СЕМЬ ИСКУССТВ

— Что?! Ты в кутабной? Опять вечером будет бездыханное тело? У тебя один кутаб на бутылку водки! Опять дети будут в папины похороны играть и кадиш петь под ударник!

Борис Ланин

АКЦЕНТ: БРАТЬЯ ПО РАЗУМУ

Субботнее утро в Баку — ветерок, солнце еще не напекло головы. Молочник с цистерной лениво трубит в свой рожок, собирая домохозяек. С эмалированными бидончиками, они спускают по деревянным лестницам, поспешают по скрипучим настилам галереи. В халатах, конечно, запахивая их на ходу. Их мужья в пижамах выглядывают из квадратиков стеклянных дверей, переглядываются друг с другом, здороваются приветственными жестами. Тихо, субботнее утро, пусть понежатся дети, надоели все за неделю. И вдруг:

— Чтоб я сгорела, чтоб я сгорела сейчас, сию минуту!

Девушка сбегает по лестнице, но сбегает молча, с радостной гримасой на рожице, крики несутся ей вслед.

— Как я могла дожить до такого позора! Пусть гром меня разобьет сейчас, сию минуту, пусть это будет последняя суббота в моей жизни!

Треск рвущейся ткани, шлепки женских рук по голове. Ритмичные шлепки все чаще, все звонче. Хозяйки спешат домой с молоком. Суббота не будет скучной.

— Что случилось, кто знает?

— У Миры Моисеевны траур! Скамеечка есть?

— Искендер, стульчик давай, у Миры Моисеевны траур!

— Зачем ей мой крохотный стульчик? Ты что, Миру не видела?

— У них когда горе, надо разорвать одежду и сесть на скамеечку на неделю. Так одежду она уже разорвала.

— Лучше бы ее внучки одежду разорвали, было бы интереснее…

— Стульчик даешь или нет? У человека беда, понимаешь или нет?

— Или нет что? Ты мой стульчик видела? Если Мира на него сядет, это будет только полбеды, вторая полбеды будет висеть в воздухе.

— Однажды у тебя язык отсохнет! Почему ты должен об этом думать, почему ты мечтаешь о каждой заднице в нашем дворе?

— Римма, а что случилось у Миры?

— Внучка…

— Что внучка? Младшая? Ой, гевалт! Старшая только что бежала куда-то и улыбалась.

— Злата, дослушай меня: у человека горе. Ее старшую внучку приняли в бакинскую оперетту.

— Бедная Мира Моисеевна… Нет, вы подумайте, на старости лет иметь такое горе…

— Растишь ребенка, а вырастает вы себе не представляете кто. Вот вам Мопассан, вот вам Бальзак…

— Какой Мопассан, какой Бальзак! Она не знает, что такое коитус!

— Не может быть! Еврейская девочка, бабушка души не чаяла, давала образование… Постой, как же ее взяли в оперетту, если она не знает?

— Нам бы с вами так знать, как она знает. Это она знает, это она очень хорошо знает. Раз взяли — то знает. Она слова коитус не знает.

— Ну, слово еще узнает.

— Разве это не горе? Еврейская девочка, домашнее воспитание — и не знает простых слов!

— Бедная Мира Моисеевна! Какая горе! Искендер, паразит, стульчик даешь или нет? Горе у человека!

Хорошо началась суббота. Потихоньку мужики начали собираться в «газике» без колес. Им казалось, что они в пути, можно было остановки объявлять. На самом деле — каждый прятался от своего домашнего контролера. Идти никуда не надо, водка есть, закуска, Короче, хорошо так киряли. Весело было, мертвый бы смеялся оттуда.

Лева, как всегда, начал:

— Повезло, что Риты нет! Когда она в городе, мне кусок в горло не лезет.

— Ты что, э, говоришь, она нормально готовит. Мы тогда на поминках по твоему отцу ели, она ведь готовила на всех, так?

— Ей только на поминках готовить. Когда ее еду кушаю, всегда думаю: кто еще умер? Но детям — да, детям готовит. А я вообще не могу ни кушать, ни смотреть на нее

— Зачем тогда женился? Тебя заставляли, что ли? Два сына откуда у тебя? Смотреть он не может, артист…

— Да, не могу! Есть такие жены, на них смотреть можно. Некоторые даже разглядывают, сеанс ловят. А я ее просто боюсь. Свет сначала тушу, потом как в армии: раздеваться-одеваться — 45 секунд.

— Ну и что! Родственники договорились, ты женился, у вас ведь, у горских, так бывает… Зато у тебя два сына, это богатство! Люди стараюсь, стараются, нервничают, а лучше дочки ничего не получается,

— Ладно, выпьем лучше. А то все говорят, чтобы не кирял. Доктор вообще сглазил, говорит, все кончится инфарктом. А когда кончится — ни он, ни я, никто не знает.

— От такого доктора амулет гёзмунджуг надо вешать. Жалко, с Ираном проблемы. Раньше оттуда хорошие один штук гёзмунгджуг завозили. Когда ребенка кто-то глазил, то черный глаз прямо из амулета на землю падал. Короче, выпьем, чтоб хужее не было.

Лева и правда был артистом — играл на трубе. Почти все они были музыкантами из симфонического оркестра. Все, кроме Тофика Мирзоевича, удачливого мента. Впрочем, у него на даче стоял белый рояль «Стейнвей», с белым стульчиком, обтянутым бархатом. Никто не играл, конечно. «Один обыск был удачный, как не забрать», — скромно признавался Тофик. Он почитал школьных друзей, особенно Жорика. Тот всегда болтал разные глупости, читал почему-то Загоскина вдоль и поперек, и любил чужих детей.

Советская жизнь была единственной, о которой они знали. Знали, что нужно жить по прописке, и нужно платить участковому, если прописки нет. Коммуниста выгонят из партии, потом восстановят. А их выгонят просто отовсюду.

У этих партийных все было наоборот. Например, суббота — рабочий день. Специально субботники придумали, чтобы люди о субботах забыли. А Лева любил субботники. И вот почему.

Однажды Рита проходила рядом с каким-то научным институтом, а там чистили библиотеку. Рита могла стать еще одной, настоящей жертвой идеологии. Мешок с собранием сочинений Ленина на азербайджанском языке свалился ей прямо на голову. Хорошо еще, что не все 55 томов перевели. Когда Лева узнал, то даже домой не пошел: сразу рванул в кутабную «Живые и мертвые», напротив армянского кладбища. Кутабщик разрешал оттуда звонить по служебному и приглашать гостей. Когда поминальный вечер был пущен, и первая сотня кутабов с мясом и зеленью отправилась в тандырную печь, позвонила мама. У Левы защемило в груди, как раз там, где он обычно держал пистоны для своей трубы.

— Сынок, Рита в больнице!

— Знаю, мама, главное скажи!

— Главное сам знаешь. У такой и холера будет, и гангрена будет, и мешок с книгами на голову упадет.

— Мама, нет сил ждать, главное скажи!

— Сотрясение мозга. Пару дней полежит — пройдет!

— Эти врачи совсем охренели! Мама, у Риты такого диагноза нету!

— Левик-джан, я сказала? Врач сказал!

— Врач из местных?

— А из каких я тебе найду? Профессор Янкелевич уехал, Левичек уехал, даже Листенгартен уехала. Других в магазин не привезли, в больницу тоже.

— Мама, меня слушай один минут. У Риты мозгов вообще нет. Какое сотрясение, что они говорят? Скажи местному этому ветеринару, пусть что-то хорошее придумает, основательное. Хотя бы месяц от нее отдохнуть!

— Какой ты умный! Ты догадался, а мама не догадалась, да? Я начала с этого, говорю, с первого дня догадалась, что у нее мозгов нет и никогда не было!

— А ветеринар?

— А скотский доктор говорит: даже у обезьяны, даже у собаки мозги есть.

— Даже у собаки… Тогда понятно… Вай, горе мне, ни в чем не везет! Пойду кутаб съем…

— Что?! Ты в кутабной? Опять вечером будет бездыханное тело? У тебя один кутаб на бутылку водки! Опять дети будут в папины похороны играть и кадиш петь под ударник!

— Мама, отстань, да, горе у человека…

Через пару дней Рита вышла из больницы и снова открыла сезон охоты на Леву. Как только мужики садились, Рита появлялась из воздуха и начинала орать на Леву.

— У нее мозги собачьи и нюх собачий, — объяснял с тех пор Лева. — Даже идеология не мешает. Хочешь — бросай ей на башку Ленина, хочешь Маркса, хочешь Сталина, хочешь Мао Цзе Дуна, что хочешь бросай, короче, она придет и любой стол испортит.

Но ведь у каждого своя Рита-Маргарита. От этого цветника уехали на природу, поближе к озеру. Жорик позвал почетного гостя — своего одноклассника Тофика, дослужившегося до замминистра МВД. Хотя компания была небольшая, народ знал: какой багажник ни везешь — все равно два раза ездить. Шофер Тофика уже ездил два раза, но и закуска была хорошей, помогала выстоять всей компании. Шашлык из осетрины с трудом держался на шампуре, там же, попкой вниз, томились на дыму помидоры. Нет, не новые, которые непонятно какой Лысенко вывел, а настоящие, маштагинские, из апшеронского поселка, имевшего несправедливую голубую известность, зато подлинную томатную славу. Отдельно пыхтели баклажаны, с которых вот-вот была готова слезть фиолетовая кожица. Почему-то в России их называли «синенькие», сейчас, наверное, назвали бы триколором. На самом деле они фиолетовые, снимешь с мангала, бросишь в глубокую миску, туда соль, перец, немножко, совсем немножко натертого чеснока, перемешаешь — и хочется плакать, вспоминать бабушку, которая научилась этому рецепту от своей бабушки, а в Баку всегда это ели, еще и с хлебом, чтобы было сытнее и чтобы закуска была основательнее. А хлеб — это не хлеб, это тандырный чурек, из подсоленного теста, с опаленной верхней корочкой, чудо, а не хлеб, с баклажаном, с шашлыком, даже с арбузом шел очень хорошо, и его всегда не хватало.

Хороший стол без рассказов — разве бывает?

— Мы сидели в засаде — иранских шпионов ловили, — начал Тофик. — Хорошая была засада: два ящика бутылок, трофейный суджук, яблок по дороге нарвали, огурцы-могурцы, хыяр-мыяр… Потихоньку стало холодать, и тут стук в дверь. Такой стук — избушка затряслась! А мы, знаешь, и так нетвердо сидели. Я встал, до двери потихоньку дошел, открыл — вай-мама, ужас: снежный человек!

— Откуда знаешь?

— Догадался. Белый-белый, и глаза грустные. Я заорал, он заорал и убежал.

— Куда? Почему не догнал?

— В горы убежал. Я иранских шпионов ловил, а не таких страшилищ. Мы и так на ногах не стояли. Конечно, я получше был, поэтому дверь пошел открывать.

— Ладно, Тофик, ты мне вот что скажи, — с серьезным видом продолжил расследование Жорик. — Он был мусульманином?

— В каком смысле? Повязки Хамас у него не было, голый был. Коврика для молитвы тоже не было.

— Понятно, коврика не было. О другом спрашиваю: ты на него смотрел, он на тебя… А ты рассмотрел, был ли он мусульманином?

— Я, что, сумасшедший туда смотреть, у снежного человека это разглядывать?

— Ты разглядел или не помнишь, честно скажи?!

— Допустим, рассмотрел его обрезание. Теперь, что, он обязательно мусульманин? А может, он еврей?

— Ты что такое говоришь, вай! Как еврей может быть снежным человеком?

— А мусульманин, значит, может быть? Почему такой антисемитизм?

— Подожди, подожди, — вмешался Фахри. — Ты нормально разглядел? Может, это вообще была женщина?

— Хватит болтать, Фахри, ай, Фахри! Всегда такие дурацкие вещи говоришь! Женщина была… Я же с самого начала сказал: снежный человек! Человек, понял? А не женщина…

На Фахри зашипели из всех углов. Больше всех рассердился Жорик: как же, на его одноклассника напали с вопросами.

— Хватит да, в самом деле, человек — значит, человек!

Фахри был не вчерашний, он был битый — буквально битый, и не раз. Годы бития приучили его к осторожности и воспитали чувство локтя — у разбитого носа.

— Простите меня, Тофик Мирзоевич! Я ведь музыкант, человек тонкий. Просто не сообразил. На этот раз большую ошибку допустил: ведь женщина от вас никогда бы не убежала…

— Ладно, сиди не подлизывайся. Выпей стаканчик «Бадамлы», в себя приди. Источника давно нет, а минералка осталась.

— Хорошо, Тофик Мирзоевич! Еще расскажите, да, где были, что видели, я так ваши рассказы люблю!

— Сказал тебе — сиди не подлизывайся. На него посмотри. Сладким языком хочет свои порядки наводить. Я лучше такой вопрос задам, причем всем: знаете, кого люди встретили на Луне?

— Вай, вы там тоже были? Я и не знал, честное слово! Как это получилось?

— А что ты вообще знал, что ты этого не знал? Удивляешься еще. Все знают: там были американцы. Меня кто с ними отпустил бы?

— С курсанткой в Сочи отпустили, а с американцами нет? Почему? После курсантки Лейла-ханум заявление в партком писала, даже я знал…

— Про курсантку вообще забудь! Выкинь из своей пьяной башки! Я с ней честно поступил: офицерскую школу она закончила, замуж выдал, и еще приданое дал сервиз «Мадонна» двенадцать персон, с позолотой, гэдэровский, как будто от месткома.

— Тофик, он уже выкинул, все, расскажи про Луну, — взмолился Жорик. — Я очень космос люблю!

— Короче, когда американцы были на Луне, они увидели: сидит индус. Натуральный индус, представляешь, Жорик?

— Конечно, представляю! Я у такого на монтинском базаре для сына портфель «дипломат» купил.

— Зачем ты это сделал? Сказал бы мне, я бы этого прямо из мотоцикла одним выстрелом снял бы.

— За портфель? За дипломат?

— А зачем он к нам приехал, и еще портфели продает? На наших детях деньги делает? Я каратель. Моя судьба — карать людей. Все равно мне самому это расследовать. На будущее учти, зря деньги не трать. Короче: подходит к нему американец и говорит:

— Салам!

А индус от него отпрыгивает.

— Прямо отпрыгивает? Как птичка удод?

— Тофик-муэллим, может быть, он просто «салам» не услышал?

— Да, кстати, американец в скафандре, индус в скафандре…

— Слушайте, вы, у индуса не то что скафандра: штанов не было. Какая-то повязка грязная — и все. Еще его дедушка эту повязку носил, потом отцу дал. Они даже не стирали, зачем, родня ведь, свои люди. У них так принято.

— Ты другой вещь скажи: как он без скафандра на Луне живет?

Любознательность, как известно, облагораживает людей. Более того, она их даже отрезвляет, хотя это и разочаровывает.

— Так вот, люди, — торжественно заключил Тофик. — Это был не индус, а от йога астральное тело!

— Астральное тело? А сам он где был?

— Йог сидел у себя в Индии, медитировал, балдел, а на Луну выслал свое астральное тело.

— Извините, пожалуйста, Тофик-муэллим, — снова встрял Фахри. — я такое тело даже не знаю. Может быть, нейтральное тело?

— Ты опять? Опять, да? Опять лезешь? А ты какое тело знаешь? С тех пор как жена ушла, ты только гобой поглаживаешь!

— Зачем так говорите, вэ? Я сына люблю. Жена ведь дочку забрала, а Эльдара оставила. Правда, он меня очень подвел: в армии на русской прапорщице женился, белобрысого внука в бакинскую крепость привез. Я прямо плакал еще до первой рюмки…

— Хороший у тебя сын, золотой, — как всегда, защитил чужого сына Жорик. — Вот у меня сын непутевый, в институт поступил, хочет учительницей стать… Вся надежда на младшего, хоть будет с кем выпить на старости лет…

— Сюда слушайте! Сказал астральное тело — значит, астральное! Все, точка! Тебе сам товарищ полковник говорит, что, мало?

— Интересуюсь, да! Что, спросить нельзя?

— Спросить можно. Спросил — хватит! Ответа не жди. Нервируешь народ, лишние вопросы не задавай!

Народ, кстати, очнулся. Астральное тело на Луне — это сильный толчок! Два ящика коньяка насмарку, ни в одном глазу народ! И непонятно, как этот без штанов команда туда тело послал. Тут до Израиля не доедешь без визы, а он до Луны может тело послать.

— Слушайте, а он только свое тело может послать? Может, без ОВИРа и в Израиль пошлет? Мы отблагодарим, штаны купим…

— Да ну, он обкурился и сам улетел. Как вы думаете, Тофик-муэллим? Говорят, у них анаша хороший. Два затяжка — и ты уже там.

— Там где? На Луне? Где американцы его встретили?

— Космонавтам анашу в тюбики заталкивают. Я в музее космонавтики был, там тюбики разные: борщ, харчо, котлет один штук, а был тюбик без надписи. Сами подумайте, избранный народ, что там было? Конечно, анаша.

— Да, догадались, Тофик Мирзоевич.

— Я только одного не понимаю. Почему вы себя умными считаете, а до сих пор здесь. Астральное тело, нейтральное тело, с визой, без визы, пока можно — бегите, уроды! Скоро здесь война будет. В АзОС идите, в общество слепых, там за три цены один видеомагнитофон дают. Быстро закупились, золотые зубы вставили — и вэссалам!

— Все правильно, Тофик Мирзоевич! Вот только выпьем на дорожку.

Выпили на дорожку, потом еще выпили. А тут опять снежный человек пришел. Как только второй ящик коньяка заканчивался — всегда приходил. Прямо-таки повадился приходить и стучать. Понял, что здесь — братья по разуму.