, что мы сможем вместе прожить долго и счастливо». Ну вот вместе уже больше сорока лет, и можно подвести кое-какие итоги. Софка оказалась хорошей женой, отличной хозяйкой, прекрасной матерью, а теперь ещё и бабушкой. И, что совсем немаловажно, хорошей любовницей — быстро сошли на нет мои приключения на стороне. А зачем? Ненужная головная боль, да и результат ничуть не лучше. Но обо всём этом я не собираюсь говорить ей — чтобы не зазнавалась!

А вот мой первый стереомагнитофон «Юпитер» — его я купил на деньги, заработанные в стройотряде. Вместе со стереопроигрывателем «Аккорд», на котором можно было крутить виниловые диски. Как сказали бы сейчас, оба были в топе и давали приличное для того времени качество звука. Доставал их через каких-то жучков, знакомых моего друга, с переплатой, так как этот товар относился к категории дефицита и не лежал свободно на прилавках магазинов. В начале семидесятых подсел на рок-музыку. Как и у многих, всё началось с «Битлз» — первый раз услышал их в шестом классе, на дне рождения у Толика, долгое время моего лучшего друга. Мы с ним сидели за одной партой. Толик учился так себе, на три-четыре, но был одним из лучших спортсменов в школе. В восьмом классе его родители настояли, чтобы он перешёл в другую школу — они считали, что учителя относятся к нему несправедливо и занижают оценки. После школы Толик поступил в спортивный вуз, но великого спортсмена из него не вышло — всю жизнь тренировал лыжников в каких-то «Трудовых резервах». Недавно умер от ковида — жалко безумно.

В институте образовалась компания любителей рок-музыки из шести человек. Мы сбросились по двадцать рублей, что составляло половину моей месячной стипендии, и на все деньги купили два виниловых диска. Не в магазине, конечно, кто-то из знакомых чьих-то знакомых привёз из заграницы. Это был наш «стартовый капитал», необходимый, чтобы иметь доступ к новой музыке. В Москве существовала сеть таких же, как мы, любителей рок-музыки. Когда кто-то привозил интересный диск, срабатывало сарафанное радио, и пластинка начинала ходить по рукам. Обладателю диска надо было взамен предложить что-то стоящее, и тут в ход шли те две наши пластинки. На один-два дня мы получали новый диск, и надо было переписать его на магнитофонные плёнки в шести экземплярах, по числу участников нашего «треста». Ключевым человеком был мой однокурсник Володя: он поддерживал связь с другими держателями дисков, договаривался об обменах и занимался переписыванием музыки. Этот опыт послужил для него хорошей школой: уже в эпоху российского капитализма он организовал какую-то компанию и удачно вёл бизнес. Моя роль в «тресте» была более чем скромной: примерно раз в неделю мне поручали встретиться с какими-то незнакомыми людьми где-то на станции метро и обменяться дисками. В результате работы нашего «треста» у меня подобралась солидная коллекция магнитофонных записей хороших исполнителей и групп, играющих рок-музыку. «Трест» просуществовал около двух лет; потом мы разбрелись по кафедрам нашего химфака делать дипломные работы, и стало не до рок-музыки. Володя продал наши диски и честно раздал нам по пятнадцать рублей, совсем неплохой возврат капитала. Никогда с ним не обсуждал, но, полагаю, что свой начальный бизнес-капитал он сколотил честно. Ну, насколько это позволяет наша российская действительность. Затем на смену большим катушечным магнитофонам пришли маленькие кассетники, их, в свою очередь, заменили СД-плейеры. Теперь мой «Юпитер» вместе со всей богатой коллекцией рок-музыки на магнитофонных плёнках пылится на чердаке даче.

С этим чердаком на даче можно сравнить людскую память. Многие годы там без дела пылится большой объём, на первый взгляд, абсолютно ненужной информации. Но вот наступает дождливый день, и из потаённых уголков памяти всплывают воспоминания, оживающие в виде картинок из прошлого. Вспоминаешь, что-то со смехом, что-то с грустью, порой бывает стыдно за совершённые поступки, иногда думаешь, как бы в этой ситуации поступил ты сегодняшний? Эти мысли надо будет записать, чтобы не забыть, может быть, когда-нибудь пригодится.

Извлёк из чердачной глубины большую коробку с тётушкиным архивом. Она перешла ко мне по завещанию вместе с её собственностью. До сих пор не могу решить, как мне поступить с «синими тетрадками». В них содержится тайна, связанная с жизнью моей бабушки Кати, которую не только я, но и мой отец никогда в жизни не видел. Тайна, в которую посвятила бабушку исключительной силы женщина — раньше её называли соратницей Ленина, в эпоху гласности стали пренебрежительно именовать его любовницей. Признайся сам себе: когда начинал читать дневники Инессы Арманд, по большому счёту, тебя волновал один вопрос: были ли они любовниками? Но по мере того, как углублялся в чтение, всё сильнее становилось чувство неловкости за самого себя. Мы привыкли считать себя самонадеянно пупом земли — мол, в нашей жизни всё непросто, а у тех, кто рядом с нами, и особенно у тех, кто жил раньше, всё должно быть чёрным или белым, без оттенков и полутонов. Инесса Арманд прожила короткую, но яркую и насыщенную драматическими событиями жизнь. Она целиком отдала себя безжалостному богу революции, который высосал из неё живые соки и выбросил на свалку истории за ненадобностью. И не одна она; в эпоху революционных потрясений оказались исковерканными судьбы многих людей её поколения. Волею случая жизнь Арманд оказалась связанной с тем, кто на многие годы определил жизнь не в одной стране. В мировой истории и людской памяти этот деятель навсегда останется как один из наиболее жестоких тиранов, несущих ответственность за смерть миллионов людей. Понимала ли это товарищ Инесса, или она целиком находилась в плену ложной идеи мировой революции и была под чарами сильной и волевой личности Ленина? Тем более, что, судя по её дневниковым записям, он, твёрдый и непоколебимый революционер, был необычно мягок и нежен по отношению к Инессе Арманд. Это не были просто отношения между учителем и учеником или лидером партии и его соратником. Безусловно Ленина и Арманд связывали крепкие, сильные и взаимные чувства. Между двумя неравнодушными друг к другу людьми не бывает эмоционально ровных отношений: всегда присутствуют завышенные ожидания и, как следствие, бурные восторги и разочарования. Судя по всему, её отношения с Лениным не были исключением. А была ли у них постель? В конце концов, да какое нам с вами до этого дело?! Или это что-то добавит или убавит?!

Так уж получилось, что мне теперь решать, что с этим делать. Нет, пока не готов взять на себя ответственность и придать гласности дневники Инессы Арманд. Пусть продолжают пылиться на чердаке.

Примечания

^* Иннеса, published by M-Graphics, Boston, MA, USA, 2025

Ссылка на бумажную версию книги: https://www.lulu.com/shop/дмитрий-зятьев/инесса/paperback/product-m2m5v94.html?page=1&pageSize=4

Ссылка на электронную версию книги: https://mgraphics-books.com/product/inessa-ebook/