Тяжелейшее детство писателя имело одно, но важное исключение, охватывающее первые два года восемь месяцев его жизни. Его большая и благополучная семья проживала в отдельном и вполне пристойном доме, предоставленном его отцу, начальнику железнодорожной станции Чупа
ЯВЛЕНИЕ МЛАДЕНЦА, ЗНАВШЕГО БУКВУ «Ю»
Диспозиция
Напомним читателю первый из нескольких фрагментов поэмы Венедикта Васильевича Ерофеева «Москва — Петушки», где фигурирует «младенец», о котором пойдет речь:
«А там, за Петушками, где сливаются небо и земля и волчица воет на звезды, — там совсем другое, но то же самое: там, в дымных и вшивых хоромах, неизвестный этой белесой, распускается мой младенец, самый пухлый и самый кроткий из всех младенцев. Он знает букву «ю» и за это ждет от меня орехов. Кому из вас в три года была знакома буква «ю»? Никому; вы и теперь-то ее толком не знаете. А вот он — знает и никакой за это награды не ждет, кроме стакана орехов» [Ерофеев. С. 38].
Сейчас, по прошествии полувекового культурного бытия поэмы «Москва — Петушки», обнаружилось, что буква «Ю» оказалась для читателей и исследователей разного калибра своего рода «загадкой Сфинкса» на пути к осмыслению судьбы героя. Интуитивное понимание того, что образ невинного младенца является для претерпевающего то ли крестный путь, то ли уже мытарства Венички символом недосягаемого идеала и спасения, будировал желание отыскать причину его связи именно с этой, совсем не очевидной, буквой. Перечисляя в статье «О коктейлях, букве «Ю» и о поэзии (поэма «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева)» едва ли не все существующие версии, Татьяна Красильникова дает такую итоговую версию:
«…Надо проговорить очевидную мысль: буква «ю» — это прежде всего буква. «Сакральное» знание, которое доступно ребенку в три года и которое в реальном плане можно получить из букваря — то есть, опять же, с прагматической точки зрения в идее знания конкретной буквы нет никакой мистики, и это предельно важная мысль, которую нельзя упускать. Но возникает вопрос, почему же именно эту букву выбрал автор. Что если и за выбором этой буквы стоит не один источник, а сразу несколько причин, благодаря которым «Ю» стала восприниматься на ерофеевском языке как точка пересечения нескольких смысловых линий? Одной из таких линий вполне может быть первая буква имени возлюбленной. Еще одной — позиция буквы в алфавите. А еще одной или несколькими соприкасающимися линиями — эффектность этой буквы с точки зрения поэтического языка, уже — звукосимволистской традиции [Венедикт Ерофеев и о Венедикте Ерофееве. С. 597-598].
И, в итоге:
«В авторском сознании вокруг одного элемента могут возникать сразу несколько ассоциаций, и одной из них могло стать звукосимволистское восприятие буквы «Ю», усиливающее эффективность от ее таинственности тем, что она оригинально звучит и уже звучала в важных для русской поэзии и конкретно для Ерофеева текстах. Все это не отменяет загадочности, специально провоцирующей на поиски невозможных точных ответов» [Там же. С. 600].
Итак, загадочность до сих пор не отменена, а значит поиск возможной причины выбора буквы «Ю» в качестве маркера младенца, освещающего и даже освящающего последний путь Венички, вполне уместен. И, как оказалось, плодотворен.
Тени Сталина и Папанина
«От третьего рейха, четвертого позвонка, пятой республики и семнадцатого съезда — можешь ли шагнуть, вместе со мной, в мир вожделенного всем иудеям пятого царства, седьмого неба и второго пришествия?..» [Ерофеев. С. 90-91].
Цитата из «Москвы — Петушков» иллюстрирует «полюса» литературных источников поэмы. Юрий Левин выделял в качестве одного из полюсов Библию, а в качестве второго —
«пропагандистскую советскую радио- и газетная публицистику с ее навязшими на зубах агитационными клише, к чему можно присоединить не менее надоевшие хрестоматийные — изучаемые в школе — образцы литературы социалистического реализма плюс расхожие и также взятые на вооружение советской пропагандой цитаты из русской классики…» [Левин. С. 20].
Другой исследователь отмечает примерно то же
«В сочинениях Венедикта Ерофеева перемешались события мировой культуры и истории, советской повседневности и его собственной жизни» [Сенкевич. С. 100].
Однако советская повседневность, как и советская публицистика, отнюдь не исчерпывают эрудицию Венички: он то и дело упоминает элементы советско-антисоветского нарратива устных преданий, там- и самиздата. Обычным советским гражданином брежневской эпохи «семнадцатый съезд» уже не опознавался как мем:
«Семнадцатый съезд ВКП(б) (1934) — так называемый «съезд победителей», 2/3 делегатов которого были вскоре ликвидированы в годы большого террора» [Левин. С. 73].
Сталинским репрессиям подверглись отец и дед В.В. Ерофеева (так мы будем называть автора поэмы, чтобы отличать его от ее героя Венички); шесть лет он провел в детском доме, так как мать, лишенная продовольственной карточки, была вынуждена бросить их с братом на попечение государства, чтобы не кормиться самой за их счет. И потому не стоит особенно сомневаться, кто те четверо с «классическими профилями», преследующие и убивающие Веничку в конце поэмы:
«Но четыре профиля! — классических! — кто не помнит их, высовывающихся друг из-за друга! По всей родине и в братских странах социализма (простите!) на самых видных местах, на всех высоких зданиях, над всеми толпами — четыре профиля…» [Авдиев].
«Можно предположить, что перед нами четверка классиков марксизма, изображение которых в одном ряду в профиль было популярным в 40–50-е годы» — отмечают И. Паперно и Б. Гаспаров [Венедикт Ерофеев о Венедикте Ерофееве. С. 225].
А Юрий Левин уточняет:
«…Они воплощают четверку «классиков марксизма» (Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин), профильные изображения которых — в «классическом» стиле, — всех вчетвером, в указанном порядке, со Сталиным на первом плане — были чрезвычайно широко распространены в 40-50-е годы» [Левин. С. 90].
Здесь — важный момент, который нужно отметить. В 1969 году, когда Веничкой была написаны «Москва — Петушки»[1], эта предводительствуемая Сталиным четверка уже лет пятнадцать как существовала в урезанном, без Сталина, виде. Но сталинская эпоха, на которую пришлось тяжелейшее детство писателя, то и дело прорастает сквозь ткань повествования. Наряду с «семнадцатым съездом» и «самым свирепым и классическим профилем» сталинская эпоха была представлена его «резолюцией» в эпиграфе начального варианта поэмы, впоследствии утраченного. По свидетельству бывшего советского диссидента Владимира Гершовича, «все самиздатские копии имели предваряющую текст страницу с эпиграфом из «корифея всех наук»: «Эта штука посильнее, чем «Фауст» Гете» [Фромер]. Утраченная при первом издании, эта страница так и не была восстановлена впоследствии[2]. Вошедшая в таком (слегка искаженном) виде в советский фольклор[3] издевательская «резолюция», поставленная 11.10.1931 пьяным Сталиным на развороте поэмы-сказки Горького «Девушка и Смерть», была взята В.В. Ерофеевым в качестве эпиграфа, разумеется, не случайно, однако мы просто упоминаем об этом, как еще об одном маркере сталинской тени, наплывающей на Веничку из детства автора. Ибо в те времена данная «резолюция» рассматривалась только как высочайшая оценка вождем творчества «буревестника революции». Вот в частности соответствующая методическая рекомендация для школьных учителей истории:
«Изучая и преподавая историю культуры, необходимо в каждом конкретном случае исходить из указаний классиков марксизма-ленинизма по этому вопросу. Так например в основу своего рассказа о Льве Толстом учитель может положить замечательную статью Ленина «Лев Толстой, как зеркало русской революции». В своем рассказе о раннем Горьком (90-х годов) он может руководствоваться отзывом товарища И.В. Сталина о сказке М. Горького «Девушка и смерть», написанном в 90-х годах XIX столетия: «Эта штука сильнее, чем «Фауст» Гете («Любовь побеждает смерть»)»[4].
Как после этого не отметить, что в «Москве — Петушках» тоже есть и любящая героя девушка, и смерть, его настигшая… И как не вспомнить вот этот фрагмент из его юношеских «Записок психопата»:
«— Вы, случайно, не Максим Горький?
— Собственно… ннет… но вообще — да» [Записки психопата. С. 118].
«Полюса» мировой культуры и советской повседневности включает в себя и эпизод со Сфинксом, загадывающим герою очень странные загадки с «похабным» подтекстом. Вот как комментирует их Юрий Левин:
«Тексты «загадок Сфинкса» нарочито нелепы и пародируют, в частности, тексты традиционных школьных математических задач» [Левин. С. 85].
А вот в статье Игоря Сухих «Заблудившаяся электричка» упор сделан на сюрреалистичности этих «задачек» (вместе с прочими нарративами этой главки) — без отмечания какой-либо их ассоциации со школьными:
«Задачки свиноподобного Сфинкса… — это уже домашний, российского разлива, сюрреализм, обэриутская галиматья, кажется, более талантливая, чем у самих обэриутов, потому что она иронически отстранена и конструктивно осознана» [Венедикт Ерофеев о Венедикте Ерофееве. С. 405].
Откуда же такая заметная разница в оценках исследователей? Нам кажется, она проистекает из того, что традиционную школьную задачку пародирует на самом деле только третья (из пяти) загадка, где фигурируют Папанин и Водопьянов. Остальные карикатурно имитируют полуфольклорные псевдологические загадки «с подвохом», причем «материальная» их составляющая совсем не детская — запои, физиологические отправления, насилия, блевотина и выпивка. А вот третья загадка действительно структурно и семантически очень сходна со школьной задачей типа «из пункта А в пункт Б», не содержа при этом ничего макабрического:
«Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов С тем более нет. Есть одни только пункты В. Так вот: Папанин, желая спасти Водопьянова, вышел из пункта В1 в сторону пункта В2. В то же мгновенье Водопьянов, желая спасти Папанина, вышел из пункта В2 в пункт В1. Неизвестно почему оба они оказались в пункте В3, отстоящем от пункта В1 на расстоянии 12-ти водопьяновских плевков, а от пункта В2 — на расстоянии 16-ти плевков Папанина. Если учесть, что Папанин плевал на три метра семьдесят два сантиметра, а Водопьянов совсем не умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?» [Ерофеев. С. 108-109].
Третья загадка, во всем подобная школьной задаче, действительно стоит особняком, и это совсем не случайно — у нее есть прототип. И этот прототип идентифицируется с достаточной уверенностью. Ибо в реальных школьных задачах никакие герои типа Папанина[5] никогда не задействовались, но… Мы обнаружили статью В.И. Прянишникова «Дрейф папанинской льдины» в апрельском номере детского журнала «Костер» за 1938 год, завершавшуюся десятью вопросами. Для их решения была представлена карта дрейфа папанинской группы, а вопросы были, например, такие:
«№ 1. На каком расстоянии от северного полюса находилась папанинская группа в момент снятия ее со льдины?» Или: «№ 2. Измерив все отрезки ломаной линии дрейфа, определите приблизительно, сколько всего километров проплыли папанинцы на льдине?»
Но самым интересным был последний вопрос:
«В статье Папанина «Последний день на льдине» имеется следующее место: «В 12 ч. 30 мин. хотели начать метеорологические наблюдения, но получили по радио требование (с ледоколов «Таймыр» и «Мурман»): «давайте огни — факелы…» Рассвет только что начинался…» Объясните: почему же в полдень там было темнее, чем в 12 ч. 30 минут?»[6]
Не подобным ли вопросом мучился Веничка весь перегон «Усад — 105-й километр»? —
«Почему за окном чернота, если поезд вышел утром и прошел ровно сто километров?.. Почему?»
И:
«Ты пойми, дурак, я тебе повторяю: день сейчас убывает, потому что осень. В прошлую пятницу в 11 утра, я не спорю, было светло. А в эту пятницу, в 11 утра, может уже быть совершенно темно, хоть глаз коли» [Ерофеев. С. 103; 106].
(Кстати: именно этот, десятый, вопрос «с подвохом», а не с расчетом: ответ в том, что Папанин указывает в статье не местное время, а московское, сдвинутое на плюс 4 часа…)
Младенец последней надежды
Ежемесячный общесоюзный журнал «Костер» для детей среднего и старшего возраста выпускался Издательством детской литературы в Ленинграде многие десятилетия. Он вполне мог быть куплен для старших детей семьи Ерофеевых, которая в 1938 году была еще относительно хорошо обеспечена. А мог быть прочитан будущим автором в библиотеке в школьно-детдомовский период. Известно, что Венедикт готов был читать наряду с мировой классикой и любую советскую периодику. А «Костер» публиковал и немало интересного материала…
Но самое для нас главное — на странице 36 этого номера «Костра» нашелся таки и наш младенец, знающий букву «Ю»:
«Увидев ее впервые маленьким котенком, молодой человек трех лет вытаращил глаза от удивления, вытянул губы трубочкой и произнес: Ю-ю. Точно свистнул.
И пошло — Ю-ю».
В этом рассказе русского писателя А. Куприна, называющемся «Ю-Ю», есть и представленное здесь изображение трехлетнего прототипа «младенца», и история его опасной болезни:
«Ох, жестока была его болезнь; до сих пор страшно вспоминать о ней. Тут только я узнал, как невероятно цепок бывает человек и какие огромные, неподозреваемые силы он может обнаружить в минуты любви и гибели»[7].
И вот этому-то на краю гибели ребенку и адресует Веничка призывы своей страдающей души:
«Ты… Знаешь что, мальчик? Ты не умирай… Ты сам подумай (ведь ты уже рисуешь буквы, значит, можешь думать сам): очень глупо умереть, зная одну только букву «ю» и ничего больше не зная… Ты хоть сам понимаешь, что это глупо?..» [Ерофеев. С. 43].
Эта находка, как нам кажется, дает не только разгадку атрибутирования «младенцу» именно этой буквы, упраздняя малоосмысленные ее расшифровки. Она открывает нам и новую грань смысла, который вкладывал в образ «младенца» автор поэмы. Ведь до сих пор Веничкина нежность и даже какое-то благоговение по отношению к своему сыну контрастировали с реальным отношением В.В. Ерофеева к своему реальному сыну — формальному прототипу поэмного «младенца». «В нем не было сентиментальности ни по отношению к животным, ни к детям» — вспоминает художник Феликс Бух [Про Веничку. С. 89]. Даже в «Москве — Петушках» эта холодность отразилась в образах обманувших его ангелов, уподобленных мальчишкам, глумящимся над трупом. А вот как крайне болезненно переживал этот контраст его сын:
«Это ко мне рвались его душа и тело всю книжку, к нам с матерью в гости мчалась та электричка. А что в жизни? Несколько раз Венедикт Василич до пункта все-таки добирался… О, как не любил я его набег! Хотя пустым отец никогда не являлся: то кулек орехов мне вручит, то часы с кукушкой сопрет где-то, а то среди зимы вдруг родит дыню. /…/
«Когда тебя нет, мальчик, я совсем одинок. Ты бегал в лесу этим летом? И наверно, помнишь, какие там сосны? Вот и я как сосна… Она такая длинная-длинная и одинокая-одинокая-одинокая, вот и я тоже». Вдохнул я эти отцовские признания и выдохнул. И ничего не почувствовал. Ни его, ни себя не узнал в этих фразах. Только в одной меня узнаю что «любящий отца, как себя самого». /…/
И вы лучше не лезьте в наши внутрисемейные дела пролистывайте к чертям всю его любовь к сыну, начинайте с того момента, где у Венички сперли четвертинку… [Черницына].
Так что же в действительности значил для В.В. Ерофеева образ трехлетнего малыша, Веничкиного «младенца», прототип которого родился в журнальной публикации в том же году, когда родился и он сам?
Тяжелейшее детство писателя имело одно, но важное исключение, охватывающее первые два года восемь месяцев его жизни. Его большая и благополучная семья проживала в отдельном и вполне пристойном доме, предоставленном его отцу, начальнику железнодорожной станции Чупа:
«В годы, предшествующие рождению младшего сына (1936 и 1937), Василий Ерофеев получал за «безаварийную работу» Наркомовскую премию, благодаря его должности семья была обеспечена бесплатным жильем в доме железнодорожников всего в нескольких шагах от станции Чупа [Посторонний. С. 34].
Старшая из сестер В.В Ерофеева, Тамара Васильевна Гущина, вспоминала:
«Мы жили в доме железнодорожников, в нескольких шагах от станции, две комнаты и кухня, половину которой занимала большая русская печь. Книг в доме не было, не было и радио. Но помню, что перед войной мы получали газету “Известия” и журнал “Огонек”. А однажды отец устроил нам праздник: купил патефон и стопку пластинок. Среди них были и популярные тогда “Брызги шампанского”, и “Колыбельная” Моцарта, и песенка из какой-то современной оперы “На рыбалке у реки тянут сети рыбаки”, и даже ария Лепорелло из “Дон Жуана” Моцарта в исполнении Шаляпина. Но малышам, Боре и Вене больше всего понравилась “Песня пьяных монахов”. Они брали у печки совоки кочергу, делали с ними круги по комнате и пели, безбожно искажая слова озорной песенки» [Сенкевич. С. 184-185].
Того же рода воспоминания у младшей из сестер, Нины Васильевны Фроловой:
«У нас был патефон. Пластинки покупали всякие, например, речи Ленина, “Замучен тяжёлой неволей” (любимая песня Ильича), “Фарандола” Бизе, “Песня пьяных монахов и т.д.» [Про Веничку. С. 9].
И вот попавшийся Вене на глаза в долгие годы постоянного голода и сиротства купринский рассказ явил ему в образе произносящего «Ю-ю» трехлетнего малыша — его собственное счастливое младенчество. Которое через многие годы он и спроецировал на Веничкиного «младенца»…
И когда И. Паперно и Б. Гаспаров писали, что «в момент гибели герой отождествляет себя с сыном» [С. 240] — они запечатлели уже финальную сцену, в которой воплотивший себя в сыне отец уходит в небытие, оставляя нам окрашенный в цвет крови символ земного рая — неслучайно тот же, что скрывали в популярнейшей песне того же 1969 года «точки после буквы л»[8]…
Библиографический список
Авдиев И. Некролог, «сотканный из пылких и блестящих натяжек» // Континент. 1991. № 67. URL:http://www.moskva-petushki.ru/articles/erofeev/nekrolog_sotkannyj_iz_pylkix_i_blestjaschix_natjazhek
Венедикт Ерофеев и о Венедикте Ерофееве: Сборник / Сост. О. Лекманов, И. Симановский. — М.: Новое литературное обозрение, 2022.
Ганиянц Мария. «Веничка — глубинная суть самого Ерофеева, его лучшая часть» — Илья Симановский // Москвич Mag. 21.12.2021. URL: https://moskvichmag.ru/lyudi/venichka-glubinnaya-sut-samogo-erofeeva-ego-luchshaya-chast-ilya-simanovskij
Ерофеев В. Записки психопата. Первая публикация полного текста. М. 2004.
Ерофеев В.В. Москва — Петушки. Поэма. М. 1990.
Левин Ю.И. Комментарий к поэме «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева. Грац. 1996.
Посторонний — Лекманов Олег. Венедикт Ерофеев: посторонний / О. Лекманов, М. Свердлов, И. Симановский. М. 2018.
Про Веничку (сборник). М. 2008.
Сенкевич А.Н. Венедикт Ерофеев. М. 2020.
Симановский Илья. «Любящий говорить неправду» // colta.ru. 07.08.2020. URL: https://www.colta.ru/articles/literature/25080-ilya-simanovskiy-otvet-marina-sokolova-moskva-petushki-novye-klyuchi
Соколова Марина. Венедикт Ерофеев: до боли близкий // colta.ru. 04.08.2020. URL: https://www.colta.ru/articles/literature/25060-marina-sokolova-moskva-petushki-novye-klyuchi
Фромер В. Иерусалим — «Москва — Петушки» // Иерусалимский журнал. 1999. № 1. URL: https://web.archive.org/web/20181017062231/http://www.moskva-petushki.ru/articles/erofeev/ierusalim__moskva__petushki
Черницына Мария. Ерофеев-младший: «Та электричка мчалась ко мне» 7дней.ru // URL: https://7days.ru/caravan/2012/2/erofeevmladshiy-ta-elektrichka-mchalas-ko-mne.htm
Шталь Е.Н. Венедикт Ерофеев: писатель и его окружение. М.: 2019.
Примечания
[1] В статье «Вчера было рано, завтра будет поздно» Когда нам нужно (было) отмечать пятидесятилетие «Москвы — Петушков»?» А. Агапов и И. Симановский отмечают: «Ерофеев сделал своего двойника не только героем, но и автором. Иными словами, если в действительности МП написаны Венедиктом Ерофеевым зимой 1970 года, то внутри мира произведения автором «поэмы» является Веничка, и во внутритекстовой реальности он написал книгу осенью 1969 года» [Венедикт Ерофеев о Венедикте Ерофееве. С. 518].
[2] Отметим попутно, что этот утраченный эпиграф имеет неочевидную связь и с авторским определением жанра «Москвы — Петушков» как «поэмы», поскольку «поэмой» нередко определяли и «Девушку и Смерть».
[3] Быков Д.Л. Был ли Горький?: Биографический очерк. М. 2008. URL: https://gorkiy-lit.ru/gorkiy/biografiya/bykov-byl-li-gorkij/chast-vtoraya-izgnannik.htm
[4] Фохт А. История в школе. ИЗУЧЕНИЕ ИСТОРИИ КУЛЬТУРЫ И ПРОСВЕЩЕНИЯ В КУРСЕ ИСТОРИИ СССР // Исторический журнал. Март 1939. № 3. C.109.
[5] Юрий Левин: «Папанин И. знаменит как начальник 1-й советской дрейфующей станции «Северный полюс» (1937-1938 гг.)» [Левин. С. 85].
[6] Костер. 1938. № 4. С. 69.
[7] Костер. 1938. № 4. С. 40.
[8] Валерий Ободзинский. Восточная песня. Гаджикасимов О. (слова), Тухманов Д. (музыка).
Блестяще!