На обложке тетради я нашёл его имя и фамилию. Связался с каким-то чиновником из немецких железных дорог и администрации вокзала, договорился о встрече, чтобы передать тетрадь ему. Перед входом в кабинет я увидел двоих с планшетом равнодушно фотографировавших какое-то устройство. Потом один из них махнул рукой: «хватит заниматься ерундой» и они ушли. Постояв у двери к чиновнику, которому хотел отдать тетрадь, я передумал отдавать и ушёл.
ИЗ СБОРНИКА «СОБИРАЯ КАМНИ»
Гипотеза Баума-Коннеса
За лазерным прищуром, нервозной аппликатурой, мельтешащими строками облачной системы — казалось, забытые перевёрнутые студенческие страницы попыток найти контрпримеры для гипотезы Баума-Коннеса.
На одной из конференций в прошлой жизни — Люба, искавшая доказательств той же гипотезы в Ленинграде, и он — выпускник мюнхенского университета.
Прага. Карловский университет. Кафе. У неё — отточенный RP, у него — Denglisch. Формулы заполняют салфетку. Спотыкаясь о Denglisch, он ищет слово. Люба находит слово на… идиш.
Следующее утро. Люба ждала в кафе. Опоздал на четверть часа. Чёрные круги под глазами выдавали бессонницу. Вчера ещё стройный рюкзак с парой статей, сегодня — разросшийся, с незавязанными лямками и торчащим корешком. Молчали несколько минут. Люба прервала молчание: ты был на Златой улочке? — затем взяла его рюкзак, вытащила книгу, задержав палец на корешке, аккуратно вернула её и завязала лямки.
— Пойдём? — спросила Люба.
Гипотеза Баума-Коннеса осталась в рамке в их мюнхенской квартире — чей-то подарок на свадьбу.
Время скупо фиксировало факты, оставив после себя бисером исписанные страницы. Факты. Да, факты и ещё что-то.
Именно ещё «что-то», с кантовской пунктуальностью, заставляло его набирать в половину пятого номер и оставлять сообщение на автоответчике.
Неосведомлённые удивлялись, слыша его сообщения, называли гурманом.
— Люба приходит раньше тебя с работы?
Вежливая короткая улыбка, как вспышка фотоаппарата.
Ведь так было всегда.
Передавая ему готовый проект, я услышал, как кто-то, проходящий по коридору, заглянул в лабораторию и весело произнёс: «половина пятого».
Его рука не потянулась к телефону.
Я знал о традиции и сказал, что зайду через полчаса.
— Нет, оставайся. Проверим.
Я указал взглядом на телефон. Пауза.
— Не говорил. Не хотел. Вчера в это время кузина была у меня дома. Слышала моё сообщение. Шёл домой — удивил свет в окне моей квартиры. Именно свет.
Уже два года он не включался перед моим приходом. Кузина ушла, а на столе — борщ. Люба дала ей когда-то рецепт.
Мутации. BRCA2. Четвёрка.
— Так, давай начнём с конфигурации твоей системы. Хорошо?
С чёрно-белой фотографии, приклеенной к его монитору, на нас смотрела улыбающаяся молодая женщина на фоне Карлова моста.
Ich verstehe nur Bahnhof[*]
Платформа. Поезда на Мюнхен. Я стою в конце платформы. Рядом возникает пожилой человек — пиджак, поношенный портфель, тетрадь. Мы обмениваемся общими фразами. Тетрадь оказывается списком неисправностей и недочётов: каждая платформа нюрнбергского вокзала — отдельная страница. Анамнез вокзала. Он выходит в Ингольштадте — и тут же растворяется, как тень, залитая светом.
На следующий день цикл повторяется.
— Вы заметили, что указатель у лифта на одиннадцатой платформе сегодня ничего не показывал? И скамейка… её опять исписали. А уж —
— Вы работник немецких железных дорог?
— Был. Уже семь лет как.
— Простите?
— Я всё равно встаю в пять. И выхожу на работу.
— За которую вам не платят?
— В моём возрасте деньги — это уже не главное.
— А семья? Жена?
— Никогда не было. Всё было связано с вокзалом.
(пауза)
Ich verstehe nur Bahnhof* — это, собственно, про меня.
В следующие месяцы я узнавал всё больше о неисправностях, которые он методично фиксировал. Работники железной дороги проходили мимо с привычным равнодушием, когда он пытался что-то им объяснить.
— Вы не думали заняться чем-нибудь полезным… для себя? — спросил я однажды.
— Полезным, но они теперь всё делают сами. У них не тетради — планшеты.
Он усмехнулся.
— Мне такой не купить. Да и выйдет из строя — всё пропадёт. А здесь…
Он погладил обложку.
— Здесь всё остаётся.
Так продолжалось ещё полгода. А потом он исчез.
Через пару месяцев я увидел его в начале платформы. Он радостно меня приветствовал.
— Врачи запретили любую деятельность. Но я прошу вас: возьмите тетрадь. Если заметите что-нибудь — запишите. А когда я поправлюсь, вы мне её вернёте.
— Но я не работник железной дороги. И у меня хватает своих дел.
— Я знаю.
Он протянул тетрадь.
— Я всё равно прошу.
— Простите, но у меня правда нет времени.
— Ну тогда пусть она побудет у Вас? Пожалуйста.
На следующий вечер его не было. Вечером я пролистал его тетрадку — сухие факты, сродни элефантинскому папирусу. Тетрадь заполнена наполовину. В конце мелким бисером — заметки:
«Зите — букет у Клауса и конфеты от Линдта»
«Зита!»
«Зита не ответила на телефонный звонок»
«Зита выехала. Новый адрес в Вюрцбурге … Ехать? Может, Анна?»
«Часовщик советует купить новые. Ремонт дороже»
«Пришлось вбить гвозди. С кнопкой портрет падает со стены»
«На Рождество — к матери. Не забыть букет у Клауса и ключи от кладбища»
«Поставил портрет на столике»
«Анна позвонила. Вышла замуж. Букет у Клауса и открытку»
«Клаус закрывается. Пенсия. Дети не хотят»
«Зита позвонила и оставила сообщение. Перезванивать?»
«Зачем мне автомобиль? Только расходы»
«Врач нашёл анализы прекрасными. Почему же больно? Врач сказал, что не может быть больно»
«Надо перезвонить Зите. Неудобно. Три месяца как»
«Сообщения Зиты нет на автоответчике и номера нет»
«Автоответчик надо новый. Этот хранит сообщения только месяц»
«Проводили на пенсию. Зачем мне цветы? Отдал старушке-пассажирке»
«Защёлку в оконной раме надо заменить»
«Не забыть купить автоответчик»
«Поеду опять. Ведь никому не мешаю. Пусть думают — пассажир»
«Десять лет вместе работали, а не узнали в лицо. Смешно»
«Страшно»
Последнее карандашом:
«Купить набор авторучек. Новый автоответчик? Нет, зачем он мне теперь?»
Ещё пара неразборчивых записей.
Он не появился ни через месяц, ни через полгода.
На обложке тетради я нашёл его имя и фамилию. Связался с каким-то чиновником из немецких железных дорог и администрации вокзала, договорился о встрече, чтобы передать тетрадь ему. Перед входом в кабинет я увидел двоих с планшетом равнодушно фотографировавших какое-то устройство. Потом один из них махнул рукой: «хватит заниматься ерундой» и они ушли. Постояв у двери к чиновнику, которому хотел отдать тетрадь, я передумал отдавать и ушёл.
Я вернулся на платформу, откуда отходил поезд на Мюнхен. Остановился у мерцающего табло, показывавшего информацию лишь частично — из-за неисправности светодиодной панели.
— Поезд отправляется через пару минут. Вы на Мюнхен?
Я очнулся от созерцания.
— Да. На Мюнхен. Спасибо.
Двери закрылись. Поезд медленно отошёл от платформы.
Я заказал чай и немного вина.
Остановка в Ингольштадте.
Платформа была пуста.
Никто не вышел из поезда.
Примечание
[*] Ich verstehe nur Bahnhof — нем., идеоматич. выражение — Я ничего не понимаю
Allons enfant de la patrie
Шабат вымыл улицы Хайфы до стерильности. Мы сидели втроём в ресторане при «Леонардо» — три питерских фрика, застрявших между небом и землёй: два киношника и наша муза, оперная «режиссука».
Мы договорились на половину восьмого. Саша опоздал на пять минут:
– Простите, друзья, сегодня один лифт работает. Я решил пешком и был уверен, что все лестницы этого отеля ведут к ресторану. Пирошникова с бесконечной «Лестницей» из меня не вышло — я оказался на le rez-de-chaussée и пришлось подниматься обратно.
Шведский стол манил избыточностью. Каждый круиз к кухне сулил лишние десять тысяч калорий. На этой La Ronde нехватало только Вальбрука, сменявшего декорации.
В окна бился закат хайфского залива и вдоль променада медленно двигались три велосипедиста почему-то в жёлтых плащах.
Саша и я уставились на них и чуть ли ни хором произнесли:
– а где-то они проследуют за тем самым автобусом…
Эля перехватила аллюзию:
– с квартетом и Байроном?
Аллюзию «Вечности и дня» перебила «Цева Адом».
Голос системы оповещения не воет — он констатирует.
Пожилая метрдотель с идеальной укладкой подошла почти бесшумно: — Простите, господа, нужно пройти в убежище.
Мы пошли. Нехотя, сохраняя достоинство, словно это была часть перформанса. В убежище пахло кондиционером и дорогим парфюмом. Снаружи глухо хлопнуло. Раз, другой. «Железный купол» расставлял знаки препинания в небе над заливом. Через двадцать минут мы вернулись за стол. Доели в полной тишине. Смерть не пугала — она раздражала своей будничностью, как навязчивая муха в дорогом интерьере.
Тени на скатертях стали резче. — Пойдёмте к воде? — я кивнул в сторону променада. — Туда, где тень падает от человека, а не человек становится тенью.
Мы вышли на набережную. Море дышало тяжело, по-стариковски. Вдоль берега тянулась тонкая линия огней, а с севера, из-за невидимой границы, в нас целилась тишина, пытавшаяся превратить нас в заготовки для некролога.
Я начал читать первым. Не для них — для пространства. Купринский «Гамбринус» — о том, что человека победить нельзя и на смену скрипке придёт дудочка, но звучание, музыка — непобедимы и немного камерный «Слон» Куприна, слон — доказательство, что человек жив. Эля подхватила Ниной Катерли, её «Прохором», чеканя слова в такт шагам. Саша выдал Гошу Кузнецова. Это не был литературный вечер. Это была дезинфекция реальности. Пафос «не сдавались» казался чужим — мы отказываемся отвечать на вопросы, которые диктует разрушение.
Вернулись в номер, похожий на киномастерскую: штативы, кофры, линзы, подготовленные к завтрашним съёмкам. Груда холодного стекла и металла. Иного металла — творящего металла.
Я открыл ноутбук. Пальцы сами нашли тот самый фрагмент из «Касабланки». Сначала пошёл звук — хриплый, пробивающийся сквозь десятилетия.
Мы начали подпевать. Саша и я — на ломаном французском с неистребимым питерским грассированием. Эля взяла высокую ноту, её голос наполнил комнату, резонируя с объективами камер.
Allons enfant de la patrie,
Le jour de gloire est arrivé!
И тут случилось то самое «обыкновенное чудо». За тонкой стеной отельного номера, там, где жили совершенно незнакомые нам люди, кто-то затих. А через секунду оттуда донеслось неуверенное, но чистое безакцентное:
Contre nous de la tyrannie…
Мы не видели их лиц. Кто они были не играло роли. Это были не тени. В эту минуту стен не существовало. Была только вибрация в груди и ответ рассыпающейся тьме с севера — «Allons enfant de la patrie».
Мы пели тише, чтобы слышать их. Они пели громче, чтобы слышать нас.
Доброго вечора, ми з України. Прочитала ваш , невеличкий твір, шановний Михайло, і щось в ньому впізнала до болі знайоме, мабуть ті відчуття, які виникають при даних ситуаціях, ситуаціях війни. Кому, як не нам це відомо, четвертий рік в огні, в жаху. страх!? Мабуть його вже не має. Відчай!? Інколи. Біль!? Постійний. Доброго ам здоров’я, наснаги в вашому творчості. З повагою до вас з України.
Дорога Світлано, дорброго вечора «я розгублюся і слів не знайду» (смешаюсь и слов не найду), бо «ми з України — це не лише біль, кров, жах, а й щось священне. “Ми з України” — це і поранене серце, і змучені руки, і біль. Страху, точніше — смерті — немає. Нам про це проповідники повторювали багато тисяч років. Ми дивимося на вас, на українців — ні, смерті немає і бути не могло! Низький вам уклін за найпрекрасніші слова на цьому сайті! Нічого глибшого, ніж “ми з України”, тут не зустрічалося і ніколи не зустрінеться».
«Ми з України». Пробачте, що хустка не справляється з потоком сліз.
Дорогой Михаил,
Ваши рассказы — короткометражные раскадровки души. Иногда мне кажтся dejavu с каллграммами Аполлинера или с его «Алкголками», но всегда врывается знакомый страшный тропонин, BRCA2, узнаваемые образы Ангелопулоса с неизменным Байроном. Над Marseillaise из «Касабланки» с ответом «мы будем живы» — я не смогла сдержать слёз. Ни одного лишнего слова. Резко, чётко, как всегда точно. Ваши произведения жду в каждом выпуске и каждый раз боюсь открыть Вашу странцу.
Спасибо Вам за этот необходимый шок.
Рассказы, как маленькие кино. Воочию видишь одинокого пенсионера, жизнь вокзал и замечаюшего малейший изьян. Его общение- тетрадь. Грусно.