Чтение было защитой от всего нежелательного, чуждого, ненужного, раздражающего, мешающего жить по моим законам и правилам, никого не копируя, никому не подражая, отстаивая свою независимость, каждый день по чутью, по наитию находя необходимые ритмы для жизни вовсе не будничной, не скучной, не однообразной, но именно для творческой, для размышлений, фантазий, для той свободы воображения, которая, открывшись мне так рано, не покидала меня уже никогда.
ПРИСУТСТВИЕ В МИРЕ
1
Говорить о Катаеве… Да. Говорить. И сказать — по-своему — обо всём? Нет, хотя бы о том, кем он был для меня — всегда. С детства — и до теперешних дней. Но тогда почему же — был? Жив он — в речи. А значит — есть. И его присутствие — рядом — и со мной, и с другими людьми — несомненно. Поскольку в речи существуют обычно — лучшие. И Катаев — один из лучших. Так сложилось. Он — выжил. Стал, вопреки эпохе и власти оголтелой — самим собою. Долговечные создал книги. В них — судьба его. Между строк — да и в каждой строке. В любом полновесном катаевском слове. Просто надо уметь читать. За вниманием — понимание, словно свет золотой, придёт. Ведь в катаевских книгах — всех — созидательная энергия, драгоценная, помогающая людям жить. Великое свойство! Ну а прежде всего писатель замечательный этот — поэт. Вот и надо сказать. О многом. И легко — и действительно трудно.
Присутствие в мире. В сознании людском, беспокойном. В душах. Во множестве бьющихся в разных синкопических ритмах, но всё-таки тяготеющих иногда к неизбежной вселенской гармонии на просторах земных и небесных, неизменно отзывчивых, если есть на что отозваться, сквозь время и пространство, людских сердец.
Присутствие в памяти. В ней всё то, что дорого, — дома.
Присутствие в яви. В реальности. Со всеми её парадоксами. С достоинствами, недостатками, с огнём и медными трубами, с прорывами в неизведанное и с трезвым её осознанием — как данности. Никуда нам всем от неё не деться. Задуматься? Оглядеться? Шаг влево, шаг вправо. Путь найти. С него — не свернуть. Всему вопреки — идти. Никто не собьёт с пути.
Присутствие в настоящем. И в прошлом. Потом — в грядущем. Дано это лишь идущим. Поблажек и льгот не ждущим. Дано это лишь прозревшим. Желанную песню — спевшим. Сумевшим спастись. И — выстоять. Свой путь — деяньями высветлить. Пусть век был жесток и болен. Победа — за тем, кто волен однажды решить — как быть. Протянется свыше нить, чтоб выйти из мрака к свету. Отнюдь не в сплошное лето. И вовсе не в рай. В аду — лишь веря в свою звезду, спастись удаётся. Весть услышать. Прозреть. Упрямо пройти сквозь любые драмы. Упрямцам — хвала и честь.
Жизнь в речи. В стихии. Труд огромный. И в нём — спасенье. Избранничество? Везенье? Пусть вождь на расправы крут. Плыть — против теченья. Встать над хаосом. Жить в затворе — у всех на виду. Знать горе. И выстрадать — благодать. Ведь речь — наше всё. Лишь в ней — свобода, и в ней — защита от бед. И лишь в ней открыто земных продолженье дней.
(Может, скажут зоилы: ну вот, с панегирика начал, — причём, как всегда, у него получается — говорит ведь не прозой — стихами!
Мне виднее, как изъясняться. Речь ведёт меня нынче сама. И чутьё, и наитье — при мне. Говорю — так, как нужным считаю).
Первая по-настоящему большая, многостраничная, вполне взрослая книга, прочитанная мною, после целой груды разнообразных маленьких, досадно тоненьких, с преувеличенно крупными, чёткими шрифтами, щедро снабжённых цветными или чёрно-белыми иллюстрациями, разноформатных книжек, предназначенных именно для маленьких детей и оттого, наверное, отчасти игрушечных, каких-то несерьёзных, в моём послевоенном, провинциальном, украинском детстве, ещё в дошкольном возрасте, в то далёкое, благословенное, чистое время, когда жажда непрерывного, всё нового и нового, ежедневного, притягательного, увлекательного, познавательного, распахивающего передо мною земное пространство и зовущего за собою сквозь все времена, вовсе не механического, не потребительского, но, как я понимаю теперь, именно творческого чтения, дававшего нужный импульс моему собственному воображению, уже стала для меня жизненной необходимостью, — катаевский «Белеет парус одинокий».
Книга из маминой домашней библиотеки. Довоенное издание, конца тридцатых годов прошлого века.
(Непривычно, странно и даже почти дико для меня — уточнять, что «прошлого века», если всё это и в начале нового, двадцать первого века, так ясно видится, так отчётливо помнится, словно происходит не в былом, а сейчас).
Простая, синевато-свинцовая, цвета зимнего моря, пожалуй, — да, морская, а как же иначе, если парус — в тумане моря, если он белеет сквозь хмарь, если море — стихия, такая же, как и речь, если речь и море — в неизменном, давнем родстве, если в этом родстве — залог жизни, творчества, суть, продолжение дней земных, спасенье, прозренье, пониманье, горенье, даренье, — достаточно твёрдая, прочная и поэтому довольно гибкая, пружинистая, не дававшая трещин, если даже резко её сгибать, упрямо возвращавшаяся в прежнее ровное состояние, прямо-таки с характером, выносливая обложка.
Желтоватая, возможно — газетная, но тоже почему-то прочная, не сминавшаяся бумага. Примерно двести пятьдесят страниц. Вот это — совсем по-взрослому. Так и надо. Как раз — для меня.
Текст, в котором таилось чудо.
Помню я, находясь в настоящем своём, не желая прощаться с минувшим, остающимся для меня всё таким же, реальным, живым, вопреки всем прожитым дням и годам — родным, настоящим, как открыл эту книгу — и начал читать.
И с первой же фразы, мгновенно увлёкшей меня за собою, я не мог уже оторваться от книги, покуда не дочитал её всю, до завершающих её лермонтовских строк.
Эта первая фраза была камертоном — для всей тут же услышанной и на протяжении всех последующих лет никогда не прекращающейся музыки.
«Часов около пяти утра на скотном дворе экономии раздался звук трубы.
Звук этот, раздражающе-пронзительный и как бы расщеплённый на множество музыкальных волокон, протянулся сквозь абрикосовый сад, вылетел в пустую степь, к морю, и долго и печально отдавался в обрывах раскатами постепенно утихающего эха».
Свежий юго-западный ветер ворвался ко мне в окно, влажный, полынный, мятежный, словно таинственный незримый вестник, то ли из прошлого, то ли из будущего, и принёс в дом йодистый запах моря, увидеть которое так я мечтал тогда.
Свободная стихия моря волшебным образом соединилась в моём сознании со стихией речи.
Наивное, но верное предощущение ждущей меня где-то далеко, впереди, неведомой, но прекрасной любви, самых невероятных событий, путешествий, приключений, радостей и мучений, сражений со злом и торжества добра, пришло откуда-то извне, возможно — из вселенских глубин, и одновременно бережно и сильно сжало моё детское сердце.
Золотистый, осенний, чистый, с ненавязчивой, но очевидной, словно проседь, воздушной, лёгкой, расслоившейся в глубине набухающих новым дождём беспредельных небес, над землёю, над садами окрестными с жёлтой и багряной листвой, над стоящими вдоль протянутой к северу улицы молчаливой шеренгой домами, завораживающей, сквозящей холодком, ледяной серебринкой, разрастающийся, словно древо, вверх повёрнутое корнями, непокорный, гордый, скитальческий, вольный, но и задумчивый, тихий, в то же время, неброский, скромный, не желающий объяснять, что к чему, отчего он такой, остающийся в бездне пространства, в дебрях разных времён, в любых измереньях, самим собою, несказанный, блаженный свет на глазах моих превращался в изумительное сияние.
Прочитав катаевскую книгу, я, застенчивый веснущатый мальчишка с аккуратно подстриженной рыжеватой чёлкой, фантазёр, мечтатель, книгочей, вдохновенный обитатель своих воображаемых миров, пристально вглядывавшийся во все проявления разворачивавшейся вокруг меня непрерывными шлейфами, сверкавшей передо мною, на каждом шагу, в любое мгновение, всеми своими показными и потаёнными гранями, восхитительно загадочной, полной невероятных тайн, донельзя противоречивой, обескураживающе сложной, настораживавшей, ошарашивавшей, заставлявшей призадуматься, в чём-то быть осторожнее, что ли, не бросаться в эту клубившуюся, непрерывно звучавшую, неизбежную, властную бездну с головою, но и неизменно, всё сильнее, всё чаще, манившей к себе яви, твёрдо знал, что через какое-то время, повзрослев, тоже стану писателем.
Всё началось — навсегда.
С тех пор этот дивный писатель, в прозе своей — поэт самого высшего ранга, выразивший свою страшную и прекрасную, безумную и жестокую, трезвую и вдохновенную, со всеми её проявлениями бесчисленными, эпоху так, как никто другой, присутствует, нет, обитает, живёт, находится рядом, разговаривает со мной, смотрит своим пронзительным, от запорожских предков доставшимся, острым, цепким, хищным, степным, козацким, походным взглядом воителя и сказителя на меня, слышит меня повсюду, где бы я ни был, напутствует, выстояв смело, присутствует, словно родной человек, в моей весьма непростой, но такой уж как есть, как сложилась, мне дарованной, личной, моей, бурной, странной, когда-то богемной, а потом сторонящейся хаоса междувременья, проходящей в ежедневных трудах, в стороне от развала и бреда, затворнической, созидательной, творческой жизни.
А может быть, да, конечно же, если в корень смотреть, если вдуматься, суть поняв, только так, — и в судьбе.
В отрочестве постоянное, неутолимое, неутомимое чтение было для меня — моим укромом, уединением, отъединением от школьных занятий, от уличного общения, от всего, что мешало сосредоточиться, жить постижением нового, впитывать, вбирать себя знания, чувствовать себя открывателем неизведанных земель, измерений, миров.
Чтение было сокровенной, закрытой от посторонних любопытных взглядов, моей собственной, личной областью, владением, даже страной.
Чтение было защитой от всего нежелательного, чуждого, ненужного, раздражающего, мешающего жить по моим законам и правилам, никого не копируя, никому не подражая, отстаивая свою независимость, каждый день по чутью, по наитию находя необходимые ритмы для жизни вовсе не будничной, не скучной, не однообразной, но именно для творческой, для размышлений, фантазий, для той свободы воображения, которая, открывшись мне так рано, не покидала меня уже никогда.
Чтение было средой обитания. Чуть ли не образом жизни.
Чтение было — началом Пути.
Разумеется, в числе множества других, всегда были рядом и катаевские книги. Все, которые удавалось обнаружить и взять домой сразу в нескольких библиотеках, где считался я едва ли не самым усердным читателем, и таких книг, изданных и переизданных в прежние времена, было, конечно, больше, вплоть до катаевского собрания сочинений, внушительного пятитомника, или же, попросив денег на такое благое дело у родителей, а то и самому их накопив, найти и купить, что было намного лучше, да и приятнее, потому что сам процесс поисков желанных книг был азартным, каким-то следопытским, охотничьим, потому что книга, обретённая наконец-то, в результате неустанных поисков, становилась тогда моей собственной, принадлежала именно мне, — все катаевские, такие увлекательные, необычайно яркие, буквально светившиеся талантом, солнечные, идеально совпадавшие с моими давними настроениями, дававшие щедрую почву для размышлений, разительно отличавшиеся от прочих советских изданий, книги, которые посчастливилось мне прочитать.
«Хуторок в степи».
Хорошо помню, как, накопив немного денег, я отправился с территории нашей заречной, низинной, закрытой от степных ветров холмами, заросшей садами, сквозь густую зелень которых выглядывали оранжевые черепичные крыши окрестных домов, представлявшей собою некий особый, независимый мир, со своими нравами, своим собственным, неторопливым движением жизни, шелестящей на ветру листвой огромных старых тополей, родной для меня, её обитателя, почти пригородной Гданцевки, называемой раньше, в девятнадцатом веке, далеко не случайно, конечно же, Тихим Притулком, в город, как мы все тогда говорили, или же в центр, в старую часть Кривого Рога, перешёл мост через Ингулец, оказавшись на левом берегу реки, где начинались уже, вперемешку, кварталы старых и новых домов, и отправился, на поиски сокровищ, по всем известным тогда мне, расположенным в относительной близости, книжным магазинам, и нигде ничего хорошего не обнаружил, — но зато прямо на улице, где воздух содрогался от воробьиного щебета, доносящегося из ближнего сквера, на тротуаре, по которому поднимались вверх, к рынку, люди с пустыми сумками и корзинами и спускались вниз уже побывавшие на рынке люди, тащившие наполненные продуктами сумки и корзины, а мимо них, тарахтя на выбоинах горбатой дороги, проезжали грузовики или редкие легковые машины, заставляя прохожих невольно оглядываться на них, на лотке, сиротливо приткнувшемся к выщербленной стене жилого дома, неподалёку от продовольственного магазина, посреди малоинтересных для меня изданий, сразу же увидел, поскольку зрение сфокусировалось именно на ней, и немедленно купил эту изданную Детгизом книгу в плотной зелёной обложке.
Сколько раз я её перечитывал — трудно сказать.
Она идеально совпадала с моим тогдашним состоянием души.
В ней была удивительно выражена — любовь.
«Зимний ветер».
Насквозь прокалённый, донельзя прогретый, чрезмерно перегретый, со всех сторон опалённый разгорячённым, вошедшим в раж летним солнцем, разомлевший, соловый, полусонный Бердянск. Рыбацкие сети, вздрагивающие от малейшего признака ветерка. Лодки, на днищах которых закипала и пузырилась отражающая свет, густая смола. Белёсые соляные полосы, среди которых росли марсианские красные растения. Гирлянды сушёных бычков, развешанные во дворах. Песчаный, усыпанный осколками ракушек, берег Азовского моря. Слишком тёплая, изжелта-зелёная, кишащая морскими коньками и рыбами-иглами, вода в заливе. Серебристые, стройные, со сквозной, бликующей листвой, древесным воинством стоящие на страже чего-то недосказанного, растаявшего в разгорячённом, зыбком, слоистом воздухе, вытянутые ввысь тополя. Неумолкающий, громкий, призывный стрёкот цикад.
Пионерский лагерь, куда, словно притягиваемый загадочным магнитом, ездил я несколько раз, по причине страстной и безответной любви к одной белокурой, с характером, девочке. Распорядок дня, утренняя зарядка, походы, коллективные купания в море, художественная самодеятельность, по вечерам — фильмы в летнем кинотеатре, под открытым небом, нашествие комариных орд, задушевные разговоры, выразительные взгляды, надежды, желания — и, конечно же, танцы. Томный голос певца из громкоговорителя: «О, Флорида, Флорида, Флорида, почему не танцуешь, Флорида?..» Кружащиеся или неуклюже топчущиеся на месте пары, которым так хотелось поскорее стать взрослыми. Освещённая прожекторами танцплощадка. Томящая, манящая к себе, до предела насыщенная пряными запахами, вкрадчивая темнота аллей. Сплошные тайны. Романтика. Невыразимое, сокровенное, доныне близкое, родное.
В городе, в газетном киоске, стоявшем посреди жары, между небом и морем, как отдельный крохотный островок, я купил, ещё издали увидев броскую обложку, сразу же выделявшуюся среди маловыразительных обложек прочих периодических изданий, свежий, только что вышедший номер журнала «Юность», с напечатанной в нём первой половиной катаевского романа, — и немедленно, прямо на улице, забыв обо всём остальном, стал его читать. Боже мой, какие откровения таил в себе для меня этот полностью совпадавший с тогдашним моим состоянием и со всеми перепадами настроений моих, завораживавший, написанный так, что невозможно было оторваться от него, навсегда входивший в моё сознание текст!
Потом, через бесконечно тянувшийся месяц, казавшийся мне целым годом, уже в Кривом Роге, проявляя должное терпение и разрываясь от желания поскорее прочитать продолжение, с трудом дождавшись нужного времени, заранее договорившись с продавщицей в киоске «Союзпечати», чтобы ни в коем случае не опоздать, прийти к открытию киоска, быть первым, чтобы никто не успел меня опередить, — купил я пахнущий типографской краской следующий номер «Юности», со второй половиной романа. И, поскольку никак нельзя было удержаться, тут же, на месте, с головой погрузился в чтение.
Позже, проявляя упорство и волю, поскольку книг в прежние времена выходило, по сравнению с нынешним «как бы временем», немного, — я всё-таки разыскал и купил отдельное издание этой книги, читал её и перечитывал.
Настоящим праздником для меня стала вышедшая в самом начале шестидесятых годов — (опять приходится говорить: прошлого столетия) — катаевская тетралогия «Волны Чёрного моря». Два солидных тома, в крепких суперобложках с синими зигзагами — стилизованными морскими волнами. В них — четыре романа. Причём завершающий эпопею роман «Катакомбы», хорошо мне известный раньше под другим названием, оказался изрядно, на добрую треть, сокращённым. Признаться мне жаль было, что в него не вошли многие великолепные страницы. Но писателю всегда виднее, как поступить. Сознательная жертва была им принесена — во имя целостности всей эпопеи. Вскоре я это понял. Радостно было мне осознавать, что любимые книги мои наконец-то изданы не поврозь, а все вместе. Эти два тома, уцелевшие в круговерти всех моих прежних, бурных, зачастую бездомных лет, и теперь стоят у меня под рукой, в коктебельском доме, на полке. При желании можно достать их — и снова читать.
Помню, как поразила меня повесть «Отец». В ней почувствовал я ту недосказанность, тот главный, пронзительный, трагический смысл этой вещи, скрытый глубоко внутри, между строк, встающий за текстом, точно молчаливый, но помнящий абсолютно всё и терпеливо ждущий той поры, когда можно будет сказать правду, очевидец страшных времён, смысл, только слегка зашифрованный, смутно угадываемый, призывающий пристальнее вглядеться в него, распознать его, правильно понять, смысл, который открылся, наконец, почти через пять десятилетий, уже в наши дни, в начале нового века.
В школьные свои годы, лет с двенадцати, я, с первого по восьмой классы отличник, примерный ученик, — правда, всё больше и всё охотнее интересующийся тем, что происходит вне школьных стен, постигающий жизнь в разнообразных её проявлениях, поскольку это было намного интереснее школьных уроков и сулило немало неожиданных открытий и даже откровений, — уже вовсю, запоем, писал. В основном — прозу. Приключенческую. Это было ведь так увлекательно! И, конечно, фантастику. Тоже, согласитесь, предостаточно возможностей для того, чтобы вообразить уж такое необычное, что самому себе можно было удивляться.
Чего только я в ту блаженную и вдохновенную пору своего наивного и такого раннего творчества не насочинял! Идеи, одна другой лучше, смелее, парадоксальнее, возникая сами по себе, словно ниоткуда, загадочным образом, ежедневно переполняли меня. Сюжеты, закрученные немыслимыми спиралями, рождались в голове моей один за другим, непрерывной чередой. Я просто не успевал всё это записывать. Начинал какую-нибудь очередную «приключенческую повесть» — и всё для меня уже становилось ясным, дальше писать было неинтересно. В голову приходило — новое. И я бросал частично исписанную тетрадку — и начинал заполнять другую.
Покуда я шёл в школу, находившуюся в трёх километрах от родительского дома, на военном городке, я успевал столько нафантазировать, что и писать уже не хотелось. Потом я шёл из школы после занятий, снова три километра, домой, тоже в окружении своих фантазий.
Дома, вечерами, я усаживался за отцовский письменный стол, зажигал настольную лампу на высокой устойчивой ножке, старомодную, с зелёной, широкой, стеклянной, слегка приплюснутой полусферой, наподобие шляпки большого гриба, сверху, доставал из ящика стола чистую тетрадку — и принимался сочинять очередную повесть или рассказ.
Шумел за окнами весенний, летний или осенний дождь, шёл мягкий, пушистый, волшебный, какой-то гоголевский, с причудами, украинский снег, светило степное солнце, гудел порывистый ветер, зеленела или желтела листва, лиловело или светлело возвышающееся воздушным куполом над знакомой округою небо, сиял словно пришедший из народных песен молодой месяц, горели в необозримых высотах неисчислимые звёзды, времена года сменялись, я становился старше, к сочинительству своему относился всё серьёзнее.
В школе я издавал рукописный литературный журнал, в единственном экземпляре, большую часть которого занимали мои собственные сочинения, а остальные страницы этого обычного, довольно толстого альбома для рисования, моего журнала, были заполнены писаниями моих одноклассников, до этого сроду ничего не писавших, но вдохновлённых мною на сочинение стихов и прозы и неожиданно увлёкшихся этим занятием.
Постепенно от приключений и фантастики я перешёл к писанию более «жизненных» текстов, к реальности, оказавшейся в достаточной степени увлекательной и даже фантастической.
Я взрослел. Часто влюблялся. Старался проявлять свою независимость, самостоятельность. Приучался, при надобности, совершать решительные поступки. Пространства страны, именуемой нынче Империей, оказались необозримыми. Реальной становилась возможность будущих путешествий. Несколько раз ездил я на Чёрное море — на Кавказ, в роскошь субтропиков, гор, плещущихся на просторе белопенных волн, и в Крым, более скромный, какой-то домашний и потому симпатичный, в насквозь пропитанный запахом лимонной полыни и йодистым запахом морской травы, степной Скадовск, несколько раз ездил в Бердянск, на Азовское море. Побывал, вместе со школьной экскурсией, в Москве, где, так я сразу решил тогда, после окончания школы буду я учиться в университете и жить, и в Ленинграде, совершенно особом городе, этой мистической, магнетически притягательной Северной Пальмире, от которой только шаг оставался до чужеземных стран. Горизонты и разные неизменно манящие дали как-то сами по себе, свободно, радостно, просто, вдруг раздвинулись для меня. Чувства, переполнявшие мою душу, требовали выражения в слове. Вполне понятно, что вскоре, после стольких впечатлений, размышлений, догадок, открытий и даже ранних прозрений, — начались и мои стихи.
Катаевские книги — надёжные спутники, задушевные собеседники, закадычные друзья, помогавшие мне разобраться во многих вопросах, сформироваться, порою даже прозреть, — всегда были поблизости, рядом.
Однажды, прочитав какой-то литературоведческий текст с биографическими данными, то ли обстоятельную статью, то ли целую книгу о моём любимом писателе, я с удивлением и восторгом выяснил, что родился в один день с Катаевым.
В этом совпадении почувствовал я добрый знак.
О гороскопах тогда никто ничего ещё толком не знал. Какие там гороскопы! Созвездия наблюдал я в ночном украинском небе, благо было оно в далёкие годы настолько чистым, что вибрации необозримой вселенной улавливать можно было не только зрением, но и ощущать всей кожей. Теперь-то, в совсем другие, весьма хаотические времена, когда информация, буквально обрушившаяся на человечество, словно её прорвало, не только велика, но и чрезмерна, и количество её всё возрастает, названия созвездий, под которыми рождён тот или иной человек, известны решительно всем, с малолетства.
Мы с Катаевым оба — по созвездию — Водолеи.
Было мне, наверное, лет пятнадцать, когда я решил написать Катаеву письмо. Дорогой, уважаемый Валентин Петрович, я очень люблю ваши книги, сам пишу стихи и прозу, и прочее, в таком роде. Письмо своё любимому писателю так я и не отправил. Адреса домашнего — не знал. К тому же, как-то застеснялся, смутился. Ну зачем буду я беспокоить занятого человека? С детства усвоенное правило: не навязываться людям. Чтобы, не дай Бог, не подумали, что я напрашиваюсь на знакомство. Нет, уж лучше я свою приязнь буду хранить в себе.
Это мальчишеское письмо, несмотря на бесчисленные утраты моих бумаг в семидесятые бездомные годы, словно вопреки всяким былым трудностям, — вдруг, лет через сорок пять, нашлось. Почему-то сохранилось, в кладовке родительского дома, среди старых рукописей. Видимо, не случайно.
То-то мысленный мой разговор с Катаевым никогда не прерывался, на протяжении всех минувших десятилетий.
Продолжается он и теперь, когда я, ставший, как принято в литературных кругах обо мне говорить, коктебельским отшельником, немолод, сед, бородат, на собственном опыте узнал, что такое огонь, воды и медные трубы, прошёл сквозь такие испытания, каких и врагу не пожелаешь, выжил, уцелел, написал столько стихов, что их — если вспомнить высказывание Хлебникова о том, что написал он столько стихов, что хватит их на мост до серебряного месяца и провести некую параллель — хватит, думаю, для того, чтобы выйти за пределы солнечной системы, написал много книг прозы, примерно половину этих писаний, после четверти века существования моих текстов только в самиздате, поскольку на родине меня слишком долго, по разным и непонятным для меня причинам, не издавали, всё-таки издал, когда со спокойной совестью могу сказать, что я тоже сумел сказать своё слово в отечественной словесности.
После окончания школы я, восемнадцатилетний молодой поэт, уже довольно известный у себя на родине, да ещё и на себе успевший испытать, что это такое — негаданно нахлынувшие гонения, со всякими разгромными статьями в украинской прессе, в период хрущёвского разгрома формалистов, незамедлительно уехал в Москву, поступил в МГУ, начал там учиться.
Столица всем нам, что-то пишущим или рисующим провинциалам, заменяла в минувшие годы Париж, до которого, при всём желании, не было никакой возможности добраться, и он оставался мечтой. А Москва — опять-таки при желании — была доступной. И мечта становилась реальностью. Надо было только проявить волю, настойчивость, добиться своего — и оказаться там, в ней, где жизнь, в отличие от провинции, действительно била ключом. Это был в подлинном смысле слова культурный центр. Однако литература в нём разделялась на официальную и неофициальную. Точно так же искусство разделялось на официальное и неофициальное. Нынче принято говорить — «другая литература», «другое искусство», андеграунд называют — «вторым русским авангардом». В прежнюю эпоху понятия «андеграунд» не было. Чужеродное это словцо вряд ли пришлось бы кому-нибудь из нас по душе. Но, поскольку русского определения никто не придумал, приходится временно смиряться с тем, что есть. Разумеется, стал я одним из поэтов отечественного андеграунда. Известность моя стремительно росла. Круг знакомств и дружб с каждым днём расширялся. Нигде я не печатался. В нашей среде, вольнолюбивой, независимой, противостоявшей официозу, неприличным считалось печататься в советских изданиях. У нас выработалась собственная этика. Никуда, ни в какие редакции, не ходить, никогда никого ни о чём не просить. Не издают? Переживём. На выручку всем нам пришёл самиздат. Напечатаешь сборник стихов на пишущей машинке, в трёх-четырёх экземплярах, раздашь друзьям. Через неделю таких, размноженных на машинках людьми, сборников — уже в несколько раз больше, а через месяц-другой — и не счесть. Эпоха была орфической. Стихи прекрасно воспринимались людьми с голоса. Читал я свои стихи, в самых разных местах, везде, куда непрерывно звали, охотно и часто. Вскоре образовался наш легендарный СМОГ — и завитки спирали моей судьбы оказались такими непредвиденными, крутыми, зачастую фантастическими, небывалыми, что продолжается это, должен признаться, и поныне.
И катаевские книги — по традиции, по причине всегдашней их необходимости для души и для сердца, — причём, что немаловажно, воспринимал я эти книги отнюдь не как стоявшие в бесконечном ряду общесоветской книжной продукции, но, по своему всегдашнему чутью, по давнему ощущению совершенно особенной, скрытой и, тем не менее, упрямо прорывавшейся к свету, с недомолвками, с болью, частями, постепенно, целенаправленно, как произведения, в достаточной степени андеграундные, и, к тому же, при всей их вынужденной замаскированности, приноравливании к диктовавшей жёсткие правила и ставившей варьировавшиеся, в зависимости от политических веяний, собственные условия для существования, коварные условия, огороженной колючей проволокой, с указателями, что разрешено, что запрещается, куда можно идти, куда нельзя, жестокой, лживой, несмотря на все её оптимистические призывы и лозунги, опасной, вроде минного поля, действительности, как явление не советской, а русской и только русской литературы, — всегда были рядом.
