Слова ли, слава ли — всё те же пафос, ложь,
Равновеликий ей — лишь Моцарт в соль миноре.
Улыбка — ветошь скорби — не поймёшь,
Где плачет счастье, где ликует горе.
ИЗ СБОРНИКА «КОНТУРЫ»
Тяжело больному
Не готовьтесь заране к отплытью
Неизвестен ни день и ни час
В бесконечном своём лабиринте
Страх, возможно, надолго увяз.
Нет предчувствий, а только работа,
Не ты начал, тебе ль завершать?
Сколько мнимых предчувствий ухода —
Сколько их переступишь опять?
Легче ль тем, покидающим с верой,
Тем, кто к жизни готовы иной?
Мозг умрёт, распрощавшись с химерой,
Что душа обретает покой.
Ни души нет, ни ада, ни рая,
Мир грядущий? О чём говорить?
Ну а вера Платона пустая
Лишь надежду могла подарить.
Но пред тем, как закроются очи,
Не на ночь, а уже навсегда:
«Ты прости же меня, Аве, Отче,
Что не ведал греха и стыда».
«Я не верил судьбе и приметам:
И Вольтер мне Талмуда ясней.
Ты всё знал, но тихонько советом
Освещал тропы жизни моей.
Если есть Ты — прими до порога
За года благодарный поклон.
Если нет — значит, нет, слава Богу,
И никто не нарушит мой сон.»
Ленинград, 26.08.1990
Как осторожно, неуклюже…
Как осторожно, неуклюже
В самих себе отражены
Хрустальные вздыхают лужи
Пред лёгкой поступью весны.
Как утончёнными ветвями
Сплелись в прощáньи деревá —
Но распрямились гордо сами,
Весну почувствовав едва.
Как ветер по земле листает
Многостраничную листву,
Их в прошлогодье загоняя,
Как сон, застывший наяву.
Всё чует: час наступит скоро.
Солист, забывший пару строк,
Пред появлением дирижёра
Испуганно задержит вдох.
Фридберг, 04.04.2026
Так незаметно и лукаво…
Так незаметно и лукаво,
Прокравшись задними дворами,
Весна возьмёт своё по праву,
Мир воскрешая вместе с нами.
На перечёркнутых страницах
Займутся новые слова,
И им невмочь не распуститься,
Как распускается листва.
Без музыканта фортепьяно,
От спячки струны распрямив,
Ответит звуком филигранным
На свой неслыханный мотив.
Звук воскресения разбудит
Мир, погружённый в зимний сон,
Сквозь, словно вспомнивший о чуде,
Церквей пасхальный перезвон.
Петербург, 27.03.1996
Пасхальное
Где билет? Положила в загран[1]?
На дорожку присядем, рискнём?
С Богом! Третий беру чемодан —
Вон уж фары такси за углом.
От ОВИРа расступятся воды?
Нет, не воды — тяжёлая дверь.
Навсегда или только на годы —
За черту — и попробуй отмерь.
Наш папирус писался ночами
Всех потерь не вмещает тетрадь.
Стало слово твоё кандалами —
Ног не сдвинуть и не разорвать.
Пирамиды? Рамзесы? Атоны?
Чушь! Мы помним во время пурги,
Как товарные шли эшелоны
По бескрайним просторам тайги.
Впишем намертво, впишем неспоро:
Моховая — всегда тридцать пять,[2]
Театральная, три, у Римкора,[3]
Рубинштейна… [4]уже не отнять.
Мы свернули папирус, связали,
Чтоб на пулковском крёстном пути
Задержась на Обводном канале[5],
Лишь промолвить: прощай и прости.
Остановишь как раз за Чугунным[6],
Чтоб в свинцовой воде утопить
Агаду. Разрывая, как струны, —
Словно горло стянувшую нить.
Мы застигли себя на обмане:
Улетев — мы опять обретём
Все надежды… Но там, в «Ханаане»,
Не дошли и, увы, не дойдём.
Слава Богу, мы знаем до боли,
Что не будет пасхальных чудес…
Ты поставила стул к антресолям —
Хорошо, хорошо — я залез.
Средь рогожи и пыльных вещей…
(Ты не стала? В Обводный? Тогда?)
…И в тревоге пасхальных свечей —
Тихим светом — твоя Агада.
Фридберг, 02.04.2026
Предпоследнее
Ворвётся вихрь последних нужных слов,
Всё сказано, исчерпано до дна,
Исчерпано до всех первооснов,
И даже порвана последняя струна.
Осталось лишь одно стихотворенье
И — занавес, из крыльев половин,
А пред огнями рампы снова: «мене,
И после «мене» — «текел упарсин».
И ветхий черновик, линяющие строки —
Не различим пролог и эпилог.
Кто мне шептал — безумцы ли пророки,
Нашёптанное пусть сокроет Бог.
26.02.2026
Весенняя фуга
Пришла она не поздно и не рано,
Но Музу не пугает нищета —
Три месяца стояло фортепьяно,
Не раскрывая клавишного рта.
Ни «Гольдберговских» арий, ни ноктюрнов,
Что в тремор приводили кисти рук,
От мысли становилось сразу дурно,
Что вновь услышу дребезжащий звук.
Три месяца — три старца неуклюжих:
«Зачем касаться куцею рукой
Упругих клавиш, если звук всё глуше?
Ты не Бетховен, ты внутри глухой».
Но старцы испарились, словно тени,
Как тени в «Конформисте»[7] у окна,
Швырнув меня в объятия сомнений —
А Муза мне по-прежнему нужна?
Зачем я ей? К чему — такая трата?
Какой мне от её безделья толк?
Иль правда слух потерян без возврата…
Я на секунду вечную умолк…
Послышалось? Обычный до-мажор?!
Ему вослед плагальный оборот…
И я уже не чувствую опор,
Куда несёт меня мелодии поток.
Рукой за слухом только поспевать,
Скользя по кварто-квинтовому кругу,
Вбивая в нотную затёртую тетрадь
Капели предваряющую фугу…
05.04.2026
Фаине Георгиевне Раневской
Слова ли, слава ли — всё те же пафос, ложь,
Равновеликий ей — лишь Моцарт в соль-миноре.
Улыбка — ветошь скорби — не поймёшь,
Где плачет счастье, где ликует горе.
Полифония взгляда — да, в античном хоре,
И кто ещё б одним молчаньем мог
Поправить сбившегося со строки суфлёра,
Когда в суфлёрской будке — только Бог.
Фридберг, 18.04.2026
На стихотворение Бориса Вольфсона
Стихи никто не учит наизусть,
их и читают нынче единицы.
Читатель мёртв, заприте мавзолей —
Наш мир погряз во тьме стихосплетений,
В нём не осталось слышащих ушей
А вместе с ними — боли и сомнений.
Там слог поэта заглушит простор,
Теряясь в лабиринте экзегез
И рассыпаются слова, как стаи спор,
Уже неважно с рифмой или без.
Кругом слова, как сыпь, страшней чумы,
Весь воздух выкачан. И вот ещё немного
Слова рождаются без нас, а мы —
А Мы – мы пауза исчерпанного слога.
ЛАБИРИНТ БРОДМАНА (ЦИКЛ НЕЙРОНАУЧНЫХ СТИХОТВОРЕНИЙ)
Вентейль
Пресыщен всем, отведав яда,
Забав магнитом к дну припёрт.
«Всё ведал слух — боль и услады»,
«В них всё известно наперёд».
Так в полудымке Saint—Evert,
Где ре-минор — пролог игры,
Вентейль с сен-сансовских реторт,
Войдёт в застывший фронт коры.
Touche d’ivoire для фортепьяно
Не форма, но ещё не звук
Кровь мрамора — срезал он рьяно —
Как Галатеи пальцы рук.
Дотла себя, Пигмалиона,
Не дофамин, что рвёт кристалл —
Крик авлоса — сильнее стона
Он не ваял — рубил, кромсал.
Захлопнув дверь пред Афродитой:
«Вон, хмурый ветхий силуэт!» —
Звучит, ликуя, в скрипку влитый
Вентейлем созданный сюжет.
Тень дофамина — став волною
Вдоль прилежащего ядра,
И с префронтальною корою
Сцепилась накрепко сперва.
Овечьих жил… слонов костями —
Поколебим Бергсон в ответ?
Сепфора по кускам, горстями,
dans l‘abîme de l‘âme d‘Odette.
Она — Вентейль? Здесь нет и тени,
Воскликнет Афродита сжато:
«Заполнить бездну откровеньем?
Нет, Сван, прости, но я – не Ата!»
Не лги себе: с гнетущей сушью,
Склонясь в народном торжестве,
Сен-Эверт и Вентейль не в душу —
А похоронный звон тебе.
От Сэн-Эверта, вдоль по звуку —
Эвтерпе броковский оммаж
Я верила — поймёшь науку:
Всё, кроме музыки, — мираж.
Прага, 20.04.2024
Декомпозиция чуда
Объяснено до marche funèbre,
В салоне, в окруженье мертвецов —
Парижский антураж, парижский нерв…
И бегство от придуманных оков.
На край земли, чтобы достать не смели —
Майорка, Вальдемосский монастырь,
И ре-бемоль-мажорный звон капели
И вновь шантрез, как верный поводырь.
Долей височных островки и доли,
Видения на Бродман тридцать семь,
Майорка без Плейеля — грань юдоли
И призраки, похожие на тень.
фМРТ в попытке объяснений
Ложится на удобную модель,
Оставив прочь всё таинство сомнений —
Не откровенье — сжёванный бетель.
Так препарируй чудо — эка малость:
В коре первичной всё — тоны глухие,
Вторичною корою тембру сдалась,
Ганглиев пульс — базальная стихия.
И, вне сомненья, — буря дофамина,
Когда весь мозг в звучанье погружён.
Гармония мертва — лишь алгебры рутина,
И Пифагор ликующий — спасён.
Дорогу к чуду увести в наркоз:
Галлюцинаций нет и потрясений…
Но вдруг собьётся в ритме виртуоз
Без Бродмановских ушлых объяснений.
И тут же пояснят и сбой, и пируэт,
И диссонанс, что не было покуда,
И лишь в мозгу протест возникнет: «Нет,
Подите к чёрту, мне оставив чудо».
Фридберг, 28.04.2026
В обличье трели
(Посвящение дьявольской соль минорной трели Тартини)
Отпущен префронтальною корою,
Преград не строит парадоксов сон.
Недостижимое и гения рукою,
Внезапно зазвучит со всех сторон.
Не ведая преград, любые трели,
Вмиг оживают под его смычком,
Всё то, что пальцы и сыграть не смели,
Даётся небывалым мастерством.
Он продал душу за одну сонату?
Трудилась звуковая ли кора?
И, возвратившись в точку невозврата,
Он с одержимостью допишет до утра?
Нет, и пройдя через десятилетья,
Он этот дар не сможет передать
Чрез три декады только после смерти
В «L‘Art du Violon» возьмут её в печать.
Какой же платой откупился гений,
Дьявольский каков был уговор?
Свободны префронтальные ступени —
И дьявол, проигравший мозгу спор.
Тель-Авив, 20.04.2026
Без свободы воли
Так без ошибки и потери —
Чтоб буквой распороть слова
Лучом, что лазера острее,
И не оставить даже шва
Где первородный грех просрочен,
Над всем царит эдипов рок,
Не будет пауз и обочин
Не будет выбранных дорог.
Все сбиты под тобой ступени
Просчёт в расчётах, чертежах…
И заплетаются в хрипеньи
Стихи, как пена на губах.
Тель-Авив 20.04.2026
Примечания
[1] Загран — заграничный паспорт
[2] Моховая 35 — театр на Моховой рядом с Театральной академией в Ленинграде
[3] Театральная 3 — Ленинградская консерватория
[4] Рубинштейна 18 — Малый драматический театр
[5] Обводный канал — одна из важнейших водных артерий Ленинграда
[6] Чугунный мост — в т.ч. и Фрунзенский мост, ведущий в аэропорт Пулково «Московский проспект»
[7] «Конформист» — фильм Бертолуччи
«Контуры» Михаила Учителева — пространство поэтического мастерства, в котором слилились воедино не только пронзительная искренность с глубоким чисто питерским ностальгическим лиризмом — от топонимов, от питерского надрыва, от питерского тумана до чисто питерской музыкальной ткани, но и неожиданный нейронаучный взгляд на само творчество.
Стихи заставляют задуматься и не завершаются с последней точкой. Их приходится перечитывать вновь и вновь.
Цикл «Лабиринт Бродмана» открывает для читателя «Нейропоэзию» — абсолютно новый жанр. Здесь поэтическое таинство и вдохновение препарируются через призму работы коры головного мозга, зон Бродмана, фМРТ, дофаминовые бури. Одержимость прустовского Свана, образы и видения Шопена, страдавшего эпилепсией и как финал — Дьявольская трель Тартини, когда мозг освобождается от оков и позволяет создавать во сне музыкальные образы, недостижимые даже для виртуоза. При этом алгебра не убивает гармонию. Она подчеркивает хрупкость и уникальность нашего восприятия искусства и памяти. Эти стихи — потрясающий интеллектуальный опыт. Иной ракурс на само творчество.
Ну и, конечно, посвящение Раневской, ответ Вольфсону «смерть последнего читателя», и самое потрясающее Пасхальное — лишённые нейронаучного флёра, но пронзающие и мозг, и сердце. Спасибо автору за эти строки. Слишком многое знакомо и близко. Слишком многое похоже из пережитого.
Для меня: лучшая стихотворная подборка в этом номере.
Дорогая Елена,
Вам — огромнейшая признательность и за прочтение, и за детальный анализ моих стихотворений. Особенно тронуло, что Вам тоже близко ленинградское, которое ушло в эмиграцию с нами, сведя жизнь к удивительному дуализму: жить в Ленинграде и жить Ленинградом, не обращая внимания на свои географические координаты.
Особенный поклон за отзыв на «Лабиринт Бродмана» как первых аккордов увертюры. Тайна рождения идеи, мысли, множества необъяснимого и подсознательного хочется **понять, и коль скоро фМРТ осуществляют столь качественный скачок, то искусство, естественно, должно отозваться. Хочется определить значения слов по Декарту, которыми столь искусно жонглируют в гуманитарной сфере. Не для того, чтобы они потеряли своё таинственное значение, а чтобы раскрыть тайну, понять её и уметь ею управлять. Согласитесь — задача наинтереснейшая.
Огромное Вам спасибо!
Дуже гарні вірши, хоча деякі розкриваються поступово, принаймні для мене. Дякую Михайлові та бажаю натхнення на багато років вперед!
Люба Марино, мій уклін Вам за Вашу підтримку та теплі слова. Матеріал стає важчим і тим цікавішим! Чи ще буде! Дякую Вам!
Дорогая Римма, Вам, как одному из самых внимательных читателей, — мой бесконечный поклон, и особенно за то, что Вы столь тонко разобрали кульминацию «Вентейля».
Угаданный Вами лейтмотив — «всё, кроме музыки, — мираж» — это, как Вы и упоминали, те самые тени на стене пещеры Платона, о которых мы, в силу усреднений нашего глаза, лишь догадываемся: представить, что образ моего «Бехштейна» на самом деле — решение волновой функции, достроенное четырьмя зонами Бродмана, — совершенная фантастика.
Уже не встаёт вопрос о реальности — встаёт вопрос об Иллюзии, о той самой, в которой появляется незаменимый Алькандр.
Вполне профессионально зарифмованные контуры, нарисованные очень культурным человеком, который во всём разбирается и всячески старается выказать эту свою необыкновенную эрудицию во всех областях, начиная от музыки до медицины и далее по списку. Если бы не названия нескольких ленинградских мест и имен, то почти такие же «Контуры» могли быть в принципе наверно прорисованы и китайцем, или таже таджиком, не говоря об интеллигентном обитателе (но конечно путешественнике) средне русской полосы.
Декомпозиция чуда
Увлекательная попытка понять, как работает мозг.
Поэтическая форма не мешает распознать основную идею.
За три десятилетия Михаил эволюционировал от классического сентиментализма к поэтическому неофрейдизму (o подсознательном, вызванном другими гормонами).
В этом амплуа узнать доктора физико-математических наук, профессора и автора сотен статей было несложно, т. к. «Le style est l’homme même». Имени не выдам. Огромнейшее спасибо за отзыв!
Надо же, как люди думают о том же — а формулируют очень по-разному… неловко цитировать себя, но тут явно к месту 🙂 У меня был стишок примерно про то же — вот такой:
Нас время плавит в общем тигле,
оно-таки свое берет:
куда ни кинь, как ни крути, бля –
итог известен наперед:
в аду не будут жарить черти,
блаженство рая – тоже бред,
и нету жизни после смерти!
Да и при жизни жизни нет…
Дорогая Ирина, помните, у Саши Чёрного: «Дай мне исчезнуть в черной мгле— в раю мне будет очень скучно, а ад я видел на земле»?
От идиллии к нейропоэзии
Михаил этой подборкой из сборника «Контуры» расширяет не только историческую шкалу: последняя варьировалась плюс-минус 5 лет. Здесь есть стихи 30-летней давности, где уже угадываются основные доминанты творчества. Но также есть ряд стихотворений, выдержанных в спокойной классической форме (стилизация под поэтов Серебряного века), хотя и не лишённых любопытной метафоры: «Перед появлением дирижёра / Испуганно задержит вдох». После первого сфорцандо «Тяжело больному» — к элегическим весенним стихам, но…
Но это лишь «приманка», чтобы в полную силу ударить нейробиологией, крепко сцепленной с поэтической тканью. Выстрелы один за другим, и один больнее другого: «Вентейль» — Пруст, «Декомпозиция чуда» — Шопен, Жорж Занд, «В обличье трели» — именно обличье, а не сама трель, которая была творением свободного «префронтального» творчества, — «Дьявольская трель» Тартини, и как фотовспышка — финал: «Без свободы воли» — как приговор, если объяснимым станет чудо.
Римма права — мы свидетели рождения нового стиля, возможно, жанра, когда не «слёзы хлынули из глаз», а «двадцать четвёртого внезапный пируэт».
Дорогая Мириам, огромная признательность за Ваш комментарий и за идею оформить именно сборник «Нейропоэзия» или «Нейроэлегии» — в отдельный сборник. Вспышка Тартини, как и галлюцинации Шопена, о которых повествует Жорж Занд это только вершина айсберга, бетховенское «Крамер, дружище! Мы не создадим ничего подобного», когда звучал 24-й Моцарта.
Михаилу огромная признательность за следующие контуры, которые всегда по открытому сердцу.
Воспользуюсь фразой Годара: «Историю надо рассказывать от начала к концу, но необязательно в такой последовательности» (с). А потому — монтаж, и начну с финальных стихотворений — нейронаучных. Начну с последних четырёх стихотворений, открывающих абсолютно новое направление в литературе: Эвтерпа, говорящая языком нейронаук. В этом — попытка «дойти до самой сути» (с) явлений и поступков персонажей. Не тени в платоновой пещере, а непосредственно те, от кого падает тень. Неслучайно название этой серии — «Лабиринт Бродмана».
Особенно яркий «Вентейль» — здесь нет слабых строф, точнейшее описание механизма тупика рацио перед эмоцией:
Тень дофамина — став волною
Вдоль прилежащего ядра,
И с префронтальною корою
Сцепилась накрепко сперва.
И сильнейшее возвращение к основному лейтмотиву — prima la musica — всего цикла «Контуры», которые наиболее ярко уже проявились в «Каденции», связью с именами Яши Хейфеца, Артура Шнабеля (позже Марии Юдиной и многих других):
Эвтерпе броковский оммаж
Всё, кроме музыки, — мираж.
И не менее яркие посвящения Шопену: «Декомпозиция чуда» с финальным протестом «оставьте чудо без объяснений» и «В обличье трели», где отвергается миф о дьяволе, а даётся нейронаучная реконструкция создания сонаты «Дьявольская трель»:
Свободны префронтальные ступени —
И дьявол, проигравший мозгу спор.
И, конечно же, коль всё объяснено, то врывается столь непереносимый детерминизм: «Без свободы воли»:
И заплетаются в хрипеньи
Стихи, как пена на губах.
А теперь, с позволения Годара, вернусь к началу этого фрагмента из цикла «Контуры».
Сильнейший выверенный религиозный атеизм умирающего — отказ от пустых надежд, перефраз Лапласа: «Я не нуждаюсь в этой гипотезе» (с):
Если нет — значит, нет, слава Богу,
И никто не нарушит мой сон
Перекликается с предыдущей подборкой о святых Косьме и Демьяне:
Святой отец, не надо представленья —
Я не поверю в Вашу дребедень.
Как всегда, сильна ленинградская prima la musica —
Солист, забывший пару строк,
Пред появлением дирижёра
Испуганно задержит вдох.
…
Сквозь, словно вспомнивший о чуде,
Церквей пасхальный перезвон.
…
Три месяца стояло фортепьяно,
Не раскрывая клавишного рта.
Близкое к апокалиптическому Ролана Барта «смерти последнего писателя» — перевёрнуто к «смерти последнего читателя»:
Слова рождаются без нас, а мы —
А Мы — мы пауза исчерпанного слога.
Мне добавить нечего — строки говорят сами за себя. От меня только одно: величезне спасибі за цей черговий шок та відкриття абсолютно нових глибин у поезії.
Дорогая Римма, Вам, как одному из самых внимательных читателей, — мой бесконечный поклон, и особенно за то, что Вы столь тонко разобрали кульминацию «Вентейля».
Угаданный Вами лейтмотив — «всё, кроме музыки, — мираж» — это, как Вы и упоминали, те самые тени на стене пещеры Платона, о которых мы, в силу усреднений нашего глаза, лишь догадываемся: представить, что образ моего «Бехштейна» на самом деле — решение волновой функции, достроенное четырьмя зонами Бродмана, — совершенная фантастика.
Уже не встаёт вопрос о реальности — встаёт вопрос об Иллюзии, о той самой, в которой появляется незаменимый Алькандр.