За русского меня не принимали —
от виски мой акцент весьма шатался:
сошёл я как-то даже за шотландца,
и пару раз за жителя Австралии.
СРЕДИ ВСЕОБЩЕГО ПОТОПА
НА СБОРАХ
Портянкой стёртая нога
болела у курсанта Сливкина,
изображавшего врага,
то бишь условного противника.
Он со щекою на прикладе
и мыслями в башке пустыми
лежал за деревом в засаде —
стрельнул бы, но не холостыми!
Курсантский взвод полями минными
бежал по заячьему следу;
здесь обучали драться с финнами,
отсель грозить учили шведу.
А над разутым сапогом
карельские качнулись ели —
и захотелось быть врагом,
свои чтоб так и о&уели!
КО ДНЮ ЗАЩИТНИКА
Мой чин не шёл к седеющим вискам:
всего лишь младший офицер запаса,
я был приписан к танковым войскам —
жаровне человеческого мяса.
Война не показала мне лица
ни разу, но поддерживала свято
свой культ воспоминаньями отца,
могилой Неизвестного солдата.
Когда же я башкой своей допёр,
что выползет она из-под обвала
империи —
я смылся за бугор,
и возрастом дорос до генерала.
Меня учили в давние лета
на рухляди, для боя непригодной,
идти в прорыв, не подставлять борта
и связь держать исправно на исходной.
Я не старался делать всё не так —
но зампотех в колонну не воротит
тэ-шестьдесят второй серийный танк,
утопленный в болоте, как во рвоте.
ДВА КАПИТАНА
К славе каким вы летели маршрутом,
сгинувший заживо лётчик Гастелло?
Как на крыло поползли с парашютом?
Долго в плену дожидались расстрела?
Сея осколки в окрестные рощи,
била зенитка удачно и мерно.
Чей загоревшийся бомбардировщик
шёл на колонну —
броню и цистерны?!
Лётчик Пресайзен, правее… левее —
фрицев не видно сквозь дым из капота!
В каждом летающем в небе еврее
Марка Шагала — задатки пилота.
ВАРШАВСКИЙ МОТИВ
Ах, что творится в гетто!
Встревожен юденрат:
четыре пистолета
и пять ручных гранат
бездумно и нахально
с арийской стороны
под улицей Крахмальной
сюда пронесены.
Бессмысленный и дерзкий
поступок — неужель,
и под Бонифратерской
у них прорыт тоннель!
На площади Банковой,
коль дальше так пойдёт,
ударит трёхдюймовый
немецкий миномёт…
Под половицей где-то
лежат и не дрожат
четыре пистолета
и пять ручных гранат.
БЕРЛИНСКАЯ ФОТОГРАФИЯ
Почтовый голубь мира, шельма,
и тот помётом не марал
увековечивший Вильгельма
на Шлосфрайхайт мемориал.
Лев охранял его от сноса —
горбатый, словно дромадер,
но прагматичные геноссе
решили в братской ГДР
очистить из нужды в утиле
от праздной бронзы плац-парад,
и льва они переместили
во Фридрихсфельде в зоосад.
Свалился старый кайзер вместе
с конём на камни мостовой…
Но монумент ещё на месте
на фотографии одной.
На ней, далёко от пенатов
родных, у входа во дворец
в скульптурной группе лейтенантов
мой молодой стоит отец —
в надетой набекрень фуражке
(Ах, как кружилась голова!)
на фоне вылепленной ляжки
того вильгельмовского льва.
Пропах спиртягой и винищем
германских кайзеров чертог;
сверкает узким голенищем
отца начищенный сапог.
И хоть штаны без позумента,
видны в нём выправка и стать,
как будто частью монумента
со всеми вместе хочет стать…
Давно, кто в стонах, кто в молчанье
из отведённых им углов
ушли его однополчане
туда, где нет у них врагов.
Дворцовая скучает площадь,
пустует мраморный портал,
и переплавленная лошадь
не знает, где её металл.
От прусского мемориала,
что чтила юнкерская знать,
осталось много или мало?
Как посмотреть и как сказать.
Застыл на месте незавидном
когда-то грозный львиный рык,
и дремлет в кресле инвалидном
почти что вековой старик.
Ему, хоть не забронзовел он,
немалый был отпущен срок.
…А на стене белела мелом
не наша надпись: «С нами Бог».
ЛЕНИН В ВОСЕМНАДЦАТОМ ГОДУ
До подштанников красные вшивы,
белых на спину валит «сыпняк» …
Старый мир не имел перспективы,
ну а новый — тифозный барак?!
Дух махры в совещаниях стоек,
на Москве дело, в сущности, дрянь:
ни белья по больницам, ни коек,
ни гробов для рабочих, ни бань.
На продскладах лишь мышки-норушки —
голодуха глумится в лицо;
на восток и на запад теплушки
по России везут мертвецов.
И взаправду пути нет иного
ни для этих уже, ни для тех…
И заразнее тифа сыпного
заразительный Ленинский смех.
***
Я принял этот строй и жил
при нём, не рыпаясь. И вдруг,
как будто руку приложил
к нему пластический хирург.
Но человеческим лицом
ударил в грязь социализм.
И — нелетальные — свинцом
в полёте пули налились.
ВОЛШЕБНАЯ СТРАНА
Доцент был мужиком серьёзным —
читал истмат и диамат.
Но нарядившись Дед-Морозом,
ходил на ёлку в детский сад.
Преображался он тогда
настолько, что его на марле
наклеенная борода
не навевала мысль о Карле.
Не плёл он детям про войну
за рынки сбыта и сверхприбыль,
а говорил про ту страну,
откуда на оленях прибыл.
Детишки слушали, сквозя
фруктово-ягодным дыханьем,
их округлённые глаза
светились северным сияньем.
А Дед Мороз кусал губу,
чтоб только не сморозить что-то:
— Считают там у нас борьбу
за мир не зимним видом спорта!
Он душу отводил сполна…
Но, погодя, пришла расплата:
его волшебная страна
взяла, да и вступила в НАТО.
НОВОГОДНЕЕ
1.
Бьют куранты вечную тревогу;
на экране —
с каторжным трудом
фигуристка поднимает ногу
над фосфоресцирующим льдом.
С виду ей никак не дашь полтинник:
вскидывает с выгнутой спиной
туго зашнурованный ботинок
над своей доверчивой страной.
2.
Давайте перво-наперво
поднимем тост эпический!
За что?.. За пулю снайпера
и за прицел оптический.
Потом допьём шипучее
до капли, до пузырика
за будущее лучшее…
Но это, впрочем, лирика.
УТРО
Со свистом по широким дугам —
расчёт их траекторий прост —
летят ракеты друг за другом
быстрее падающих звёзд.
Во всю работают форсунки,
из сопла тянется дымок,
как будто детские рисунки
по небу делает мелок.
Из дома между тихих речек
в штанах, а может, в неглиже
на двор выходит человечек…–
А вот и нет его уже!
ЧЕРЕЗ МИГ
Увешаны ветви омелой,
ромашка и клевер в цвету.
И жёлтая бабочка с белой
играют в любовь на лету.
Порхая над шелестом луга,
пускай насладятся сполна —
ведь их через миг друг от друга
отбросит взрывная волна.
ГУМАНИТАРНАЯ ГЕОГРАФИЯ
И датчан, и прочих шведов
знаем мы наперечёт —
племя людоедоедов
ближе к Африке живёт.
В том краю, спускаясь с гор,
очищает лес от огров;
изучает с давних пор
фольклорист его фольклор,
а обычаи — этнограф.
Но по мненью краеведов,
не варьируя меню,
племя людоедоедов
скоро вымрет на корню.
***
Среди всеобщего потопа —
как ни цеплялась за бока —
сползает хилая Европа
с хребта техасского быка.
А бык в усилье стопудовом
с волною смешивает пот —
гребёт, захлёбываясь рёвом,
и не пойми-куда плывёт.
Вздымает, головой мотая,
в ноздрях продетое кольцо,
отлитое перед концом
Четвёртой мировой в Китае.
ПАМЯТИ МОСТА ЧЕРЕЗ НЬЮ РИВЕР
Non plus ultra[1]
Спокон веков военное искусство
превыше всех расчётливых наук.
На правом берегу — полковник Джон МакКусланд,
на левом берегу встал генерал Джордж Крук.
Хрустит под сапогом сухой валежник,
колеса пушки тягостно скрипят.
Пехота залегла в кустах правобережных,
в левобережных треск — и там засел отряд.
Пролёты ферм, что над водой нависли,
уже огнём охвачены на треть.
Прощай, дощатый мост, плод инженерной мысли,
в начавшемся бою тебе не уцелеть!..
Вот кончено: ушёл МакКусланд лесом,
полями Крук отходит от реки.
А из неё торчат столбами Геркулеса
устои и «быки», устои и «быки».
АМЕРИКАНСКАЯ ТОПОНИМИКА
Уж, верно, не с колена
ухлопали друг друга
некротких два джентльмена
из Христианбурга.
Бог знает, кто виновник
их ссоры. Но взаправду
стреляли из винтовок,
сойдясь на десять ярдов!
Собой не дорожили,
а дорожили честью.
Есть городок в Вирджинии
с названием Винчестер.
У церкви с перепугу
столпились прихожане:
грозит Христианбургу
переименованье!
ЗА РУССКОГО МЕНЯ НЕ ПРИНИМАЛИ
За русского меня не принимали —
от виски мой акцент весьма шатался:
сошёл я как-то даже за шотландца,
и пару раз за жителя Австралии.
Я говорил, что мне отчизна — Мальта;
однажды попросили по-мальтийски
сказать… — и любознательной метиске
я выдал образец родного мата.
За русского меня не принимали
не то чтоб никогда, но иногда.
Ошибки эти то ли забавляли,
а то ли избавляли от стыда.
***
И опять, в третий раз, ни хрена.
И опять — умирать или драпать.
А какая могла быть страна…
Ах, какая могла быть!
СМЕРТЬ АВТОРА
Над серой громадой портового Бреста
спит небо, размытое, как акварель.
Здесь быстро нашёл подходящее место
зарезать любовника флотский Кэрель[2].
Кому-то блондины, кому-то блондинки:
ещё не нагрянул губительный СПИД.
Морские штаны не имеют ширинки —
расстёгнутый клапан простору открыт.
Фортуна не выдаст! А в лапы к легавым
какой-нибудь пусть угодит мизерабль…
К развесистым пальмам и сочным агавам
на утро уходит военный корабль.
Где автор? — То в тексте, а то за пределом.
То в центре сюжета, а то в стороне.
У моря, отпетый тюрьмой и борделем,
ножом, не лопатой, зарыт Жан Жене.
Примечания
[1] Ничего дальше (лат.)
[2] Герой одноимённого романа Ж. Жене, матрос, маньяк-убийца, гомосексуалист.
