СЕМЬ ИСКУССТВ

Занятия Плетнёв вёл, насколько я помню, так. В начале он выдвигал тезис, затем инициировал дискуссию на заявленную тему, в конце подводил итоги. Группа наша была очень сильной не только в математике. Время было такое, что можно было высказывать свое мнение, не опасаясь оказаться за решеткой. В итоге, семинары Плетнева проходили очень живо и интересно.

Илья Новиков

МОЙ МЕХМАТ

(продолжение. Начало в № 12/2025 и сл.)

Физика

Лекции нашему курсу по всем разделам читал доцент Мякишев[1], а семинары вел Лев Александрович Шенявский. Он был маленького роста, двигался и говорил очень медленно.

Вспоминает Саша Коган. Вот эпизод с участием Жоры Гарбера. Если ты помнишь, у нас семинар по физике вел Лев Александрович Шенявский. Он приветствовал студенческую аудиторию словами «Лентяи, скоро сессия! Пора учить табличные интегралы». Это, как и все остальное, он произносил ужааасно мееедленно. И вот как-то он вызывает Жору к доске и мееедленно формулирует условие задачки. Жора решает ее в уме и еще ме-е-е-е-дленнее объясняет решение. У Л.А. мееедленно приливает кровь к лицу. Тут выскакивает Леночка Ситникова спасать Жору. «Вы не подумайте, он не дразнится, он у нас вообще такой. Ой, то есть я не то хотела сказать…» Покраснела, чуть не расплакалась. У Л.А. кровь направилась так же медленно обратно в селезенку, конфликт не состоялся.

Леночка вообще очень легко краснела, даже когда краснеть должен был кто-то другой. Чудный она была человек, совестливый, словно бы из прежнего века. Уже тогда таких давно не делали.

А я помню другой эпизод, тоже между Шенявским и Жорой. Жора свел физическую задачу к математической, выписал интеграл. До этого места Шенявский был согласен. Но дальше они разошлись во мнениях. Сидя в параллельном ряду, я слышал, как Жора несколько раз повторял «Но ведь это уже не физика, а математика. Этот интеграл расходится». Конец этой истории я не помню. Теперь я уже не так уверен в правоте Жоры. Расходимость интеграла означает, как мне теперь ясно, что математическая модель, которая всегда является только приближенным отражением действительности, перестает работать. В этом случае, ответ должен быть получен, используя другие соображения. Тут не могу не вспомнить важный пример. Между СССР и США были расхождения в возможности отличить издалека подземный ядерный взрыв от землетрясения по данным сейсмографии. СССР говорил, что можно, а американцы — нет. Этот спор решила Сарра Яковлевна Коган (в замужестве — Гольфанд)[2] в пользу СССР. Сарра Яковлевна была из поколения моих родителей, доктор физ-мат. наук. Тогда это была очень большая редкость. Она потом говорила мне, что интеграл в модели расходится в точке взрыва или эпицентре землетрясения. «Они (американцы) его просто неправильно регуляризовали».

У Шенявского была своя манера принимать зачеты. Если в какой-то момент он говорил «До свида-а-ания», то это означало незачет. Помню, ему сдает зачет Борис Кимельфельд. Шенявский, как всегда, нараспев «Я Вам еще не сказал «До свида-а-ания?»». Кимельфельд, громко и радостно «Нет». Шенявский: «До свида-а-ания».

Про Шенявского была даже песенка.

Шенявский Лева поглядит сурово,
Поглядит сурово и промолвит слово
«Непр-а-а-авильно».
Шинявский Лева поглядит сурово,
Поглядит сурово, пропоет два слова
«Опять непр-а-а-авильно».
Шинявский Лева поглядит сурово,
Поглядит сурово и промолвит слово
«До свида-а-а-ния».

Итоговая отметка по физике у меня четыре. Я хорошо помню этот последний экзамен. Его принимал сам Мякишев. Экзамен начался в режиме пинг-понг. Мякишев спрашивает, а я отвечаю немедленно и правильно. Но через несколько вопросов, продолжая отвечать в том же ритме, начинаю ошибаться. Наконец Мякишев задает последний вопрос. То есть он не сказал, что это последний вопрос, но я это почувствовал. Вопрос был такой: «Чему равна кинетическая энергия фотона?» Мне бы надо было остановиться на полминуты и подумать, но я продолжаю в прежнем темпе: «Аш-ню». «Неправильно» — говорит Мякишев. — Полная энергия фотона аш-ню равняется по формуле Эйнштейна эм це квадрат, а кинетическая эм — це квадрат пополам. Значит, аш-ню пополам. Четыре» Я пробую возразить, но Мякишев жестко отвечает. «Нет, на отлично Вы физики не знаете». Ясно, что он был прав.

Физкультура

А с первого курса у нас была физкультура. Меня записали или я сам записался в группу десятиборцев. Сам я никогда не занимался спортом. Несколько месяцев в седьмом классе я ходил на стадион «Динамо» в группу легкой атлетики, где мы только бегали. Руководителем группы десятиборцев был Николай Николаевич Шукленков, высокий немолодой (лет, наверное, за 40) мужчина. Он был судьей всесоюзной категории, рассказывал нам много историй из своей судейской практики. Занятия были интересными. Мы учились всем видам, входящим в десятиборье, кроме прыжка с шестом. Однажды, помню, Эдик Ростовцев прошел на руках метров 5. Шукленков сказал ему: “Если пройдешь через весь манеж, поставлю тебе зачёт на все семестры вперед”, но это была явно невыполнимая задача. Ко мне Шукленков относился снисходительно. Однажды заметил: “Ты, Новиков, не спортсмен, а пародия на спортсмена — всё правильно, а скорости нет”. Спустя многие годы я отношу это замечание к любому виду своей деятельности. Всё правильно, что бы я ни делал, но настоящей скорости нет.

Французский

Другим важным предметом оказался французский язык. На мехмате тех лет было обязательно менять язык. В школе я учил английский, поэтому на мехмате я должен был учить французский. Наша группа была разделена на две части и занятия в нашей половине вела Екатерина Сергеевна Дружинина. Между собой мы называли ее Катей или даже Катенькой. Я очень хорошо ее помню. Екатерина Сергеевна была невероятно привлекательной женщиной. Многие из нас и я, в том числе, были в нее влюблены. Не знаю, как у других, моя юношеская любовь не была плотской, так сказать. Она вызывала у меня огромную симпатию и одновременно уважение, граничившее с преклонением. Я до сих пор вижу ее огромные, почти всегда немного грустные, но иногда улыбающиеся глаза. У неё была очень своеобразная фигура. У неё были широкие бедра, и ее фигура в фас была как бы шире стандартной, но в профиль она была очень стройной. Волосы всегда гладко зачесаны. Голос всегда спокойный и доброжелательный, но при этом, как мне казалось, устанавливающий дистанцию между ней и нами. Об уважении к ней говорят такие эпизоды. Однажды Витя Кац, пропустивший предыдущее занятие, подошел ко мне перед следующим занятием по французскому и сказал: «Я придумал. Я скажу Кате, что в прошлый раз Элашвили тяжело болел, а я проспал и не смог прийти» (Они с Элашвили жили в одной комнате общежития). Он особенно подчеркивал этот трюк с союзом “а” — вроде бы нет прямого логического следствия, но оно явно подразумевается. Второй эпизод произошел 10 лет спустя после окончания университета. Очередную встречу в ресторане организовали мы с Сергеем Сурниным. Было предложено позвать несколько преподавателей. Математики попросили позвать Б.П. Демидовича, Екатерину Сергеевну Дружинину, может быть, еще кого-то, но я не помню, кого. И вот я, как сейчас, вижу, как к Дружининой выстроилась очередь тогдашних кандидатов, а некоторых ныне знаменитостей — Кац, Григорьев, Элашвили — объяснить ей, насколько важны были для всех нас ее занятия (а я, уже давно женатый, не подошел, постеснялся).

На семинарах мы с ней читали «внеклассную» литературу. Помню, читали «Посторонний» Камю. Она попросила дать свой перевод французского названия «Étranger». Мы перебирали разные, начиная со стандартного «Иностранец». Но она предложила «Чужак». Тогда мне показалось, что это точнее всего выражает ощущение, которое хотел передать Камю. В другой раз читали рассказ, не помню автора и названия. По сюжету рассказчик получил немного денег и мог купить картину начинающего импрессиониста, кажется, Ренуара. Но у него была девушка и он потратил деньги на нее, не помню, как. А теперь, проходя в Лувре мимо знаменитого шедевра, каждый раз с сожалением вздыхает об упущенной возможности. Я помню, сказал, что не стоит жалеть. Он поступил так, как он только и мог. По-другому, это был бы уже не он. Кажется, Екатерина Сергеевна поддержала меня, но я не уверен.

Вспоминает Элашвили. На вечере встречи к ней выстроилась очередь поклонников из бывших студентов нашей группы. Она вспомнила, что с самого начала понимала, какие мы все умные, какое замечательное будущее ждёт нас. А когда она вспоминает о своих занятиях в нашей группе, ей всегда приходит на ум один эпизод. Она объясняет какое-то правило французского языка и говорит, что из этого правила есть исключения. И тут опять раздается кислый голос Элашвили «Снова исключения!». На мехмате она была, пожалуй, самой женственной из всех преподавателей, с которыми мы имели дело.

С ней связаны ещё несколько эпизодов.

На курс моложе нас учился мой ближайший школьный товарищ. Учеба на мехмате давалась ему не очень легко. В том числе, у него были большие проблемы с французским языком. Дружинина не хотела ставить ему зачет или экзамен (я не помню, что было в этом семестре) по французскому языку. В итоге, в частности из-за этого, он вынужден был уйти с мехмата. Я поехал к ней домой просить об одолжении поставить ему зачет авансом. В ответ, выслушав историю о том, какие у него проблемы дома, что очень болеет мама, Катя сказала: “Ну почему всегда находится причина для того, чтобы оправдать плохую учебу? И вообще (тут она уже не говорила о моём приятеле, но о жизни вообще) Илюша, Вы не представляете себе от сколького в жизни надо отказываться, чтобы жить счастливо”. Эту мудрость теперь я хотел бы передать другим. Увы, я не всегда ей следовал. Ее мужем был замечательный музыкант альтист Федор Дружинин, друг Шостаковича, которому Шостакович посвятил свое последнее произведение. Екатерина Сергеевна рассказывала, что сначала она была переводчицей в министерстве иностранных дел. Она регулярно должна была ходить по ресторанам и переводить разговоры «с» и «на» французский язык. Она бросила эту работу, потому что не могла себе позволить сидеть в ресторане, есть дорогие яства и, наверное, даже пить дорогое французское вино, зная, что ее семья — муж и, по-моему, дочь дома голодны и не кормлены. Она пошла преподавать французский язык. Есть учебник французского языка Дружининой в соавторстве, не помню, с кем.

Однажды, когда мне было лет 36, мы случайно встретились у метро Юго-Западная. Она узнала меня и сказала: “Илюша, боже, как Вы изменились!” Я в тот момент переживал не самый легкий период моей жизни, носил большую бороду, и вообще мало был похож на того безусого-безбородого 16-18 летнего студента, которого она запомнила. Я открыл рот, не зная, что сказать. Екатерина Сергеевна рассмеялась в ответ: ”Я понимаю, что Вы не можете мне сказать то же самое”.

Общественные науки

Занятия по общественным наукам у меня вели сначала доцент Новиков, а потом доцент Плетнёв. Новиков вел занятия по истории КПСС, а Плетнев — по марксистско-ленинской философии или как она там называлась. Это были совершенно разные люди. Новиков представлялся нам человеком ограниченным и выглядел похожим на артиста Леонова из фильма «33». Плетнев, наоборот, производил на меня очень приятное впечатление умного и независимо мыслящего человека. Занятия Плетнёв вёл, насколько я помню, так. В начале он выдвигал тезис, затем инициировал дискуссию на заявленную тему, в конце подводил итоги. Группа наша была очень сильной не только в математике. Время было такое, что можно было высказывать свое мнение, не опасаясь оказаться за решеткой. В итоге, семинары Плетнева проходили очень живо и интересно.

Помню несколько шуток на тему общественных наук. «Доказать, что линия партии прямая. Доказательство: это линия с перегибом в каждой точке.» Другой афоризм принадлежит Жоре Гарберу. Жора как-то сказал: «Нам объясняют, что по мере приближения к коммунизму роль партии постоянно возрастает, а при коммунизме она равна нулю. Это возможно только, если роль партии сейчас отрицательна».

ЗаПерФак

Сейчас любое слово, содержащие «фак», неизбежно ассоциируется с самым употребительным словом английского языка. Но тогда, 55 лет назад слово «ЗаПерФак» однозначно понималось каждым мехматянином как название стенной газеты мехмата. Я был ее редактором два года. В те годы обязательно предполагался надзор за стенной газетой от партийного бюро мехмата. Для этого был выделен специальный человек. На моё счастье тогда этим человеком оказался Исаак Аронович Вайнштейн[3], и у меня никогда не было никаких проблем с партийным бюро. Может быть, именно поэтому я не помню никаких разговоров с ним о газете. Зато запомнился его рассказ о начале войны. Он рассказал мне, что на момент начала войны служил бортмехаником на аэродроме в Киеве. Когда 22 июня была объявлена первая тревога, они втроём (летчик, штурман и бортмеханик) побежали к самолету. Над ними на бреющем полете пролетел «Юнкерс», стреляя из пулемета. Все бросились ничком на землю. Когда Юнкерс пролетел, товарищи по экипажу встали, а у Исаака Ароновича оказались перебитыми обе ноги. То есть война для него продолжалась буквально несколько секунд.

Что касается самой газеты, то я не пошёл по правильному пути организации настоящей работающий команды. Газету я в основном делал сам с помощью своих друзей и подруг. Газета тогда выходила довольно редко, по-моему, не чаще, чем 4 раза в год. Мне запомнились несколько выпусков. Самым волнующим для меня был выпуск 64 года, посвященный тридцатилетию первой Московской математической олимпиады. На этой Олимпиаде 1934 г. первую премию получили 3 человека — Анна Вениаминовна Мышкис, Николай Михайлович Коробов[4], Игорь Николаевич Зверев[5]. Коробов стал известным профессором, специалистом по теории чисел, работал в институте Стеклова. Зверев стал доцентом мехмата, работал на отделении механики. Аня Мышкис после окончания университета добровольно ушла связисткой в действующую армию. 15 августа 1943 она умерла от ран и похоронена на ст. Кальчик Володарского района Донецкой области. Большая часть газеты была посвящена именно ей. Её двоюродный брат Анатолий Дмитриевич Мышкис[6] стал известным математиком, работавшим в Харькове. Он долгое время заведовал кафедрой математики в МИИТе в Москве и он был соавтором Зельдовича в книгах «Элементы прикладной математики» и «Элементы математической физики». Но, как рассказал мне Исаак Аронович Вайнштейн, который учился вместе с Аней Мышкис, в студенческие годы она была известнее своего брата. Был какой-то шутливый закон Кошкис-Мышкис, который упоминает Б.С. Горобец в книге «Педагоги шутят тоже… Только строже». Вайнштейн говорил, что этот «закон» был связан именно с ней, а не с ее братом. Это объясняет, почему А.Д. Мышкис не упоминает Кошкис-Мышкис в своих воспоминаниях. Я нашел её родителей в Москве. Для них этот выпуск ЗаПерФака стал большим событием. Им было важно узнать, что память об их дочери не исчезла совсем. Они попросили меня взять в библиотеку университета ее учебники. Эти учебники не представляли никакого интереса для студентов. Тем не менее, я не посмел отказать родителям, и сунул их в авоську. Они были шокированы таким моим обращением с книгами. Они прочли мне целую лекцию, что так с книгами обращаются только гуманитарии, а математики обращаются более бережно. Я извинился, аккуратно сложил книги стопкой, перевязал их и унес, но, ясное дело, библиотека отказалась их взять. Для меня тоже это был волнующий опыт. Я читал письма Ани с фронта, рассматривал её фотографии. Потом я написал о ней довольно большой текст и поместил выдержки из писем и фотографии в газету.

Другой эпизод связан с полемикой на странице ЗаПерФака между Арнольдом и П.С. Александровым. Арнольд написал, что после третьего курса объем обязательных занятий очень мал, и центральное место должен занимать матпрактикум. Александров возразил, что студентам 4 и 5 курсов читаются многие важные предметы. Интересно, что для своей полемики они выбрали именно ЗаПерФак, стенгазету мехмата. Ещё одна статья Арнольда называлась «От боя быков до коробочки». Он иронически рассказывал историю игр и утверждал деградацию, поскольку тогда мехмат захватила эпидемия «коробочки». Спичечный коробок клался на стол плашмя так, чтобы угол немножко высовывался. Щелчком ногтя надо было подбросить коробочку. В зависимости от того, как она подала на стол, начислялись очки. Если на ту сторону, что сначала была сверху, то наименьшее число очков, если на ту сторону, что была снизу, то больше, если на длинную грань, то ещё больше, если на короткую грань, то максимум.

А П.С. Александров однажды поместил в ЗаПерФак реплику на издание «Очерков по истории математики» Бурбаки. Ее последний абзац был переведен так: «Единство, которое аксиоматический метод доставляет математике, это не каркас формальной логики, не единство, которое дает скелет, лишенный жизни. Это — питательный сок организма в полном развитии, податливый и плодотворный инструмент исследования, который сознательно используют в своей работе, начиная с Гаусса, все великие мыслители-математики, все те, кто, следуя формуле Лежена-Дирихле, всегда стремились «идеи заменить вычислениями». Александров, который знал французский, как родной, привел оригинальный текст, который утверждал обратное — все великие мыслители-математики… всегда стремились «идеями заменить вычисления». Интересно, что, когда я рассказал это Саше Бейлинсону, он вспомнил, что Юрий Иванович Манин рассказывал ему, что в точности та же ошибка была допущена раньше, при переводе трудов какого-то классика, чуть ли не Гаусса (я не помню, кого). Перевод редактировал Чеботарев, известный своими прикладными работами. По-моему, оба утверждения правильны. Математики только и делают, что в каком–то смысле считают. Это как ходьба — шаг правой, шаг левой. Часто сначала результат получается в результате изобретательных трудных вычислений. Потом выясняется, что можно определить новые понятия, которые упрощают работу и, главное, делают ее более стандартной. В этом и состоит достижение истинного математика.

Я, конечно, писал заметки почти в каждую газету. Помню довольно большой текст, который я поместил в ЗаПерФак после приемных экзаменов. В тот год я был не то студентом 6 курса, не то аспирантом первого года. Меня послали принимать вступительные экзамены на химфак. Меня поразила плохая организация устного экзамена по математике. Каждый экзаменатор предлагал абитуриентам задачи, которые сам подбирал. Эти задачи очень различались по сложности. Среди экзаменаторов были люди, которые никогда за годы обучения или работы в университете не взаимодействовали со школьниками, не вели кружков, даже не давали частных уроков. Они не имели понятия о средней трудности задачи, часто предлагали либо совсем простые, либо очень сложные. Абитуриенты, попадая к разным экзаменаторам, имели совершенно разные шансы получить высокую отметку. Я сейчас не говорю о случаях целенаправленного занижения отметки по причине антисемитизма или любой другой. Я говорю об обычном процессе устного экзамена по математике на химфаке МГУ. Об этом я и написал свою заметку. Смысл её сводился к тому, что для экзаменаторов должны быть подготовлены списки рекомендуемых задач с указанием их трудности. Нужно также проводить семинары для экзаменаторов перед началом приемных экзаменов. Реакция на этот текст была для меня неожиданной. В следующем номере ЗаПерФака появилась заметка, не помню, кого, чуть ли не В.И. Арнольда, «Экзаменаторов тоже надо жалеть». Помню, что меня очень огорчило непонимание основной мысли. Я-то хотел сказать, что жалеть надо абитуриентов, давая им равные возможности!

Во второй год выпуска газеты у нас работал художником один студент, имени которого, к сожалению, не помню. Он рисовал очень хорошо, но говорил, что он — полный дальтоник и не различает цветов. Каждый раз он спрашивал нас, правильно ли подобраны цвета. Мне это показалось удивительным. Я, почему-то вспомнил Бетховена, который писал свои последние произведения, будучи уже глухим.

Вспоминает Элашвили. Однажды я стоял и читал ЗаПерФак, а рядом стоял и читал Аркадий Львович Онищик[7]. Там была статья о том, как подрались в общаге, используя томагавк. Если я правильно помню, то муж застал в постели свою жену с приятелем и пытался свести с ним счеты, используя томагавк. Были указаны фамилии обоих студентов и в скобках их руководителей. Один из студентов был как раз студентом Аркадия Львовича. Аркадий Львович смущенно смотрит на меня и говорит: «Так что, они предлагают теперь устроить дуэль руководителей?» Наверное, это было уже после того, как ты перестал быть редактором

Кроме периодических выпусков ЗаПерФака мы однажды сделали специальную стенную газету к встрече студентов с профессорами кафедры функционального анализа. Не помню, кто предложил эту идею, но главными энтузиастами были Таня Соколовская и Наташа Харькова. Гвоздём программы были их запись конспектов, которые так и назывались «Из конспектов внимательного студента». Там были разные перлы. На встрече присутствовал Дмитрий Евгеньевич Меньшов, Борис Михайлович Левитан, Евгений Алексеевич Горин, других не помню. Сначала довольно долго рассказывал Меньшов. Я запомнил, как он описывал дни революции в Москве. Он тогда был студентом. Говорил примерно следующее. «Когда началась революция и в Москве, то студенты не пошли на лекции. Мы ходили по Москве, смотрели, гуляли. Но самые прилежные студенты, конечно, пошли на лекции. … Нам преподавали и «Закон божий». Но я никогда не мог его усвоить. Он проходил сквозь меня, как вода». Его много спрашивали о прошлом мехмата. Потом профессора стали угадывать, кому принадлежат какие фразы из вывешенной стенгазеты. Была цитата из Куроша «Математика хорошо шлифует головы», что было особенно смешно из уст бритоголового Куроша. Больше всего цитат записала Таня Соколовская из лекций Левитана, например «В трехмерном пространстве не разгуляешься», «Теорема Риса–Фишера. Ничего себе, вкусная теорема. Ведь рис — вы сами понимаете, а фиш — это же рыба…по-немецки». Он сидел грустный, и когда прочитали «Куда же девалась моя сообразительность», предположил «Наверное, опять я». Жалея его, Таня громко закричала «Нет, это Рашевский.» Левитан явно обрадовался.

Вообще, разговоры с нашими учителями вне лекции запомнились мне очень ярко. Их было немного.

Целина

После первого курса мы поехали на целину. Это был первый год массовых студенческих стройотрядов. В предыдущем году на целину ездил только один небольшой отряд с физфака МГУ. Поэтому всё было впервые. Вся процедура ещё не была отработана. Нашей поездке предшествовали жаркие дебаты. Некоторые считали, что будущим математикам незачем ездить на целину, а лучше использовать их как школьных учителей. Насколько я помню, эту позицию отстаивал Толя Каток. Я думаю сейчас, что он был прав. По крайней мере, должна была быть возможность такого выбора, потому что учителей математики в сельской местности катастрофически не хватало. Я же, как глупый примерный комсомолец, считал, что, если надо ехать, то поедем. В итоге поехало большинство. Не помню всех, кто из нашей группы ехал, а кто нет. Но помню момент отъезда. Казанский вокзал, длиннющий товарный состав, плакат «Отстанешь — не догонишь». Нарисовано, как на рельсах сидит человек и два указателя: Москва 3000 км, Булаево 3000 км. На перроне провожающие. Почему-то помню Грету Немзер, пытающуюся скрыть слезы за огромными темными очками. Ехали мы в теплушках. По обе стороны от двери были нары в два (или три?) яруса. Слева от двери — мальчики, справа — девочки. Поезд то стоял, то непрерывно шел часами. На каждой временной остановке из вагонов высыпали студенты — мальчики направо, девочки налево, как полагается перед неизвестно как долгим промежутком без туалета. Для ребят была отдушина в прямом смысле — маленькое окошко наверху в глубине нар. Девочкам, вероятно, было хуже.

Вспоминает Элашвили. Не помню всех девушек, которые ехали в нашей теплушке, но помню Кнарик Агаджанян и еще одну девушку по имени Люся. Они много пели, но Люсино пение мне нравилось больше, и репертуар у нее был богаче. Это была Людмила Петрушевская[8].

Наш совхоз назначения был ??? в Булаевском районе в Казахстане. Мы работали на пятом(третьем?) отделении. Нашим бригадиром был Саша Коган, а в бригаду входили ребята Борис Григорьев, Борис Николаев, Коля Тюрин, Саша Элашвили, Витя Кац, Жора Гарбер, Юлик Ильяшенко, Витя Филиппов,…., а из девушек Эля Переходцева, Галя Крупенина, Фрида Кизнер, Оля Иванова, Марина Канепит, Наташа Харькова (увы, всех не помню).

Нашим комиссаром был Юлик Ильяшенко. Он приехал позже, потому что одновременно с целиной начинался Всесоюзный математический конгресс в Ленинграде, и он был туда приглашен с докладом. Приехав, он дал телеграмму родителям: «Доехал хорошо, вентилятора не доел». Дело в том, что продукты в дорогу родители дали ему в коробке от вентилятора. Принимавшая телеграфистка не поверила, и тогда посылающая добавила: «Вентилятора не доел, твердит клиент»

Все мы были заняты на постройке «кошары», то бишь, овчарни. Но, кроме этого, были и другие обязанности. Коган организовал бригаду плотников, в которую входили Кац и я, а бригадиром была Наташа Харькова, поскольку, как вспоминает Коган, только она одна из нас троих знала, где у топора топорище. Наташа была совершенно замечательная. С ней, может быть, единственной раз в жизни, я испытал ощущение добровольного отказа от ухаживания. Она мне очень нравилась, но я буквально словами сказал сам себе, что она слишком хороша для меня. Наша бригада плотников сделала стол для пинг-понга из досок, предназначенных быть опалубкой при строительстве той самой кошары. Конечно, доски были не очень ровные, щели между ними оставались. Но на этом столе мы играли в пинг-понг. Витя Кац, которому очень нравилась Галя Крупенина, говорил мне: «А ты можешь так играть с девушкой, чтобы всё время возвращать ей шарик под удар?» Кстати, Кац через некоторое время сочинил гимн нашего отделения на мотив известной песни времен гражданской войны.

…(начало не помню)…

В первую неделю
клали стенам мы —
стены глинобитные
минус кривизны
(припев) Эх любо, братцы, любо
Любо братцы жить
В третьем? отделении
Да лучше всех служить
На второй неделе
был у нас простой
спали мы и ели мы,
а в мозгах застой
(припев)

…(продолжения не помню)

Работа у нас шла напряженно, но не очень успешно. Овчарню надо было строить из смеси соломы и глиняного раствора. Сначала приехал трактор снять верхний слой земли, чтобы обнажить глину. Образовалась правильная воронка в виде круга диаметром метров 5 или 6. Каждое утро к этой воронке подъезжала цистерна воды и выливалась в этот самый круг. Потом один из нас, сидя на лошади, ходил по этому кругу, и лошадь ногами месила глину, превращая эту смесь в жидкую сметано-подобную коричневую жидкость, называемую на французский манер «жамбром». Для этого надо было уметь сидеть на лошади. Не знаю, может быть, кто-то из наших уже раньше и сидел на лошади, но я никогда. До сих пор помню, как в первый раз сел на лошадь. Её подвели под уздцы к цистерне. Лошадей нам давали без седел и стремян, чтобы мы на них не катались. Поэтому вскочить в седло, поставив сначала одну ногу в стремя, как это делают все герои вестернов, не было никакой возможности. А на цистерне была полочка как раз на нужной высоте. Я забрался на эту полочку автоцистерны, чтобы быть на уровне хребта лошади, положил на спину лошади телогрейку и плюхнулся на лошадь поверх телогрейки. Мне отдали поводья, и я попробовал направить лошадь к яме с глиной. Но лошадь очень скоро поняла, что я не умею ей управлять, развернулась и рысью побежала на конюшню. А рысь — самый неудобный аллюр. Поскольку я сидел неровно и держаться на лошади не умел, то я понемногу сползал и сползал на один бок, пока не упал на землю. Но как у Горького, не разбился, а рассмеялся. Потом мы научились сидеть на лошади без седла. Среди трех лошадей, которых нам выдавали, была одна молодая лошадка. Её то мы старались использовать не всё время, а катались на ней по степи. Я никогда с тех пор не садился на лошадь, но до сих пор помню, что она буквально сразу с шага переходила на галоп, и поездка превращалась в полет. Было полное ощущение, что ты летишь. Момент касания и удара об землю не воспринимался, и незабываемое ощущение полета сохраняется уж почти 60 лет. Похожие ощущения возникали, когда мы купали лошадей в местном пруду. После дня работы лошади были забрызганы грязью, и просто руками их очистить было бы невозможно. Вместо этого мы, сидя на лошади, спускались в этот небольшой прудик. Лошадь с удовольствием заходила в воду и плыла кругами, и эта вода, которая обтекала ноги и тело, тоже создавала ощущение полета. Скорость, конечно, было намного меньше, но зато плотность выше, и ощущение было вполне сопоставимо.

Месить жамбр сидя на лошади была легко, но скучно. Эта обязанность переходила от одного к другому по очереди. Почему-то мне кажется, что чаще других это делал Кац. Я как будто вижу его фигуру на лошади в телогрейке и сапогах. Он был похож на Дон Кихота на Росинанте.

По вечерам мы часто устраивали костер, и это было самое замечательное время, Опять, как в кино, я вижу и слышу такой вечер. Горит костер, ребята поют, и я помню высокий голос Фриды Кизнер:

Быстро-быстро, донельзя,
Дни пройдут, как часы,
Дни пройдут, как часы,
Лягут синие рельсы
От Москвы до Шанси,
От Москвы до Шанси,
И мелькнет над перроном
Белокрылый платок,
Поезд вихрем зеленым,
Поезд вихрем зеленым
Унесет на восток.

Застучат переклички
Паровозных встреч,
Паровозных встреч.
Прозвучит непривычно
Иностранная речь.
И в вагоне один я
Передумаю вновь:
За кордоном Россия,
За кордоном Россия,
За кордоном любовь.

Будут рельсы двоиться,
Убегая вперед,
Убегая вперед,
До китайской границы
От Покровских ворот,
От московских ворот.
Запоет, затоскует
Колесо колесу
Образ твой с поцелуем
Я с собой унесу,
Я с собой унесу.

Это Вера Инбер

Странно, после целины мы с Фридой почти не общались, а теперь я бы очень хотел увидеть её только потому, что когда-то она так хорошо пела «…лягут синие рельсы от Москвы до Шанси». Старческая романтика, наверное.

Вспоминает Элашвили. Кроме нашего отделения были и другие, и была централка. Там и оказались Кнарик и эта Люся. Мы туда иногда приезжали, и я помню их пение.

Лучше всех наладили работу там, где бригадиром был папаша Лезнер. Но вода у них была поганая, и ни у кого из них не было твоей мамы Юдифь Давидовны, которая посылала тебе марганцовку, и ты этой марганцовкой обеззараживал воду и раздавал. А они там все переболели болезнью Боткина, наверное, из-за этой воды.

Отдельная история — это столовая на целине. Она помещалась в маленьком домике. Помню, что в первый раз меня поразило количество мух. Мухи были во всём — в супе, в компоте, запечённые в котлетах, во всём. Помню, что, когда я впервые увидел муху в тарелке с супом, я просто отодвинул тарелку и к нему не прикоснулся. Но это было в первый день. Со второго дня мы относились к этому куда спокойнее. Увидев муху, я выковыривал её из тарелки и выбрасывал, а если надо, то и окружающие её картошку или кашу, и спокойно ел оставшееся.

В сторонке у входа в столовую была вкопана в землю такая железная рогатка в форме буквы «Н», чтобы приходящие могли собрать глину с сапог снизу и с боков. Когда мы приехали, дожди уже давно закончились, но эта рогатина было нужна, когда мы возвращались с работы. Однажды я опоздал к обеду и подходил к столовой, когда другие уже ели. Один из наших решил выйти из душного и жаркого домика на свежий воздух, где и мух было меньше. Он уселся на эту рогатку и ел свой суп. Вдруг из двери столовой высунулись две руки с полным тазом грязной воды и привычным движением, не глядя, выплеснули всю воду прямо на сидящего. Он не вскрикнул, не стал ругаться, просто встал и пошел в наш вагончик.

Вспоминает Саша Коган. На полпути между нашими целинными вагончиками и стройкой громоздились проржавевшие насквозь останки комбайна. По вечерам, когда мы шли с работы, Жора Гарбер, несмотря на подначки, там застревал и пытался открутить что-нибудь. Однажды он приволок оттуда здоровенную железяку непонятного назначения, свалил ее с плеч наземь и объявил гордо:
ПОБЕДА РАЗУМА НАД САРСАПАРИЛЛОЙ!

(Между прочим, я недавно слышал, что слово сарсапарилла придумал не О’Генри, а есть такое гомеопатическое средство.)

Витя Филиппов, красавец и спортсмен, взял на себя задачу прокормления нашего отделения. Он сумел уговорить молодайку с молочной фермы, и нам стали ежевечерне привозить по четверти фляги сливок. Витя брал равную с другими долю. Поила ли его молодайка отдельно, не знаю. А мы приворовывали молодую картошку на совхозном поле, варили ее, как стемнеет, на костре и ели со сливками. Это было очень вкусно и составляло существенное дополнение к столовским котлетам из мух, о которых ты писал.

А мамы–бабушки слали нам продуктовые посылки, которые мы делили на всех поровну. Каждый раз гадали, что в ящике. Иногда посылки были правильные: сгущенка, тушенка, сушки. А иногда неправильные: баночка икры или коробка шоколадных конфет. Икру делили поштучно, конфеты резали на части.

На целине я заболел воспалением легких. Меня отправили домой, как только я вышел из больницы. В это время уже вторую неделю шли дожди, я ехал до Булаева два дня на комбайне, т.к. другая техника вязла. Ночевал на центральном отделении нашего совхоза. Единственное свободное помещение было столярка. Там на верстаке стоял гроб, наполненный свежей стружкой. Я в нем спал. Мягко и душисто.

К нам на отделение приезжало высокое начальство. Был Садовничий со свитой, в составе которой была Людмила Петрушевская. Она тогда закончила, кажется, 4й курс журфака МГУ.

Там же на целине я выкурил единственную в своей жизни сигарету. Дело было так. Коган сказал мне: «Почему ты так гордишься, что не куришь. Ты же никогда не пробовал. Вот попробуй и тогда скажи, что больше не хочешь». Я согласился, Коган дал мне сигарету, я выкурил и сказал: «Попробовал вашу гадость, больше никогда курить не буду». И не курил.

Пару раз на отделение приходила проверка. Один раз пришел Швом. Он был комиссаром всего целинного университетского отряда. Очень симпатичный парень, по-моему, с физфака. Кроме смутного воспоминания о внешности, ничего не могу сказать, но помню очень приятное располагающее впечатление. Таким мог и должен был бы быть комиссар отряда. Потом, помню, пришел Гаврилец. Он был командиром нашего мехматского отряда. В совхозе Булаевский они с Коганом подводили итоги нашей работы. Итоги были малоутешительные. Помню, что в один день, как определила запись, проходила процедура «сверки». Имелось в виду, что сверху на столбах должны были лежать деревянные брусья, из столбов торчала арматура, и в каждом конце каждого бруса надо было просверлить дырку. За 1 день наша бригада просверлила 2 дырки. Наверное, мы сделали и еще кое-что, но в журнале была запись «Просверлены 2 дырки». За весь срок мы заработали смешную сумму, по-моему, 23 руб. с копейками, может быть 27 руб. с копейками, но не более того. Со следующего года, когда появились настоящие студенческие стройотряды, ездившие и на Крайний Север, и на целину, но после профессиональной подготовки, сумма этих заработков была в 10, а то и в 100 и больше раз выше наших.

Вспоминает Элашвили. За первый месяц мы заработали минус три рубля, то есть проели больше, чем заработали. По этому поводу было общее собрание. Я (т.е. Элашвили) сидел рядом с Жорой. В какой-то момент выступил ты (Илья) со своим анализом. Я не помню дословно, но ты назвал нас с Жорой паразитами, которые и проели эти три рубля, а сами ничего не делают. Единственный раз в жизни меня назвали паразитом. Но самое интересное был комментарий, не помню, мой или Жоры: «Вроде ехали в дерьме, приехали в дерьмо, едим дерьмо, а тут еще нас дерьмом обзывают». Может быть, мы даже дали какой-то повод, и в какой-то момент стояли и говорили, а не работали. Может, даже, дело было в том, что я на первом курсе понял, что мне надо учиться, и привез на целину книжку Чеботарева о теории Галуа. Мы — то есть Кац, Григорьев и я, а потом к нам присоединился Юлик — читали и рассказывали эту книжку друг другу.

Но вскоре после этого собрания кому-то прислали бутылку водки, и кто-то догадался, как ее использовать. Она была вручена Когану, он ее распил с учетчиком Шульцем, так что потом у нас проблем уже не было. А он был Шульцем потому, что там жили немцы, высланные туда чуть ли не Екатериной. Они говорили на языке, который считали немецким, хотя теперь, много раз побывав и даже пожив в Германии, я понимаю, что этот язык сильно отличался от германского немецкого. Но они считали, что говорят на немецком.

Почти с каждым периодом моей жизни связаны воспоминания о моих позорах и проколах. На целине я помню один эпизод, а общество, вероятно, помнит другой, который я до сих пор не согласен считать своим позором. Первый произошел под утро. Мы спали, и я сквозь сон услышал крики наших девушек из соседнего вагончика. Ребята спали в одном вагончике, а девушки в другом, на расстоянии метров 5 или 10. Первое, что я расслышал было «Давайте звать Илью, он самый благородный». Когда я раскрыл глаза, то увидел Бориса Григорьева, стоящего у раскрытой двери нашего вагончика. Кажется, я сказал ему: «Надень кроссовки, простудишься». Местные мальчишки, которые кидали камушки в окошко вагончика наших девушек, разбежались, как только Боб открыл дверь. Собственно, ничего не произошло, но моя реакция кажется мне смешной и недостойной. Второй эпизод связан с едой. У нас была коммуна, все посылки разъедались сообща. Банка, например тушенки, открывалась, и каждый мог взять по одной ложке. У Боба Григорьева была деревянная ложка, так что он мог захватить почти четверть банки. Тем не менее, условия были соблюдены. Однажды я обнаружил, что мою посылку разобрали и тушенку (или сгущенку) съели. Я страшно возмутился и сказал, что это невозможно терпеть, что это неправильно, и что, если так будет дальше, то я перейду на индивидуальное питание, и сам буду съедать всё, что мне присылают. А мне присылали больше других потому, что кроме мамы мне посылала посылки моя любимая девушка, моя школьная любовь. Меня страшно заклеймили за эту мою угрозу перейти на индивидуальное питание, но я и сейчас думаю, что реакция была вполне объяснимой, хотя и чрезмерно истеричной.

Кроме целины после первого курса, мы ездили на летние работы еще, по-моему, дважды после второго и третьего курса. Честно говоря, я не помню порядок, но, по-моему, после 2 курса опять была целина. Но я на этот раз на целину не поехал, потому что незадолго до каникул мне позвонил кто-то из комитета комсомола МГУ и предложил работать в Комитете дружбы со студентами других стран. Я согласился. Работа была совсем не пыльная. Всё лето, а может быть меньше, не помню сколько, мы приходили в университет. Иногда туда приезжали действительно студенты из других стран, но не каждый день. Я помню только два случая. Один раз приехали франкоговорящие студенты, и я вел экскурсию по новому зданию на французском языке — спасибо Кате! В другой раз приехали американцы большой группой. Стульев им не хватило. Они немедленно расселись, кто на стол, кто на пол. Разговаривали о разных вещах, но без четкой политической конфронтации. Осенью в сентябре или октябре, меня вызвали в комитет комсомола мехмата выяснить, почему я не поехал на целину. У меня в острой ситуации, как, впрочем, у многих, бывает реакция смехом. Отвечая на вопросы, я не мог сдержать усмешку. Я рассказал эту историю так, как описал сейчас, может быть, с большими подробностями, после чего председательствующий спросил, какие будут предложения. Кто-то сказал «оставить без последствий», но Марат Захидов (был такой комсомольский деятель на мехмате) предложил исключить из комсомола, что автоматически означало исключение из университета. Все на него набросились, спрашивая: «А ты что, не веришь, что он говорит правду?» «Верю, — ответил Марат — но посмотрите, он же над нами насмехается». Было голосование, все проголосовали «оставить без последствий», а Марат за исключение.

В другой раз, по-моему, после третьего курса, мы поехали на строительство кольцевой дороги МКАД. Что мы там делали, я не помню. Помню нескольких соседей по огромной палатке, в которой мы спали. В нашей бригаде были Миша Ершов, увы, уже ушедший, Сережа Степанов, ныне знаменитый математик, и другие ребята. Я помню, что Миша Ершов поспорил с кем-то, что выпьет неимоверное количество молока, по-моему, три или даже 5 литров за короткое время типа 10 минут. Условие пари было такое: если Ершов не выпьет молоко, то он его оплатит, а если выпьет, то оппонент будет поить его молоком до конца летних работ. Помню, что оппонент струсил, и пари не состоялось.

Там же был Саша Четаев, давно ушедший от нас после рассеянного склероза. Однажды мы пошли с ним рисовать. Я немножко рисовал со школы, но никогда не относился к этому всерьёз, а Четаев рисовал по-настоящему. Например, он нарисовал очень интересный портрет Минлоса. В тот раз Четаев рисовал пейзаж. Он поразил меня тем, что не стремился выписывать детали. Четаев рисовал маслом. Он объяснял мне: «Посмотри, видишь этот куст. Он освещен солнцем. Поэтому его внешняя поверхность очень светлая, но в середине он всё равно темный, и эта темнота просвечивает». Помню, что меня такой анализ поразил.

Туризм на мехмате

На мехмате многие студенты, и юноши, девушки, более или менее занимались туризмом.

Традиции туризма и альпинизма на мехмате были очень давними. Известным альпинистом и туристом был профессор Борис Николаевич Делоне. В университете была туристическая секция, которую вёл Аркадий Васильевич Яров[9] (1909 — 1987). Из моих друзей всерьёз занимались туризмом и даже руководили походами Юлик Ильяшенко и Саша Коган. Походы бывали тяжёлые — зимой на лыжах в Карелию или на Северный Урал, летом на Кавказ. Бывали и жертвы. В походах погибли замечательные математики Галя Тюрина[10], Игорь Гирсанов[11] и много позже Феликс Александрович Березин. Я потом слышал разбор первых двух катастроф очень опытными туристами. В обоих случаях были допущены серьёзные ошибки. Галя Тюрина погибла в байдарочном походе при прохождении большого порога. Очевидцы рассказывают, что она была на байдарке одна, без шлема и cпасжилета, как это было общепринято в те годы. Группу Гирсанова на Саянах накрыла лавина. Эксперты объяснили мне, что группа дважды опоздала. Во-первых, поход был передвинут на март, когда снег начинает подтаивать и опасность лавин возрастает. Во-вторых, они вышли на маршрут слишком поздно и шли когда солнце было уже высоко. Это тоже увеличивает опасность лавины. Аккуратный и педантичный Феликс Александрович Березин погиб в Сибири. Течение затянуло его под завал на реке.

Сам я в серьёзных походах не участвовал. Ходил в короткие походы по ближнему и дальнему Подмосковью. Опять же получил несколько серьёзных уроков. В одном первомайском походе кашеваром была Нина Брумберг. Когда похлёбка была готова, выстроилась очередь с мисками. Я, кажется, стоял первым. Но она налила первому не мне, а Мише Якобсону. На мой вопрос: «Почему не мне первому? Я же сам спрашивал, что надо, и делал всё, что мне поручали», Нина ответила, что Якобсон сам знал что делать, и не спрашивая, делал то, что надо, не меньше моего.

Культурная жизнь

Внеклассная жизнь студентов МГУ была очень разнообразна. Тот, кто хотел, совмещал учёбу с занятиями в самых разнообразных кружках. На нашем курсе выдающимся примером был Женя Радкевич[12]. Параллельно с очень успешными занятиями математикой он играл в студенческом театре МГУ, потом закончил ГИТИС, ставил спектакли в московских театрах и даже играл как актёр. Это не помешало ему стать одним из первых кандидатов наук на нашем курсе, а затем доктором наук, воспитавшим шесть кандидатов и одного доктора физ-мат наук. Для большинства студентов культурная жизнь сводилась к посещению разнообразных вечеров. Музыкальные вечера на мехмате проводили Г.Е. Шилов и П.С. Александров. Были литературные вечера. Некоторые самодеятельные междусобойчики устраивались на квартирах. На таком вечере я впервые познакомился с поэзией Бродского.

Совершенно особой точкой был вечер памяти Осипа Эмильевича Мандельштама в 1965 году. Это был первый вечер памяти Мандельштама в СССР. Организовал его Валя Гефтер[13], тогда студент третьего курса мехмата. Вечер проходил в битком набитой аудитории 16-24. На вечере присутствовала вдова Мандельштама, Надежда Яковлевна. Вел вечер Илья Эренбург. Сам вечер стал событием, далеко выходящим за пределы университета. Сначала говорили о Мандельштаме, читали его стихи. Последним выступал Варлам Шаламов. По нему было видно, как покалечили его лагерные годы. Он был худым, делал резкие движения, нервно гладил голову рукой. Шаламов прочёл рассказ «Шерри—Бренди» о смерти Мандельштама в лагере. Я точно запомнил две последние фразы «Повинуясь воле соседей по бараку, поэт ещё дважды поднимал руку на утренний перекличке. Таким образом, Осип Эмильевич Мандельштам умер на два дня раньше его официальной смерти — факт, немаловажный для будущих биографов поэта». Оказалось, официальный текст рассказа немножко другой: «К вечеру он умер. Но списали его на два дня позднее, — изобретательным соседям его удавалось при раздаче хлеба двое суток получать хлеб на мертвеца; мертвец поднимал руку, как кукла-марионетка. Стало быть, он умер раньше даты своей смерти — немаловажная деталь для будущих его биографов».

Я думаю, что изменение стиля на более «возвышенный» было связано с огромным потрясением, которое я испытал, слушая рассказ Шаламова.

(продолжение следует)

Примечания

[1] https://ru.wikipedia.org/wiki/Мякишев,_Геннадий_Яковлевич

[2] https://rujen.ru/index.php/КОГАН_Сарра_Яковлевна

[3] https://ru.wikipedia.org/wiki/Вайнштейн,_Исаак_Аронович

[4] https://ru.wikipedia.org/wiki/Коробов,_Николай_Михайлович

[5] letopis.msu.ru/peoples/2276

[6] Https://ru.wikipedia.org/wiki/Мышкис,_Анатолий_Дмитриевич

[7] https://ru.wikipedia.org/wiki/Онищик,_Аркадий_Львович

[8] https://ru.wikipedia.org/…/Петрушевская,_Людмила_Стефановна

[9] https://sport-strana.ru/yarov-arkadij-vasilevich/

[10] https://ru.wikipedia.org/wiki/Тюрина,_Галина_Николаевна

[11] https://ru.wikipedia.org/wiki/Гирсанов,_Игорь_Владимирови

[12] https://ru.wikipedia.org/wiki/Радкевич,_Евгений_Владимирович

[13] https://cyclowiki.org/wiki/Валентин_Михайлович_Гефтер