СЕМЬ ИСКУССТВ

Сообщение это, прямо как в рекламе клизмы из Сызрани, произвело эффект, который превзошёл все ожидания. Лёгкий стон прокатился над местом пикника. Кто-то подавился кока-колой и мучительно пытался откашляться. Двое Сениных сослуживцев перестали держаться за руки, зарделись, а может быть побагровели, и один из них заплакал. Владелец Сениной компании и по совместительству председатель совета старейшин огромной баптистской церкви широко открывал рот, пытаясь что-то сказать.

Давид Лялин

ЧЕРЕДА ПЕРИПЕТИЙ

Из цикла «Американские были и небылицы»,

или же байки из жизни Сени Каценеленбогена, эмигранта второй половины прошлого века, из Советского Союза, записанные как с его собственных слов, так и на основании откровений его доброжелательных друзей, рассказов неунывающих родных и близких, и сухих текстов любезно предоставленных автору полицейских протоколов.

Авторы считают своим долгом предупредить читателя, что ни один из персонажей этого романа не существует (и никогда не существовал) в действительности. Поэтому возможные попытки угадать, кто здесь кто, не имеют никакого смысла. Точно так же вымышлены все упомянутые в этом романе учреждения, организации и заведения.

Из романа Аркадия и Бориса Стругацких «Хромая судьба».

Как издавна замечено в народе, беда не приходит одна. Ясное дело, что падкие на краснобайство образованцы облекли это неформальное наблюдение в форму весьма культурную и даже как бы научную: закон парных случаев, во как! Мол, редкие и неприятные события имеют привычку происходить не поодиночке, а одно за другим, словно «в паре».

Интересно, что буквально накануне описываемых событий, заскучавший в тягучей застольной беседе Сеня принялся рассуждать об этом явлении.

— Посмотрите, — говорил он несколько осоловевшим гостям, — на многозначительное различие между кодификацией этого закона в России и Америке. Ведь в исконной народной пословице число бед вовсе не ограничено двумя. Действительно, сентенция «беда не приходит одна» может означать и две, и три, и сколько угодно больше напастей. То же самое и с «пришла беда, отворяй ворота» — заметьте, что сколько именно несчастий в эти ворота войдёт, здесь никак не оговорено!

— Однако же, — продолжал Сеня, — наши доценты с кандидатами отошли от мудрой народной неопределённости и заменили её в сформулированном ими законе конкретным числом — два, пара. Две, мол, беды, и баста! В Америке же, как многие из вас уже имели случай в этом убедиться, считается, что неприятности «приходят по три» (they come in threes).

— Ну, и к чему, Сеньчик, ты это клонишь? — среди стихающего застольного гомона, вежливо спросил Гоша и крепче приобнял свою даму — очередную подругу, неизменно пышную и весёлую.

— Грандиозное декольте! — подумалось Сене. — Пожалуй, это как раз то, что, помимо спиртного, и обеспечивает Гоше какую-никакую душевную гармонию. А иначе ведь там у него на кладбище… и свихнуться на такой работе можно.

— Понимаешь, Гоша, — начал Сеня, отводя затуманившийся взор в сторону, — вопрос этот культурный. Вернее — о разнице культур. У нас как считается? Одна беда — это ещё ладно. А вот если вторая — всё, значит, пропало дело. Два — это уже слишком. Потому что нам одной неприятности хватает с головой, и так-то не продохнуть! А тут, в Америке, всё иначе: у них, пока не три — это вообще не считается. Два — так, совпадение. А вот три — это уже серия, уже почти история: начало, середина, конец. Видишь, какие разные способы переживать жизнь?

Гоша благожелательно покивал и решительно поднял внушительную стопку:

— Ну… за то, чтобы у каждого из нас было ровно столько невзгод, сколько он ещё способен вынести.

— А лучше, чтобы и вообще их не было! — задорно чирикнула Гошина дама, и все засмеялись.

На этом, казалось, дело должно было бы и закончиться. Однако же, как всем хорошо известно, мысль имеет материальную силу. А также, как известно ещё более определённо, и силу инфернальную. И эта Сенина мысль пробудила то самое лихо, которое до этого было более-менее тихо.

Следующий день был выходным — суббота. Проснувшись, Сеня ещё до завтрака подскочил на мойку, где русские эмигранты с энтузиазмом мыли свои машины, часто — по несколько раз в день. Дело в том, что работающий там дружественный кубинец поделился с приглянувшейся ему русской девушкой секретным кодом, позволяющим бесплатно оказаться «под сенью струй». Излишне говорить, что популярность как этой девушки, так и взятой русскоязычными корсарами на абордаж мойки, выросла необычайно.

Июльское утро в Атланте ещё не было жарким, и Сеня наслаждался лёгким ветерком, весело задувавшим через открытые окна. Удовлетворённо отметив, что код, несмотря на явно затянувшуюся шутку, всё ещё работает, он заехал под крышу мойки, занял обозначенную для мытья позицию и начал крутить ручку, поднимающую боковое стекло. Ручка не крутилась. Заело намертво. Сеня несколько оторопел. Из ступора его вывела пенистая струя воды, ударившая внутрь машины.

— Закрою хоть другое окно! — подумалось ему.

И потянувшись к ручке пассажирской стороны, он резко крутнул её. Наверное, сильнее, чем следовало, потому что ручка осталась у него в руках, а стекло — по-прежнему открытым.

Брандспойтный душ оказал некоторое воздействие на замедлившийся ход Сениных мыслей. Отстегнув ремень безопасности и откинув спинку сиденья, он переполз назад, где вроде как лило поменьше. Объяснить, почему он не выскочил из машины, Сеня впоследствии не мог. И действительно, поведение людей в стрессовых ситуациях — это особое направление психологии и, возможно, психиатрии. Помните боевого капитана Аникушина из «Момента истины», растерявшегося при скоротечном огневом контакте?

Короче, еле дождавшись окончания процедуры, Сеня доехал до дома и, расталкивая опешивших от его вида домашних, забежал в горячий душ и долго, с остервенением, отмывался.

Следует заметить, что, невзирая на некоторую Сенину продвинутость в сферах культурологических и научных, он был суеверен. И после неприятности обычно на некоторое время затихал, стараясь переждать и избежать прихода того самого «парного» нокаутирующего удара. И уж тем более двух последующих, если ориентироваться на предрассудки американские.

Однако же в этот раз отсидеться не удалось.

Тут надо сказать, что в американской жизни к этому времени Сеня уже сориентировался. Позади остались пренеприятнейшие открытия вроде того, что комфортабельный матрас, на котором он спал первые полгода, оказался всего лишь подматрасником. На который — вы только представьте себе! — сверху полагалось класть ещё один, уже настоящий матрас. И то, что на вопрос «Как дела?», отвечать мало-мальски развернуто вовсе не принято, он уже твёрдо усвоил. И даже перебивать собеседника, покачивая при этом пальцем перед его лицом, перестал. Почти перестал… Но всё же адаптация к культурным особенностям местных обывателей за несколько месяцев не завершается. И Сеня опять попал впросак.

А ведь ничего же не предвещало! Отправились всей семьёй в соседний парк на пикник, организованный компанией, где Сеня работал. Раскинуты скатерти-самобранки, сослуживцы ведут степенные разговоры, женщины судачат, детишки гоняются вокруг. Словом, идиллия — а также её двоюродная сестра Амалия. В общем, обстановка вполне себе умиротворяющая, душеполезная и даже можно сказать боголепная. Вот на богословии-то Сеня и прокололся. Разговор зашёл о хоре в местной баптистской церкви.

— А у вас там, в России, есть баптистские церкви? — поинтересовался кто-то, то ли действительно любопытствуя, то ли просто желая вовлечь в беседу уплетающего жареные сосиски за обе щеки Сеню.

На что тот, степенно дожевав и как следует откашлявшись, небрежно произнёс:

— Ну, у нас-то там баптисты были запрещены, сидели по тюрьмам, — и, немного подумав, добавил, — впрочем, как и гомосексуалисты. Вместе сидели, хотя и по разным статьям, баптисты и гомосексуалисты …

Сообщение это, прямо как в рекламе клизмы из Сызрани, произвело эффект, который превзошёл все ожидания. Лёгкий стон прокатился над местом пикника. Кто-то подавился кока-колой и мучительно пытался откашляться. Двое Сениных сослуживцев перестали держаться за руки, зарделись, а может быть побагровели, и один из них заплакал. Владелец Сениной компании и по совместительству председатель совета старейшин огромной баптистской церкви широко открывал рот, пытаясь что-то сказать. Но не смог, и с легким сипением сел мимо стула. Только ноги в воздухе мелькнули! Все бросились ему на помощь…

Короче пикник как-то не задался и начал скоропостижно сворачиваться.

— Ну, ты даешь, Саймон! — на прощание с уважением сказала Сене, понизив голос, фигуристая секретарша. — В следующий раз, если тебя спросят про Россию, отвечай про погоду… Кстати, босс попросил, чтобы ты недельку посидел дома. Пока страсти улягутся.

По дороге домой домашние хранили мрачное молчание, а сам Сеня был задумчив.

— Накрылась твоя работа! — выслушав сбивчивый рассказ Сени, уверенно пообещал ему Гоша. — Здесь ведь либо то, либо это. А ты всё в одну кучу свалил и перемешал. Баптистов, которые за семейные ценности, за традиционный уклад. Ну и тех, других, которые здесь, на юге, — вещь новая, прогрессивная, непривычная. Так теперь и те, и эти на тебя обиделись.

— Да я что, — растерянно пробормотал Сеня, — я что? Они спросили, я ответил. Как уж есть. Я же не предложил их всех здесь пересажать!

— Вот только этого ты и не успел сделать! — заметила с кухни тёща. — Ты, Семён, льва с овцой объединил. Только овца решила, что её оскорбили, а лев — что его недооценили.

— Вот, вот, правильно! — подхватил Гоша. — Сеньчик, ты пойми! Ты как водку с кефиром смешал и потом удивляешься, что всем плохо.

— Ну да… Похоже, надо работу искать, — неохотно согласился загрустивший Сеня. — Чёрт меня дёрнул на этот пикник поехать!

Но день только начинался, накатываясь на ошеломлённого Сеню как конница Александра Македонского на персов во время битвы при Гавгамелах.

Этот кавалерийский удар Сеня принял на себя в полюбившемся ему книжном магазине, куда он частенько наведывался с самых первых дней своей эмиграции. Элегантное круглое здание с бесконечными полками, теснящимися на двух этажах, с таким знакомым по прошлой жизни запахом книг и кофе и тишиной, перемежающейся лишь шелестом страниц, казалось отдельным миром, своеобразным переходным пространством, тамбуром времени между прошлым и настоящим. Это был его оазис «покоя и воли» — убежище, позволяющее на какое-то время отвлечься от калейдоскопа проблем новой жизни. И даже название магазина, Кембридж, привносило успокаивающую солидность и как бы оправдывало совершенно необоснованную по американским понятиям трату такого драгоценного, всегда не хватающего времени.

И вот именно там-то, в этом уютном, уединённом ските, и настиг Сеню третий за этот день удар. Тот самый «третий решающий» — по терминологии советских пятилеток.

Привольно устроившись в удобном кресле и меланхолично листая альбом Дали, Сеня отвлёкся, расслабился, и даже как-то успокоился.

— Да ну их всех… — подумалось ему с нахлынувшим облегчением. — Как баптистов, так и этих, других. Пусть уж без меня между собой разбираются. А я… а с работой… Бог не выдаст, свинья не съест! Была бы шея, а хомут найдётся.

Бодро встав из кресла и решительно поставив на место альбом Дали, Сеня потянулся к верхней полке за внушительным фолиантом музея Орсе.

— Эх, надо не откладывая в Париж съездить, — промелькнуло в Сениной голове. — А иначе зачем всё это затевали? Альбомы-то можно было и в Ленинграде смотреть.

Но додумать эту мысль он не успел, потому что огромный том с музейными репродукциями сорвался вниз, как гильотина, и своим острым углом располосовал протянутую Сенину руку от кисти до локтя.

— Удивительно, сколько крови есть в человеке, с запасом сделано! — подумалось Сене.

И действительно, бьющая из его руки короткой упругой струёй кровь выглядела впечатляюще.

Но продолжить свои неспешные размышления Сене не удалось. Страшно закричала впервые столкнувшаяся с живой анатомией молоденькая продавщица. Очевидно, что ей не приходилось бывать на поле боя, и привычки к виду подобных ранений у неё не образовалось. К счастью, среди сбежавшихся на её крик оказались бывший морской пехотинец и давний знакомый Сени, известный в эмигрантских кругах как «Кеша на трёхцилиндровой». Морпех, не задавая вопросов, принял командование и сноровисто остановил кровь, перетянув Сенину руку жгутом из своей нижней рубашки. А Кеша, так кстати оказавшийся поблизости, повёз пострадавшего от столкновения с высоким искусством Сеню в отделение неотложной помощи.

— Хорошая у тебя машина, — вежливо сказал Сеня, чтобы продемонстрировать свою благодарность и доброжелательность. И тут же осёкся.

Как говорится, в доме повешенного… Дело в том, что автомобиль этот был притчей во языцех. В то время среди вновь прибывших высоко котировались большие, мощные американские машины. Каким-то непонятным образом количество цилиндров в двигателе служило мерилом достоинства, определяло статус владельца, приподнимало его над суровой реальностью первого года эмиграции. Короче — заменяло диплом и биографию. Естественно, что покупаемые машины были исключительно подержанными, с изрядным пробегом — на новые шести-, восьми-, двенадцатицилиндровые машины ведь денег ни у кого не было. А Кеша, вопреки групповым ценностям, купил машину новую, но, естественно, крайне дешевую, с маломощным трёхцилиндровым двигателем. Расчет был на то, что машина хоть и дохловатая, но в ремонте какое-то время нуждаться не будет.

И город загудел.

Изнемогающие эмигранты с вечно ломающимися автомобилями-мастодонтами, находящимися на излёте своего жизненного пути, с одной стороны завидовали Кеше, который ездил на машине, не ломающейся каждую неделю, а с другой стороны осуждали его за «жалкий» с их точки зрения выбор. «Ну, ты прямо как Кеша на трёхцилиндровой!» — с кривой улыбкой говорили авторитеты эмигрантского сообщества тем, кто, по их мнению, «снижал планку» в любой, неважно какой области — с устройством на работу, с обстановкой квартиры, с выбором ресторана для семейного торжества, и даже с выбором жены или подруги. И клише это было приговором.

Естественно, что нервы у Кеши, и без того расшатанные эмиграцией, не хуже, чем у зощенковского героя после гражданской войны, были просто ни к чёрту. Людей он сторонился, и характер его портился на глазах.

— Так, — остановив машину, прокричал Кеша, — я, значит тебя, засранца, жертву интенсивного культурного досуга, везу в госпиталь, а ты… А ты надо мной издеваешься ещё по дороге?! А ну, выходи к едреней фене, сам добирайся!

— Тебе же стыдно будет, — сказал, выходя, Сеня, — я ведь искренне похвалил. Новая машина, какая бы она ни была — это вещь! И, не удержавшись, добавил: Даже твоя трёхцилиндровая!

В госпиталь Сеню доставил наряд полиции, заприметивший подраненного, перевязанного окровавленной тряпкой, человека, отчаянно голосующего проезжающим машинам. Долго препирались по поводу обстоятельств ножевого по мнению полицейских, ранения, но звонок из участка в книжный магазин всё прояснил.

— Ничего, парень, обойдется. Здесь тебя подштопают! — Прощаясь в приемном покое сказал ему полицейский. — Книжки читать — дело не простое, навыка требует.

Ждать пришлось долго. Как специализация госпиталя, куда заботливая полиция доставила Сеню, так и контингент его пациентов были весьма специфическими. Слева от Сени сидел атлетического вида человек в рваной майке, а справа ведьма жуткого вида, к тому же без лифчика. Оба соседа — с огнестрельными ранениями, оба в наручниках. Тот, что слева слегка постанывал. В общем, обстановка была бодрящая.

Зашивали пациента Каценеленбогена весёлые студенты-медики. Подкалывали они Сеню с его фантасмагорическим ранением как могли. Ну и Сеня в долгу не оставался — комментировал их неумелые эскулапские усилия с максимальным сарказмом. В общем, повеселились от души.

Дома он оказался уже совсем затемно.

— То, что нас не убивает, Сеньчик, делает нас крепче! — подбодрил его Гоша.

— Ну что, Семён, переходишь от теории несчастий к практике? — заметила с кухни тёща.

— Папа, папа… Мы тебе этот альбом на день рождения подарим! — сострила дочка.

Но Сеня в долгие разговоры вступать не стал, а, хватив коньяку, быстро ушел в спальню.

— Бог изощрен, но не злонамерен, — подумалось ему. — Значит, лимит на три несчастья исчерпан. Статистика — это ведь тоже форма божественного порядка.

На этой мысли Сеня сразу уснул с чувством человека, который наконец-то договорился с мирозданием. Эксперимент по сравнительной культурологии прошёл убедительно, и его можно было считать завершённым.

Однако в половине третьего ночи в коридоре пронзительно запищал дымовой датчик…