СЕМЬ ИСКУССТВ

Балла — как немногие — умеет по-настоящему небанально восхищаться природой (и даже в целом унылой природой средней полосы, где тебе ни пальм, ни пиний), ценит тончайшие моменты всплесков красоты, взрывающих душную серость, — у нее, похоже, на самом деле вся эта небесная чехарда с закатами-рассветами-туманами-радугами вызывает неподдельное новорожденное изумление, она способна к восприятию самых обыкновенных чудес…

Наталья Рубанова

ТЕПЛО АРБАТА И ГОРЕЧЬ ТАГАНКИ. МОСКВА КАК ОРТОПЕДИЯ СМЫСЛА

Из книги «Астрид Линдгрен, до востребования» / Шиворот-навыворот-критика: эссецензии, вольности, штучки. — Издательство «Лимбус Пресс», 2026. — 508 стр.

Книга литобозревателя и эссеиста Ольги Балла с романтичным для циничного сего века названием «Время сновидений»[1] — чтение для гурманов и эстетов. Для тех, кто сколько-то смыслит в литературе, но не только — и даже не столько — в ней: пожалуй, издание возбудит любопытство в первую очередь не потерявших вкус к жизни. Людей, чувствующих своеобразную эстетику этой вот самой (да-да!) реальности, позволяющей им наслаждаться ею: особенно если смотреть на ту со стороны — единственно выигрышная позиция наблюдателя.

Ольга Балла наблюдает с детства. Ее чрезвычайно плотные по энергиям (и одновременно воздушные: так бывает) эссе начинаются с главки «До всего. Движение» — о воспоминаниях себя-ребенка, а заканчиваются размышлением «Внутри внешнего: так души смотрят с высоты», где она препарирует собственную привязанность к Дому преподавателей на Ломоносовском проспекте… Вообще «Время сновидений» — признание в любви распрекрасной нашей Москве, которая, по определению автора, «вся изъедена норами времени», ведь где-то так легко провалиться в 1950-е или 40-е годы, а то и в позапрошлый — и дальше, дальше — век! Признание в любви городу, где родился и вырос, и наплевать на маскирующуюся пренебрежением зависть не переехавших в Белокаменную провинциалов и «северовенецианский» снобизм по отношению к не верящему слезам городу: «Москва один из моих собственных обликов… Между мной и Москвой нет границ. Мы с нею срослись в одно большое, неуклюжее, нерасторжимое целое. Она — моя большая медвежья шкура, а я — ее внутренний медведь… Она — даже почти уже и не город. Город — это просто один из аспектов ее существования». Пространству, где множество домов и улиц являют собой экспромтную симфонию ощущений, звуков и запахов. Где у каждого места свой цвет и структура:

«Арбат — теплый, солнечный, сухой, низкий, там надежно… Ясенево — холодно и светло, не очень высоко, плоско и просто: Ясенево все прозрачное… ВДНХ — светло, холодно, высоко, горьковато, сложновато, плоско… Таганка — одно из самых темных мест в Москве вообще, она даже горьковата… Тепла — даже горяча — и интенсивна, и сладка, но темновата, в основном выпуклая, кое-где плоская Тверская — светлеет на разливах площадей, светлеет, и приближаясь к Кремлю… А еще Москва воспринимается как звук: она по-разному звучит в разных своих частях, на разных уровнях высоты…».

Но, быть может, это самый обычный ад частной жизни — прожить весь век в одних и тех же декорациях, никуда не переезжая, не меняя адресов, и оттого познать приторную избыточность вещей и улиц, каждая из которых — воспоминание? Ад москвича? Ад земного (не)бытия, если допустить, будто телом этой самой «Москвы» в ее избыточности выступает сама планетка, и лишь уход с трехмерного плана — переезд за горизонт вечности — снимает повинность ходить по кругу? По улицам, каждая из которых втоптана в память:

«Маршрут каждый день — практически неизменный. Настолько, что по нему можно передвигаться едва ли не с закрытыми глазами… Повседневность — ортопедия смысла… Чувствилище… Именно повседневность с ее ритуалами дает человеку силы существовать внутри катастроф».

Ольга Балла пишет про чтение и матрицы, прошлое и настоящее, путешествия как практику и «домье» с бездомьем — но снова:

«Возвращаясь в Москву, очередной раз ловишь себя на чувстве: только здесь твое существование — настоящее, в прочих местах оно призрачно, как бы не вполне телесно… Твое настоящее Большое Тело — Москва, вся, в ее целом… Все другие города, даже мучительно любимые (Прага, Будапешт, Питер), — в каком-то смысле воздержание от жизни…».

В конце же — бонус: словарик первоэлементов, «метафизическая кириллица», где буковки алфавита нашего разыграны как по нотам. Например, «Т — буква-опора, причем не для земного, а для небесного», а «В — торжество органики, вегетации, возрастание, выпячивание распираемых жизнью полостей. Стихии ее — влага и воздух»: впрочем, лучше читать книгу и не читать рецензий, ограниченных количеством знаков с пробелами.

*

Эссецензия Дикорастущая

[под сенью критики в цвету: поиски растраченного]

Ольга Балла. Дикоросль-4: две тысячи двадцать второй (дневник). — Ганновер: Семь искусств, 2023 // Ольга Балла. Дикоросль-5: две тысячи двадцать третий (дневник). — Ганновер: Семь Искусств, 2024

Сударыня.
Прямодушие и искренность именно те черты,
которые я в вас больше всего люблю и ценю.
Чаадаев. «Философические письма»

Как давным-давно уточнила очевидное Вирджиния Вульф в эссе о текстах Тургенева, «…романист должен вести тщательное наблюдение за собой и за другими людьми. «Печаль пройдет, а прекрасная страница останется»»: сей уточненной очевидности бесперебойно следует в собственной литпятилетке Ольга Балла, ежегодно записывая в блокнот (она ведь обожает блокноты: кто из нас, впрочем, не?..), выпуская по томику под названием «Дикоросль» да нумеруя оные, чтоб со счету-то не сбиться, ибо продолжение воспоследует: ну а то, что Балла не романист, так и прелестно же; как-бы-романистоff на шарике сем — как грязи, логорея под видом прозы, а тем паче виршей, — известный диагноз, но мы сейчас не о досадном профзаболевании, нет-нет, все ровно наоборот.

Привычка Ольги Балла фиксировать сиюминутное и глобальное, стремление максимально отсечь в условном дневнике все личное, не предназначенное для чужих органов чувств, дисциплинирует (ан не всегда удается, хотя уж если взялся за гуж отсекать каждую «запретную» деталь, так не говори, что не дюж: секи-отсекай). Автор этих вот самых строк на подобное геройство точно не готов/а/о уж потому, что не видит в том персонального смысла, Супер-Эго-смысла, ибо все сиюминутное-vs-глобальное переплавляет в заготовки для текстов иного жанра, никак не дневникового, но тоже без интимных детализаций. Писать дневник в надежде, что его кто-то прочтет? М-м-м… Издавать дневник при жизни? О, майн готт! Впрочем, смотря какой — и с какой целью. Что ж, дикорастущие философические письма себе к прижизненной публикации весьма приспособлены (в скобках — Редакторское Неотменяемое: а ведь можно б и сократить, отжать каждую «Дикоросль» да выпустить однажды в свет именно дикорастущий еёйный концентрат: то, без чего действительно нельзя обойтись… Вылить (далее фразеологизм, [не]любезный читатель) к едрёной фене всю воду, оставить одну соль гималайскую — о, какое качество будет у этой соли! (И — да: Балла очень (очень, вот так, да) любит скобки (и круглые, и квадратные), наверное, даже больше блокнотов — тут уж Редакторское Изумленное: а вот тут-то они зачем, скобку закрыть…)).

Не удержавшись, автор этих строк таки полюбопытствовал/а/о, а что же, собственно, о дневниках-«Дикорослях» — их, напомним, с 2020-го вышло пять, — пишут коллеги (какое странное, какое колкое, какое холодное, исполненное в форме ножа, словечко: не чувствуете?) — полюбопытствовал/а/о и закрыло страницы с их мыслеобразами. Очень любят, как ни крути у виска, в профлитсоциуме всех со всеми сравнивать (for example, «Я и Пушкин») — и, надо же, вот незадача, — не надоедает: будто банальный референс ищут… тот, что в сценарной заявке аккурат для ленивого продюсера пишется, — вдруг сам не догадается. В случае же «Дикорослей» критики то Монтеня вспомнят с пресловутыми «Опытами», то Розанова с набившими оскомину «Опавшими листьями»… даже (пардон за чью-то, уж не вспомнить сейчас, чью именно литнеловкость) «похожесть» стиля Балла со стилем Чорана и Сей-Сёнагон вообразят! Ан нет, ну нет никого из великих сих рядом, [не]любезный читатель, ибо Садовник, вырастивший пять «Дикорослей», вполне самодостаточен и в притянутых за фамилии персонах не нуждается: эссе эти сами по себе энергоемки, местами афористичны, vip-подпорки им ни к чему. Иной раз думаешь, а что ж рецензенты не упомянули Ионеско и Кундеру? (Вопрос на засыпку-пересыпку, и иже с ним). Они ведь тоже, тоже писали эссе, и — ух! — не только они одни… «Ария со списком» Лепорелло, vivat? В том и дело, что не vivat. В арии сей, напомним, слуга Дон Жуана зачитывает список его love-подвигов, окей, там — можно; но едва ль стоит зачитывать список классиков применительно к самобытному литератору, сравнивать его с предшественниками по перьям — тем более что совиное перо^[2] аки кошка: гуляет-пишет исключительно сама/о по себе.

Итак, в отдельной папке на экране автора сей эссецензии два файла: первый — избранное из «Дикоросли-4», второй — избранное из «Дикоросли-5». То, что мнится самым любопытным и важным в томиках. То, что в случае «отжима» всех бывших и будущих «Дикорослей» стоило б, вероятно, включить в одну огромадную, воттакенную ДИКОРОСЛЬ. Позволим же себе кое-что рассмотреть более пристально…

Уже само поэтичное оглавление «Дикоросли-4», из которой органично вышла, разумеется, новая «Дикоросль-5», вызывает неподдельное любопытство: «Радости условностей», «К заметкам на полях работы», «К опытам невозможного», «Об исторических обстоятельствах», «Всё о том же», «Собирать», «Из записок безумного редактора, или К техникам души», «Проматывать», «О легкости», «К динамике повседневности», «К изготовлению прошлого», «Дар и долг», «О невозможности», «К травматологии смысла», «К травматологии смысла-2», etc. И если уж говорить о работе, настоящей литературной работе, а не снулой литподенщине, то, наперекор только что сказанному, противореча себе, автор этих строк все же сравнит отношение к работе Вирджинии Вульф и Ольги Балла — нипочему. Так, если В.В. пишет о порой поистине целительном воздействии интересной работы следующее: «Единственный способ, который я нахожу — это работа… как только я перестаю работать, я чувствую, что проваливаюсь вниз. И как обычно, я чувствую, что если буду опускаться дальше, то достигну истины», то О.Б. — горько иронизирует: «В любой непонятной ситуации пиши рецензию на книгу. В любой насквозь и безальтернативно понятной ситуации пиши рецензию на книгу. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах твоей родины, в поисках опор и источников внутренней структурности пиши рецензию на книгу. Во дни пустоты, отчаяния, влечения к небытию пиши рецензию на книгу. Ничего, разумеется, ты этим не решишь, но зато рецензию на книгу уж точно напишешь»… Поставив воображаемые скобки, заметим, что автор этих строк, в документах значащийся как «Наталья Рубанова» (далее Н.Р.), соглашается как с В.В., так и с О.Б., ну а сейчас, «во дни пустоты», тем самым и занимается, что работу работает, только вот пишет не рецензию, а эссецензию, ибо эссецензия (самоличное словечко Н.Р.) — вещь не обязательная (а большинство не обязательных вещей — самые классные, нам ли не знать!), как и само существование данного нам в ощущениях белкового тела, увы и ах; все мы лишь тленные комбинации молекул, «добежавшие сперматозоиды», как уточняла человеческую составляющую моя heroинька Sana из романа «Сперматозоиды», но мы снова отвлеклись… О, вот за это и любишь эссецензии, потому их и пишешь — можно, нужно, должно отвлекаться; по счастию, академические эссе с темой-ремой, они же topic-focus, или «правильные» критические статьи, которые довольно ловко порой плетут зоилы и сочувствующие, нам не по нутру: да кто б стал их читать по собственной воле? Как сказала однажды одна эмигрантка, «в литературу входят не жанрами, а текстами» (возможно, тоже цитируя кого-то), — и потому саморастрачивание на эссецензии, и потому «Дикоросль», и потому «Своя комната» в момент горчайшей утраты, ну да, да, да, хотя никаких параллелей с этим превосходным текстом Вульф у философско-бытового текста Балла нет, и оно — разумеется — тоже не обязательно, да и не претендует, да и зачем? Зачем вообще параллели? Если еще и это объяснять, то и вовсе: тоска среднерусская, 100 кг.

Ольга Балла называет себя Вольнобормочущим Дикорассуждателем: критик, эссеист, лауреат Премии Белинского, литературный журналист и редактор, заядлый путешественник… Кто еще? Говорят, бывших поэтов (врачей, физиков, убийц и прочая) не бывает, но стихов тем не менее больше не пишет: благоразумно (ли?) сожгла оные в пору первой молодости и, возможно, на том успокоилась. Как ни сакраментально прозвучит, но все же заметим: если б большинство авторов совершили такой поступок, литсфера стала б куда чище, а самиздатовские сервисы и вовсе — на радость читателям — перевелись, но увы им: на поступок способны единицы, а вот создатель «Дикоросли-5» способен, и говорит — впрочем, зря — о себе даже несколько уничижительно: «И когда я вижу такое количество хороших книг, не могу не думать: какого лешего я вообще что-то пишу, затаптываю мир своими никому не нужными следами, сидела бы лучше да читала со вниманием уже написанное — все равно жизни не хватит». О, жесткая самокритика на грани нелюбви к себе! Нет-нет, никогда больше так не пишите: пишите лучше «Дикоросль-6»… да она, верно, и пишется сейчас, не так ли? Тсс, тчк.

Но о чем же эта самая «Дикоросль», спросит любопытствующий, — и что ответить ему? Надо ли отвечать? Лучше ведь один раз прочесть… Окей: это дикорастущее букворастение о том, что «человек — рана в бытии», что «книга — сжатый комок действия: на действие, настойчиво мнится, надо ответить действием», что «прошлого однажды делается столько, что оно начинает вытеснять все остальное», что любовь, наверное, никогда не перегорает вполне, «находя себе множество мелких, окольных (глухих, кривых) троп осуществления», что «книжные магазины (а уж интеллектуальные — стократы) — лучшие места на Земле», что «на самом деле идет одна война, — может быть, от начала мира», что «разбирание чемодана — расколдовывание мира», что «…надо просто так устать, чтобы стало все равно», что «хочется в дорогу ради нее самой», что «день требует и судит, а вечер прощает», что «города — это же не “что”, а “кто”», что «человек — это апория», что «под обстрелом атеистов не бывает, да, — мы сейчас все в некотором смысле под обстрелом», что «мир — огромное, огромное, на разрыв всего, обещание, которое никогда, никогда не может быть исполнено; в том и назначение его», что «все лучшее (живое, плодотворное, важное и т.д.) делается в промежутках между обязательным, в увиливании от него, в сложном многоуровневом сопротивлении ему и вопреки ему», что «штука (на самом деле не штука, а глубинное — и жесткое — задание) в том, что нельзя идти на поводу у повестки дня, нельзя позволять ей собою манипулировать», что «…повеситься, да, хочется, но вот не дождутся. Не дождутся!», что

«нет лучшего средства качественно почувствовать себя безнадежно тупой, беспомощной и никчемной, как начать писать что-нибудь: опыт чистой безнадежности, бессилия, скованности всех мыслимых движущихся частей собственного душевного организма, живая невозможность, реальное отсутствие перспектив: особенно когда вот-вот сдавать»…

Вот-вот, уже вчера: автор этих строк провалил/а/о все дедлайны (поставленные себе, кому ж еще) касательно дикорастущей сей эссецензии, а еще подумал/а/о грешным делом, что хватит уж (пусть временно) читать чужие книги: пора опять и снова приниматься за свои, ибо текстов собственного заготовления (опечатки нет) полна коробочка (читай — гора [и горка в придачу] исписанных-исчерканных блокнотов: немой укор собственному смертному одру, на котором рано или поздно окажешься, даже если экологично предпочтешь кремацию, а не отправишься, что чуть дешевле, на корм червям). Меж тем читаем в пятой балловской «Дикоросли» следующее: «…а вдруг мы только — черновая, предварительная форма бессмертия? Разминаемый материал для него» — так и есть! Тогда уж, pardon-те за заезженную параллель из Хаксли, «…возможно, наша Земля — просто ад какой-то другой планеты» — истинно так, да и суфлер-доппельгангер бормочет, не переставая, вольтеровское «боюсь, что земной шар — желтый дом Вселенной», finitа la comedia, amen.

Но что же не столь гладко в дикорастущих буковках О.Б., что вызывает некий субъективный скепсис Н.Р., с чем хочется поспорить, хотя б виртуально? Прежде всего, тема «внутренних», по стране вот этого самого языка, путешествий (Ольга все еще радуется каждому приключению в пространстве едва ли не как каждой классной книге, ибо читает и перечитывает пространство, перелистывает его, перелетая с места на место): трипов по стране своего языка — поездок в те города и веси, где испокон века говорили на «великом и могучем». Как ни странно, создатель «Дикоросли» искренне может восхититься как Прагой или Варшавой (про Венецию и говорить нечего: один сплошной закономерный восторг), так и условным Ярославлем, Оренбургом или Челябинском… О да, Балла признает, что больше трех-то дней в провинциях делать нечего («…парадокс в том, что в большом, осмысленном, насыщенном, но чужом городе далее трех дней — по обходе обязательных музеев, точек, между которыми натянута городская ткань, — нечего делать»), и тем не менее даже какая-нибудь унылая подмосковная Электросталь может подарить ей значимые впечатления… Но! У автора-то этих вот самых строк всегда было понимание: не надо есть всю кастрюлю (ну то есть достаточно посетить пять-шесть-ну-ок-семь провинций, дабы навсегда отбить охоту пускаться в подобные авантюры), — а именно что вовсе не обязательны к просмотру все эти смоленски-псковы-владимиры-твери-рязани, хотя местами, точечно-избирательно, там действительно есть на что взглянуть; и все же это — то, без чего можно легко обойтись, в отличие от, например, амстердама-ханьи-стамбула-лондона-варанаси-львова-и-тэ-дэ, хотя, быть может, обойтись можно и без них тоже… Можно, но не нужно. Родившись в городе на Оке и прожив там осьмнадцать до-олгих лет, автор сего уехал/а/о в Белокаменную, о чем ни разу не пожалел/а/о: жить-поживать (на территории сей) имеет смысл либо в Москве с Петербургом, либо уж в близких к ним локациях, и нет в том ни капли снобизма — зато есть исключительно функциональность (да, имеется еще несколько «миллионников», но не о них речь, и не туда наша дорога). Балла же, родившись аккурат в столице, «в сердце родины»-с, признается, что при всей любви к Москве (и обожании-обожании Петербурга) созвучна, возможно, именно провинциям в силу их особой энергоструктуры (разумеется, она-агностик не использует слова «энергоструктура»), и даже способна ими — провинциями — восхищаться… Чудеса в решете, в общем.

О чем еще можно дискутировать, листая «Дикоросль»? О пресловутом чувстве «личной вины», когда ты «без вины виноват/а/о», о так называемой коллективной якобы ответственности за чужие, чуждые тебе деяния. Балла себя во всех тяжких благоразумно не винит (хотя и осознает, разумеется, как любой вменяемый хомо— как-будто-б-сапиенс, масштаб катастрофы, в том числе катастрофы гуманитарной), но все же есть смущающие нотки — слышны они, в частности, в таком пассаже: «И да: кто не понимает, что не может и не должен быть ответственным за то, на что не способен повлиять, у того точно нет ума. Но кто при этом не чувствует себя мучительно и непоправимо виноватым — у того точно нет сердца». На это хочется ответить словами Виктора Франкла (автора книги «Психолог в концлагере», коли кто не читал): «Если и существует коллективная ответственность, то она может быть только всемирной. Одна рука не должна воображать, будто это не она, а другая рука поражена язвой, поскольку болен весь организм». Тогда весь мир болен, Брут! Тогда у всего мира нет сердца… Ну и еще, раз уж льем адский соус Фрекен Бок на рану: в «Дикоросли-4» Ольга Балла упоминает уехавших как некую лучшую версию оставшихся (парафраз автора этих строк). Не странно ль? Чем «лучше» те, у кого на данный момент всего лишь больше ресурса — и не суть, ментального-физического и/или материального? Что он просто есть, данный им в ощущениях ресурс, есть с избытком, и точка? Нет ответа.

И: ярое сопротивление вызывает отношение к возрасту: создатель «Дикоросли» искренне считает свое приближение всего-то там к шестидесяти «старостью»… привет из совеццкого прошлого? Будь автору этих строк столько же, она/а/о никогда не обозначил/а/о б «это» сим разрушительным словечком — какая «старость», это о чем? И зачем (даже не трижды, а раз тринадцать) упоминать о собственной якобы уж совсем-совсем-некрасоте? Но что такое вообще красота? Что, если она, как ни банально, именно в глазах смотрящего?.. Ну и про любовь-куда-ж-без-нее: ох и печально читать об огромадном неразделенном чувстве Дикорассуждателя Вольнобормочущего: опалившем чувстве, отпустившем лишь через тридцать лет после зарождения… Так вот вы какая, Ольга Балла! Тридцать лет — шутка ль… Автор-то этих строк мнил/а/о, что тоже мог/ла/ло б вычеркнуть кое-кого пораньше, но что это «пораньше» по сравнению с литым числом «30»! По счастию, такого «счастья» автору этих строк не дано, но и не о нем речь. О ком — о чем же?

О красоте (да-да, опять и снова). Балла — как немногие — умеет по-настоящему небанально восхищаться природой (и даже в целом унылой природой средней полосы, где тебе ни пальм, ни пиний), ценит тончайшие моменты всплесков красоты, взрывающих душную серость, — у нее, похоже, на самом деле вся эта небесная чехарда с закатами-рассветами-туманами-радугами вызывает неподдельное новорожденное изумление, она способна к восприятию самых обыкновенных чудес… Не чудо ли это само по себе, Кали-юга же!

«В сущности, одна только простая смена времен года уже учит человека едва ли не всему самому необходимому: прощанию, сожалению, благодарности, благоговению, смирению, изумлению (ряд бесконечен, на самом деле), сокрушению, раскаянию, любованию, чуткому всматриванию, ожиданию, надежде и безнадежности…».

Ее описания впечатлений от какого-нибудь августовского или апрельского неба невероятно точны и поэтичны; во всяком случае, автор этих строк никогда ничего подобного не фиксировал/а/о, хотя и не чужд/а/о этих — высокосортных — земных радостей, созданных, вероятно, Криэйтором Абсолютовичем аккурат для того, чтоб эту самую жизнь-жизнёнку выносить:

«Чтобы жизнь была — не то что выполнима как задание, а попросту выносима, — настоятельнейше необходима некоторая (высокая) степень завороженности, обольщенности ею. Некоторый устойчиво сопровождающий ее, упорно воспроизводящийся (эндогенный) хмель. Может быть, человек начинает всерьез стареть тогда, когда этот хмель перестает вырабатываться, источники его иссякают…», упс.

На сем когнитивном диссонансе эссецензент, пожалуй, и завершит сегодняшнее — местами непростое, лабиринтное, — путешествие по диковинным дикорослям, подобным, возможно, тем самым сарафанам из ситца (помните же песенку?) — вещам вовсе необязательным, а потому самым главным, из ворованного воздуха сотканным: «Думаешь, все это будет носиться? — Думаю, все это следует шить!»

Примечания

[1] Ольга Балла. Время сновидений. — М.: Совпадение, 2018

[2] Для тех, кто в домике: сова — тотемное животное Ольги Балла.