СЕМЬ ИСКУССТВ

Может быть, потому что идеальный вариант невозможен в любые времена, а жизнь мудра и консервативна, мы, студенты МГУ семидесятых годов, прекрасно приспособились к «игре» того времени. Поэтому далее, в девяностые, мы, советские люди уже в третьем поколении, выросшие без репрессий, войн и голода, с детского сада воспитывавшиеся как «продолжатели дела великого Ленина и Коммунистической партии», — не вышли на баррикады.

[Дебют] Татьяна Рыльская

ГРЕМУЧАЯ СМЕСЬ ХИМФАКА И ЛЮБВИ К ПУТЕШЕСТВИЯМ

ЧАСТЬ I

В конце мая 2018 года я совершенно неожиданно получила предложение написать свою историю в книгу воспоминаний Alma mater. Но мы-то все, взрослые дяди и тети, рожденные в середине аж прошлого века, наверное, уже понимаем, что ничего в этой жизни не бывает случайным. Даже на один рассказ времени было немного, потому что пишу я медленно, а соблазнительность предложения зашкаливала. Захотелось высказать свои кое-какие провокационные размышления именно тем, с кем была в одной «песочнице» химфака МГУ. Другие явно не поймут ход моих мыслей на тему «Как далеко простирает химия руки свои в дела человеческие»… и даже в поиске закономерностей и смыслов жизни. Вот так, ни больше ни меньше!

В ситуации цейтнота и катастрофической загруженности, в которой живу последние годы, пытаясь реализовать свои планы и задачи, я постаралась сотворить что-то типа очерка о времени, которое отразилось в наших жизнях, меняя их и меняясь само. О времени и близком, и далеком, прорастающем в нас независимо от степени осознания этого факта. Поэтому решила не писать о конкретных людях и событиях пяти общих лет, но очертить основные «вехи» моей истории во время учебы и до нее все же придется. Дело в том, что после шестидесяти собственная жизнь вдруг увиделась со стороны как эксперимент, который я и ставила сама над собой, и сама же, будучи рожденной под знаком Близнецов, наблюдала и анализировала. И у меня родилась достаточно смелая метафора, что люди, как и элементы периодической системы Менделеева, в течение своей жизни занимают разные места в «человеческой системе». Кто-то, пройдя положенные этапы активности и становления, находит свои группу и период и прекрасно существует в них. Кто-то недоволен своим положением, чувствуя, что это не его место, но не решается на перемены. А кто-то, как подорванный, продолжает искать себя, накапливая «электроны на внутренних оболочках», продвигаясь по группам и периодам и меняя свои свойства. Заметили ли вы, как модифицируется наша «реакционноспособность» с годами? Что в юности, молодости, зрелости мы по-разному вступаем в отношения дружбы и любви, работы или духовного поиска, иногда превращая их в противоположные. Что изменяется наш взгляд на вещи, конкретные и мировоззренческие, а способность притягивать к себе новое (назовем его условно «электронами») у одних закрывается, как у известных нам элементов восьмой группы, а у других только растет. И так же, как нет «неправильных» элементов, нет и единого критерия, как кому жить. Все зависит от «заряда ядра». А вот отчего зависит сам «заряд»? Эксперимент продолжается…

Начну с конца. Ни в студенчестве, ни в аспирантуре, ни потом я никогда не ходила на Дни химика. Почему — отвечу дальше. Поэтому на сорокалетии выпуска в 2016 году оказалась совершенно неожиданно. Все прошедшие годы только Шолпан Сулейменова и Лена Борд были единственными людьми из химфаковского прошлого, с которыми я поддерживала связь. Потому что когда-то мы жили в одной комнате в общаге. Они давно уже обитали в других странах, одна из которых называется Казахстан, а другая — США. Даже телефонные разговоры с сожительницами, как мы себя когда-то называли, были редки: то раз в несколько лет, то вдруг несколько раз в год. Правда, в последнее десятилетие я даже увиделась с ними, слетав в Алма-Аты и Штаты, так что их образы были визуализированы и свежи.

И вдруг Шолпанка со свойственной ей экспрессивностью заявила, что хочет приехать на сорокалетие нашего выпуска, но сделает это, только если мы пойдем туда вместе. У меня на тот май были совсем другие планы: девятого мая я должна была вернуться из одной страны, а двадцатого уже улетать в другую. Май — всегда мой любимый месяц для путешествий. Но планы неожиданно изменились, и предложение Шолпанки было с радостью принято! Так я попала туда, где не была никогда ранее, и увидела людей, с которыми когда-то училась в другой или даже третьей жизни до нынешней. И вдруг оказалось, что мне бесконечно интересно узнавать тех молодых ребят, проступающих в нас сегодняшних, вспоминать их имена и слушать рассказы о сложившихся судьбах однокурсников, с которыми случайно оказывалась рядом во время банкета. А потом, через два года, был «День химика — 2018», и посиделки в гостеприимном «доме» — метеорологической обсерватории у Иры Сагиновой, и новые рассказы.

А на следующий день я открыла изданную в печатном варианте книгу воспоминаний о нас. И обалдела. Или восхитилась. Правомерно и то, и другое. Потому что со страниц вдруг пахнуло невероятной свежестью тех лет! Избитое выражение «ожившие воспоминания» наполнилось смыслом и унесло в прошлое, которое казалось уже безнадежно забытым. Воздух затрепетал нашими юношескими надеждами и разочарованиями, счастьем поступления и страхами первых практикумов, брюками клеш и музыкой семидесятых! Со страниц книги на меня вдруг взглянула История времени через призмы наших жизней…

Заглавные буквы объясняются тем, что я неравнодушна к Ее Величеству Истории уже много лет, и это одно из моих главных настоящих увлечений. Дорогие читатели, быть может, вы заметили, что хотя мы еще живы, но в фильмах, сериалах или авторских передачах о времени 70-х и 80-х наши сверстники, вырвавшиеся на экраны, и тем паче люди более молодого поколения, уже рассказывают так, что мне чаще всего хочется воскликнуть: «Не врите, не было такого, я тоже там жила!» Мы, молодежь 70-х, еще достаточно активны и бодры и сегодня, а журналисты или киношники, выхватывая поверхностные мысли или наблюдения, уже штампуют мифы или фальшивки о жизни в те годы. Как будто нас уже нет. И неважно, делают они это сознательно или по глупости, но именно создаваемые ими сейчас стереотипы станут потом, увы, восприниматься реальным нашим временем. Как, например, это произошло с кино-мифом Эйзенштейна о штурме Зимнего, снятого им в 1927 году, через десять лет после революции… На фоне, наверное, естественного процесса ползучей подмены истории ваши воспоминания, мои однокурсники, прекрасно правдивы! Ведь, как заметил еще в середине XV века Эразм Роттердамский, у всякой истины есть удивительная по притягательности сила. Поэтому проглотив первые рассказы, примерно на сотых страницах я поняла, что не могу молчать, и написала Володе Беляеву письмо с благодарностью за то, что он и другие организаторы взяли на себя огромный труд по сбору, редакции и публикации ваших воспоминаний. В ответ и от него, и от Веры Сенченко получила предложение написать свою историю для книги. Что и делаю…

Почему в годы учебы мы так мало рассказывали друг другу о том, что и как нас привело в 1971 году на химфак МГУ? Наверно, потому, что тогда, поступив, мы думали уже о будущем, а недавнее прошлое казалось малозначительным. Только сейчас стало понятно, как же сильно многие из нас еще в школе были увлечены химией! Я никогда не задумывалась о том, что химию можно любить и даже знать, и что именно ты хочешь делать, став химиком. Что можно знать наизусть не только школьные учебники, но и всякие другие книги из списка «дополнительной литературы». Что о химфаке можно мечтать осознанно… У меня все было по-другому. Автора этих строк привело к химии странное стечение обстоятельств. А началось все, естественно, с детства. Мне, в общем, повезло родиться в правильной советской семье, построенной из классического сочетания «физика и лирика». Мама, родом из милого южного городка Мелитополь, славящегося своей черешней, после войны поехала учиться на русское отделение (так оно тогда называлось) филфака Харьковского университета. Папа, рожденный недалеко от Киева в селе Житнегоры, в 1952-м закончил отделение ядерной физики Ленинградского университета и был распределен в Харьков, в Украинский физико-технический институт. Этот научный городок под сокращенным названием УФТИ был основан еще в 1928 году по инициативе академика Иоффе. Сразу после освобождения Украины там продолжились интенсивные исследования «термояда», а позже стал создаваться первый в СССР ускоритель тяжелых заряженных частиц. Сейчас я понимаю, что это происходило всего через несколько лет после войны, двухлетней оккупации города, кровопролитных боев за него и огромных разрушений. Но до сих пор не могу осознать, как быстро стране удалось не только ликвидировать видимые последствия жестоких военных действий, но и накопить силы и средства на фундаментальные научные исследования! Потому что удивительным образом и к моменту моего рождения в 1954 году, общем для большинства из нас, однокурсников, и в течение последующих одиннадцати лет жизни на Украине вокруг уже ничего не напоминало о страшной войне! В УФТИ, практически в центре большого промышленно развитого Харькова, царило неподдельное вдохновение тех, кто волею судеб оказался избран для служения физике в деле защиты страны. И нам, их детям, рожденным в общежитиях или коммуналках, вдруг досталась прекрасная жизнь.

Сначала мы оказались в больших квартирах, быстро полученных отцами в награду за напряженный труд, многосуточные эксперименты и немалые дозы радиоактивного облучения. Далее у нас появились няни и детские садики, костюмированные Новогодние утренники и первомайские демонстрации с обязательным шествием в колонне рядом с нарядно одетыми родителями. Играли духовые оркестры, дети размахивали веточками с самодельными бело-розовыми цветами, взрослые радостно шли под красными знаменами и славили КПСС. И все это было искренне! Потом, в первые школьные годы нас практически всех настигли уроки музыки и английского, спортивные секции и кружки, а также входившая в моду художественная гимнастика. Многочисленные дни рождений сверстников обязывали к выступлению с каким-нибудь «талантом»: стихотворением, песней или басней. Устраивались конкурсы с шарадами и загадками, которые, конечно, вознаграждались какой-нибудь вкуснятиной — домашними эклерами, знаменитым тортом «Наполеон» и компотом — под массивным абажуром, непременным символом уюта тех времен.

Намного позже, когда я читала воспоминания Анастасии Цветаевой об их с сестрой детстве, а также вспоминала страницы русской классики, посвященные ранним годам жизни их героев, то с радостью констатировала: универсальный закон сохранения энергии – «ничто не возникает ниоткуда и не исчезает в никуда» – действовал и в СССР! Мы, второе поколение детей тоталитарной системы, сломавшей в 1917–1922 годах жизни миллионов людей, спокойно и естественно, с подачи наших идеологически правильных родителей, стали делать то, что было принято в так называемых хороших домах России до революции и в начале века двадцатого, и даже в девятнадцатом… Лето я проводила «в деревне», попеременно у своих двух бабушек и двух дедушек, невероятным, хотя и сложным образом прошедших всю Великую Отечественную даже без ранений. До войны, в молодости один дедушка три года гонялся за басмачами в Туркестане, а другой — родом из крепкой хозяйственной семьи в Приазовских степях, оказался в числе раскулаченных и строил ДнепроГЭС. К моему рождению они жили уже в собственных домах с большим садом и огородом в тех областях Украины, которые во времена СССР назвались Киевщина и Запорижчина. Так что с детством мне однозначно повезло, оно проходило в полной дружной семье и осталось в воспоминаниях добрым и праздничным. Может быть, именно оттуда выросли сопровождающие меня все дальнейшие годы ожидание и желание праздника души и тела? Если так, то я страшно благодарна моей семье и детству! Потому что осознанные тогда чувства в дальнейшем всегда помогали преодолевать приходящие трудности и проблемы, большие и маленькие, и двигаться дальше — в поисках радости. Из закоулков памяти вдруг выскочило, что именно так, «В поисках радости», в 1957-м назвал свою пьесу знаменитый драматург Виктор Розов. Большинство из нас, может быть, знает фильм «Шумный день», поставленный по этой пьесе через три года. Ведь именно там лукаво и яростно сыграл одну из своих первых ролей Олег Табаков. Помните, как дедовской шашкой он пытался изрубить новый чешский сервант, видя в нем признак мещанства? То мещанство, над которым так грустно иронизировал Антон Павлович Чехов. Значит, в социалистический строй плавно перекочевали не только детские праздники и желание семейного уюта, но и все другие — хорошие и не очень — качества, свойственные природе человека, что и наблюдалось через пятьдесят лет, после всех исторических катаклизмов революции и Гражданской войны…

А тогда в УФТИ отцы моих с братом сверстников пропадали в своих лабораториях, внося посильную лепту в формирование ядерного щита СССР. Постепенно из «мэнээсов» они превращались в «сэнээсов», а потом и в докторов наук. Сначала на работу в Москву забрали таких знаменитых на всю страну физиков как Л.Д. Ландау, Е.М. Лифшиц и А.И. Ахиезер. Они уехали, но обстановка творческого начала и великих открытий осталась. Папа был увлечен физикой, горел на работе и продвигался по общественной линии, за что впоследствии тоже был вызван в Москву в ЦК, где ему, тридцатишестилетнему молодому человеку, предложили переехать из Украины в Россию для реализации большого проекта. Тогда в нескольких областных центрах на расстоянии пары сотен километров вокруг столицы нашей родины строился и «ковался» научно-технический комплекс оборонной и околооборонной промышленности. Заканчивалась оттепель, начиналась холодная война с Западом. Надо было продолжать много и напряженно работать, чтобы не дать врагам развалить нашу «лучшую в мире страну с самым справедливым строем — надежду всего прогрессивного человечества». Никто тогда и представить себе не мог, что через каких-нибудь тридцать лет страна развалится сама собой, без всяких военных действий. А самым сильным оружием против социализма станут, как кто-то метко пошутил, американские джинсы и знаменитая четверка из Ливерпуля. И, конечно, несколько десятков наших соотечественников (из прослойки так не любимой властями советской интеллигенции), большинство из которых были людьми творческих профессий. Назову только некоторых из них в достаточно случайной выборке: Борис Пастернак и Владимир Войнович, Андрей Тарковский и Эрнст Неизвестный, Владимир Высоцкий и Михаил Жванецкий… Всем им не давали творить, зажимали, «не пущали», травили, но исторические процессы остановить невозможно. СССР развалился так же неожиданно и легко, как за семьдесят лет до этого вдруг рухнула Российская империя, благодаря критическому настрою великих русских писателей, тогдашней российской интеллигенции и паре десятков «буйных» идеалистов в лице большевиков. И этого ни тогда, ни сейчас никто не ожидал!

И опять обращаюсь я к вам, дорогие однокурсники: сейчас принято писать или снимать фильмы о времени нашей учебы в МГУ, как о годах тухлого брежневского застоя, предшествовавшего падению СССР. Но как же светлы и красочны ваши воспоминания! Они явно опровергают стереотип, навешанный на 70-е годы. При этом и комитеты комсомола, и парткомы разных уровней, и блюстители порядка и нравственности в лице кураторов курсов или оперотрядов, конечно, были. Так же, как и бесконечно повторяемый в прессе, по радио и телевидению ленинский догмат «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Но существовали они где-то там, на периферии нашей настоящей жизни, полной совсем другими интересами и смыслами. А у нас были и вызовы учебы в лучшем вузе страны, и свобода, и смех, и первые серьезные любовные увлечения, и просто радость бытия и молодости. Конечно, с «идеологическими надстройками» приходилось считаться и в чем-то подстраиваться под их правила, но кто, когда и где не подстраивался? (Здесь почему-то вспоминается фильм Михаила Козакова «Покровские ворота» и знаменитая фраза Велюрова «А кто не пьет?») Может быть, потому что идеальный вариант невозможен в любые времена, а жизнь мудра и консервативна, мы, студенты МГУ семидесятых годов, прекрасно приспособились к «игре» того времени. Поэтому далее, в девяностые, мы, советские люди уже в третьем поколении, выросшие без репрессий, войн и голода, с детского сада воспитывавшиеся как «продолжатели дела великого Ленина и Коммунистической партии», — не вышли на баррикады. Хотя по идее создателей СССР именно мы должны были выйти на его защиту, как само собой разумеющееся. Но мы не вышли. А вместо этого сначала, в основном, пассивно наблюдали падение СССР по телевизору, а потом, кто-то спокойно, кто-то страдая, потянулись на «вражеский» Запад. И все, кто хотели уехать, уехали. И как стало понятно из воспоминаний тех, кто решил написать свою историю, без особых проблем с организацией эмиграции. В результате примерно пятая часть выпуска живет сейчас в других странах. Вот тебе и «мощь» советской агитации и пропаганды!

Но все это будет потом. А пока вернемся назад, в шестидесятые, когда в нас, тогдашних школьниках, только пробуждались первые мысли и осознанные впечатления. Как я поняла из воспоминаний однокурсников — большинству школьная жизнь казалась серенькой и безыскусной, хотелось куда-то и к вершинам чего-то, где можно будет ярко и празднично заниматься чем-то интересным и значимым! МГУ, с его грандиозным зданием самой большой сталинской высотки и именем «Лучший вуз СССР», — как ничто другое, подходило для реализации высоких юношеских замыслов. И это стремление «замахнуться» на МГУ отличало нас от миллионов других детей… Мне продолжало везти, потому что теперь я жила в РСФСР, в благополучной семье директора Всесоюзного Научно-исследовательского института материалов электронной техники (ВНИИМЭТ). По меркам того времени семья была хорошо обеспеченной, но нас с братом никогда не баловали, а провинциальная жизнь в областной Калуге наводила на меня тоску с первого дня. Может быть, потому, что над среднерусской полосой, в отличие от солнечной Украины, всегда висело низкое блеклое небо, а в школе и дома взрослые говорили одно, тогда как вокруг в реальной жизни происходило совсем другое? Это время тотального общественного лицемерия потом назовут «началом застоя». Но папа продолжал гореть на работе, потому что при любом строе можно найти работу по душе и вкалывать на благо страны. В семье его отношение к нам, детям, можно было назвать позитивной отстраненностью. Мама, учительница русского языка и литературы, выполнила свою миссию перед «Великой русской литературой» тем, что назвала меня Таней в честь Татьяны Лариной из самого известного романа Пушкина. На этом все и закончилось. В доме никогда не звучали ни стихи, ни музыка, не обсуждались книги или новинки толстых журналов тех лет. Но нам, детям, любили пафосно говорить о работе и долге как смысле жизни, о духовной жизни как втором основном смысле и о здоровье как главном смысле жизни конкретно нашей мамы. Может быть поэтому, а может быть, по рождению, я была или стала ребенком «индиго». Так позже стали называть тех детей нашего поколения, которые на установленный жесткий порядок в семье и обществе стали отвечать отрицанием авторитетов и, как следствие, независимым мышлением или поведением.

Помимо среднерусской тоски память сохранила из подросткового периода еще несколько сильных чувств. Это были ненависть и страх. Ненависть — к урокам физкультуры и к своей странной для Калуги фамилии Бусол (на Западной Украине так называется всем известная птица аист), которую жители русской провинции находили странной и нещадно коверкали. Страх — перед матерью, если я вдруг смела получать другие оценки, чем пятерки. Поэтому, чтобы родители поменьше обращали внимание на мою учебу, пришлось стать хронической отличницей. Удивительно, но сегодня я дошла до понимания того, что все эти негативные чувства потом сыграли огромную положительную роль в моей жизни!

К счастью, в доме были книги. Наверное, многие из вас помнят собрания сочинений Диккенса и Шекспира, Золя и Марка Твена, Голсуорси, Беляева и другие. Сегодня эти пожелтевшие многотомники кажутся анахронизмом, которые не знаешь, куда пристроить. А тогда получить их в качестве подписки — было везенье, что-то вроде счастливого билета или поощрения за хорошую работу. Такие подписные издания в единой для всей страны обложке или переплете украшали книжные шкафы многих семей из слоя первой «народной советской интеллигенции». Не знаю как у других, но мои родители в их чтении замечены не были. Зато для меня эти разрешенные в СССР издания классиков о прошлой и, конечно, несправедливой жизни в буржуазном обществе стали первым окном в другой мир. Вместе с Жюль Верном я переносилась в декорации далеких стран и путешествий, Теодор Драйзер и Джек Лондон увлекали рисками и авантюризмом создания первых капиталов Америки, а выкраденные подружками и читаемые втайне от взрослых, часто под одеялом, романы Ги де Мопассана будили первую чувственность и ожидание настоящей любви. Забавно, но сейчас мне понятно, что в принципе, я проходила тот же путь человеческого созревания, что и Татьяна Ларина, — внешне достаточно скучный, но при этом насыщенный внутренне. Правда, она в начале XIX века читала другие романы, чем я через сто пятьдесят лет, но, в общем, у нас обеих представление о жизни к семнадцати годам было одинаково наивным и ограниченным, несмотря на все огромные социально-экономические изменения, происшедшие в стране. Кстати, мне почему-то так же, как и ей, хорошо было на природе и в одиночестве. А современность в виде стайки «бегавших за мной», как тогда говорили, мальчиков из самых разных классов прекрасно уживалась со всем вышеперечисленным.

Впрочем, из школьного периода в Калуге запомнилось и несколько моментов реального счастья: три поездки в Москву на зимние каникулы — в театры и музеи (для повышения культурного уровня), путевка в Артек (за хорошую учебу) и ежегодные «вывозы детей» дней на десять к морю (для оздоровления). И пусть билеты в театры мама покупала совершенно случайные — из того, что оказывалось в продаже в переходах метро, а море было Азовским, с удобствами в виде раскаленной палатки на краю степи или съемной комнаты в мазанке какой-нибудь бабы Нины, но я страшно благодарна родителям за то, что все это было! Потому что так мне открылись двери в «параллельные реальности», которые все последующие годы неудержимо влекли к себе. Если в детстве почему-то всегда хотелось теплого моря и солнца, то через десятки лет реализовалась мечта о дальних экзотических странах, и я стала ведущим специалистом в стране по отдыху на самых красивых островах Индийского океана: Сейшелах, Мальдивах и Маврикии. Если в шестом классе девочка из маленького города с первого посещения влюбилась в театр, то сегодня превратилась в завсегдатая лучших сценических площадок Москвы, и не только.

Но все это случилось много позже. А в 1971 году в состоянии полуфабриката, не понимающего ничего о жизни и о себе, без особых талантов, но с золотой медалью и кучей вопросов почти глобального характера о счастье, смысле человеческой жизни вообще и моей в частности, я подошла к окончанию школы. Как же сейчас по-хорошему завидую тем, кто уже к семнадцати годам обнаружил в себе явные интересы и склонности! Воспоминания однокурсников открыли мне, что это счастье досталось многим из выбравших химфак МГУ осознанно. Однако счастье — категория удивительно неуловимая и тонкая. Интересно, удалось ли ему задержаться у тех, кто пришел учиться химии по призванию? Мой же выбор специальности был обусловлен, как теперь понимаю, инстинктом самосохранения. Мне нравилось, что химия относится к естественным наукам, поэтому в ней отсутствуют фальшь и лицемерие гуманитарных дисциплин или заумность глубоких абстракций математики и физики. Также меня привлекал человеческий образ школьной химички, по совместительству — нашей классной руководительницы. Это было редкостью для советской школы, потому что учителя были, как правило, «ходячими схемами» какого-то нереального знания и непогрешимости действий. И, конечно, властно манила Москва со всеми ее возможностями для дальнейшего развития. Природная усидчивость и исполнительность, еженедельные занятия в десятом классе с репетиторами по математике и химии, а также свойственный мне перфекционизм привели к тому, что сдав вступительные экзамены с полупроходным баллом, я увидела себя в списках зачисленных. И это было счастье, в создании которого впервые я была полноправным строителем!

Долгие годы казалось, что в памяти уже почти ничего не сохранилось о временах студенчества в МГУ. Слишком много разного со мной случилось потом. И вдруг воспоминания однокурсников, с большинством из которых за годы учебы мы, наверное, не перебросились и парой слов, вернули мне огромный пласт жизни! И помогли вытащить из глубин памяти и переосмыслить те годы учебы на химфаке. Если честно, я — сегодняшняя, не представляю, как мы с этим справились! А вы? С одной стороны — махина фундаментальных научных знаний, накопленных химиками лет за пятьсот, а также достаточно серьезное погружение в высшую математику, физику и теорию вероятности. С другой стороны — овладение разнообразными экспериментальными навыками и техниками на химических практикумах. Наверное, ни на одном факультете МГУ не было и нет такого соединения теории и практики, как у химиков! Но тогда, будучи студенткой, я думала, что толком ничего не знаю, даже сдавая задания, коллоквиумы и зачеты вовремя, а почти все экзамены на пятерки. Казалось, что каждый следующий предмет начисто стирает из памяти предыдущий, будучи совсем с ним не связанным. Только сейчас, по прошествии десятков лет, ко мне пришло понимание, что система была жесткой по отношению к нам, обучающимся, но практически безупречной! И по-другому нельзя. Для того чтобы позже выбрать свое, сначала надо погрузиться в основы разных областей науки, причем по максимуму. И действительно, в ходе учебного процесса каждая «новая» химия находила своих приверженцев, о чем свидетельствуют ваши истории, вдохновляла и увлекала в свою область, многих — на всю жизнь. Но не всех. И это тоже закономерно, потому что, выбирая профессию в семнадцать лет, мы еще мало понимаем себя…

И, конечно, третьим испытанием для нас, вчерашних «домашних» школьников, стала достаточно высокая степень самостоятельности по решению «тактических» задач студенческой жизни. Когда и сколько учить, на какие занятия ходить, что и когда есть, во что одеваться, с кем дружить и как проводить отвоеванное у учебы свободное время. Все мы только вылезли из «пробирки», которая называлась «жизнь в семье с родителями», где многие бытовые вопросы решались без нас или за нас. Поэтому о жизни «на воле» не знали почти ничего. Мне кажется, нам, общежитским, было труднее, чем москвичам. Но может быть, я ошибаюсь. Во всяком случае, бытовые условия в общежитии второго корпуса ФДС внушают мне сегодня не меньший ужас, чем тогда — химические практикумы, подстерегавшие наши неопытные мозги и руки уже через несколько дней после начала занятий, то есть с самого начала реализации «школьных мечт». О, прекрасный и спасительный пофигизм юности! Только ты помогаешь в молодости легко переносить то, что невозможно в зрелые годы. Общага лучшего вуза СССР поджидала нас за углом его парадного фасада как чистилище. Или как еще одна засада на пути к сияющим вершинам науки. Путь к знаниям подавался с гарниром из массивных кроватей с металлическими спинками, скрипучими панцирными сетками и слежавшимися ватными матрасами и подушками. В каждой комнате площадью метров восемнадцать было установлено по четыре таких «основных» спальных места. Для счастливчиков. Потому что пятое, дополнительное, место в виде ежедневно убираемой раскладушки поджидало уже неудачника, волею случая заселившегося в комнату последним. Квадратный неподъемный стол под клеенкой, две тумбочки и четыре деревянных стула, не подозревающих о понятии «эргономика», завершали набор мебели. Поскольку МГУ был открыт в 1953 году, понятно, что все эти вещи были изготовлены еще в другой жизни — в сталинское время, когда единственным требованием к мебели была ее функциональность. Правда, через восемнадцать лет, к моменту нашего поступления в университет в 1971 году, власти уже сменились пару раз, в стране стали больше думать о моде и стиле, но это не коснулось общаги. (Интересно, а какая мебель там сейчас?) Тогда же наши немногочисленные личные вещи с успехом проживали в чемоданах под кроватями или на их спинках, в комнатах сушилось постиранное белье, а на общей кухне мы с испугом учились готовить, «балуя» друг друга недоваренными макаронами, пересушенной картошкой или сожженными по недосмотру котлетами из кулинарии. Каждое открытие встроенных стенных шкафов, где хранилась наша убогая фаянсовая посуда и запасы еды, сопровождалось шумовыми эффектами: это, стараясь спрятаться, разбегались десятки тараканов, шурша по старым газетам. По ночам нам приходилось отодвигать кровати от стен, потому что в темноте тараканы, эти непременные спутники бесхозяйственности, выходили на поиски съестного по всей комнате.

И, конечно, ко второму курсу мы закурили. Ведь это был один из признаков студенческой свободы! Не было практически комнат, где бы не курили. «Дымили» почти везде, включая лестничные площадки и туалеты. Мне кажется, все семь корпусов ФДС были просто нашпигованы сигаретным дымом. Но никто никого не «гонял», несмотря на официальный запрет, потому что жизнь, как всегда, протекала параллельно инструкциям. Впрочем, «дымился» не только ФДС, но и высотка МГУ, и рекреации химфака, куда мы вальяжно спускались в перерыве между занятиями покурить и «потрепаться о жизни». Но, что интересно, на моей памяти ничто не взрывалось от сигарет на нашем действительно взрывоопасном факультете, и никто из замученных учебой студентов и аспирантов не слег и не умер от обилия сигаретного дыма! Это заставляет меня с некоторой иронией относиться к объявленной в мире в последние годы тотальной борьбе с курением… несмотря, конечно, на весь его вред.

(продолжение следует)