Но он не может, не умеет, не знает как. Он – такой как есть. Он будет плакать и прижимать меня к мокрой рыжей кожаной куртке. И ничего нельзя будет поделать, и дождь молодых здоровых слёз потоком с его лица на моё, и на ночную рубашку, и на подушку, и на изношенный до прозрачности, белый пододеяльник, на всю эту нашу крахмальную нищету.
ТАМАРА И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ
Тамара
Извержены будут во тьму внешнюю:
там будет плач и скрежет зубов.
— ООООО
— Что?
— ООООО
— Очень?
— АААА
— Да?
— Да, да, да, да, да, да, да, да.
— Очень хороший, да?
— Да, да, да, да, да, да, да, да.
Она благодарно косит глазом влево. Слева, облокотившись на спинку её кресла-каталки, улыбается молодой смуглый санитар. Она сжимает его ладонь.
— Он – Ваш любимый?
— ОООО, да, да, да.
Она гладит своей здоровой рукой его руку, прижимает её к своей щеке. Он кивает мне, качает головой, ласково гладит её химические кудряшки.
— Это мы только недавно ей сделали, парикмахера приглашали. А что, разве нехорошо? Конечно, она сама захотела, а как же иначе? О, да, она весьма, весьма довольна. Вы ведь довольны, миссис Тамара?
— Да, да, да, да, да, да, да.
— Ну, вот видите. Она довольна. Она, если что, то ни за что не даст. Мы бы иначе никогда, что Вы.
Узкие бледные глаза косят вправо, на мой лэптоп.
— Открыть?
— Да, да, да, да, да, да, да.
Я открываю. Мы смотрим десятки фотографий. Когда она узнаёт, то говорит ‘о’, а когда хочет задержаться на чьем-либо лице, то ‘да, да, да, да, да, да, да’. Этот развёлся, тот так и не женился, у этой трое и у этого две. Уехал, остался, спился, добился. Никем не стал. Помнит ли? О, она очень помнит! Да, да, да, да, да, да, да, да. Её одноклассники, Валя, Зина, Толя и Валя, мои одноклассники, Миша, Миша, Лена и Лена. Те, кто учился с ней, те, кого учила она. До меня, со мной, после меня. Русскому языку и литературе.
— Русскому языку и литературе? Что вы говорите? Как интересно. Так она была учителем? А мы тут о ней ничего не знаем. Мы это обязательно запишем в её данные. Вы понимаете, у нас очень скудные данные о пациентах. Её ведь к нам не так давно перевели из другого места. Там ей было гораздо хуже. Это далеко.
— Я знаю.
— Знаете? Неужели?
Другое место было для тех, к кому всё равно никто не ездит. В чистом поле, с пустым автобусом три раза в день. Мало чего я так ждала в жизни, как этого автобуса. Как мне объяснили одеревенелые от монотонности няньки, он мог и не прийти, скорее всего не должен, обычно, как правило, не приходил. И ждать не стоило, глупо выходить на дорогу и маячить в чистом английском поле в темноте. И нет, ночевать они мне не разрешат, не положено. И нет, гостиниц тут нет. Деревня в паре километров есть, но никто не пустит, тут же все приличные люди. Это южная Англия, здесь очень рано ложатся спать.
— А тут хорошо, тут совсем другое дело, тут у нас уход. Тут такой уход! Почему секрет? Не секрет. Нет, что Вы, её пенсии тут на неделю хватит, не больше. Английские налогоплательщики, кто же ещё. А что делать? Зато ей здесь нравится. Вам ведь тут нравится, миссис Тамара?
— Да, да, да, да, да, да, да.
— Нет, не иммигранты. Персонал весь привозной, временный. В этом году из Индии и с Филиппин. Иммигранты на такую работу не идут, а наши и подавно. Да и эти не остаются. Заработают денег и новых надо искать. Каждый год с трудом набираем штат. Но в этом году повезло, так повезло! Такие хорошие всё люди. И у неё с ними контакт, как Вы сами изволите видеть. Тот санитар, что с ней был, так он ради неё контракт ещё на год продлил, представляете? Любят они её. И мы её любим. Да и то сказать, кроме неё … нда. Навещают, отчего же. Вот я Вам книгу посещений сейчас покажу, у нас всё записано. Вот тут: вчера только племянник мужа был, подруга тоже, что Вас привезла, не оставляет, и другие бывают, как я теперь понимаю, видимо, ученики? Конечно, ученики. Тепрь всё совсем понятно. Как мило с Вашей стороны, что Вы нас посетили. С Аляски! Там всегда, наверное, очень холодно? Простите, я не представилась. Меня зовут Джейн, я заведую первым этажом. Очень приятно. И сделайте, пожалуйста, запись в книге. Спасибо. У нас учёт.
— Вам туалет? Конечно, конечно. По лестнице прямо наверх и направо. Только направо, а не налево. Налево… Вам не надо налево. У нас, видите ли, верхний этаж только для постоянных пациентов. Нет, тут, конечно, тоже постоянные. Я не совсем точно выразилась, простите. Просто внизу у нас пожилые, а там – нет. Так что Вам направо, Вы меня поняли?
Я поняла, но сразу направо туалета нет. Проходящий мимо санитар махнул рукой вперёд: дальше по коридору. Двери всех палат открыты в коридор. На кроватях, без одеяла, скулят. «Они не любят, когда закрывают двери», улыбается нянечка с ритуальным пятнышком на лбу. Из каждой палаты – свой лай, вой, визг, плач и клёкот. Что же там налево, если это то, что направо?
— Да Вы не пугайтесь, они Вам ничего не сделают. Двери открыты, потому что иначе они очень кричат. Не унять потом. Сейчас? Нет, сейчас, это они так радуются, потому что сейчас ланч. Они очень любят есть.
В коридоре – двустороннее движение столиков с едой. Я всем мешаю и надо ждать. Заезжает столик – затихает рёв. Комнат не очень много, и скоро стало почти тихо.
Но есть ещё обратный путь. Кормление окончено, полегчавшие тележки выкатывают из комнат в коридор, и мне опять не пройти. Нянечки вывозят тележки медленно, почти бесшумно, выходя из палаты спиной вперёд. Видно, что тут продуман каждый жест, но это не помогает. Выкатывается из комнаты тележка – возобновляются стенания внутри. Но теперь они нарастают, доходят до верха отчаяния и неутешного горя. Рыдания, бульканье, икота и конвульсивные хрипы наполняют мгновенно опустевший коридор. Бежать, не смотреть, вперёд, ещё всего несколько дверей. Налетаю на ту же нянечку, с красной точечкой во лбу.
— Вы тут, наверное, в первый раз? Вы к кому? Вы привыкнете. Не обращайте внимания. Это так всегда. Просто ланч кончился, а они любят есть. Теперь будут ныть до обеда. Они могут есть всё время, но им нельзя. Вредно для здоровья. Их семьи платят очень большие деньги за уход. Вы лучше приходите после обеда, после обеда укол и будет тихо.
Внизу уже тихо. Тихий час. Я направляюсь к комнате Тамары. На стенах портрет покойного мужа, фотографии детей, внуков. Я узнаю фотографии, я их уже видела в предыдущей богадельне семь лет назад.
— Не ждите, она на процедуре. У неё диабет. Состояние стабильное, но… После процедуры ей нужно отдохнуть. На сегодня визиты окончены.
— До свидания.
— Приезжайте ещё. Мы, конечно, стараемся, но мы – чужие люди.
Тамарин санитар выходит пожать мне руку. Я его благодарю, он мотает головой, жестом показывает, что Тамара у него в сердце, и целует свой квадратный нашейный крест. Он не очень хорошо говорит по-английски. Через год он, вместе с другими санитарами, будет нести её гроб в диковинную православную часовню, маленькую и почти пустую. Неловко зажав тонкие свечки в руках, встанут вдоль прохода нянечки в своих лучших сари, врач и заведующая Джейн. Они растеряны, им трудно, у них никогда не было православных покойников. Они сделали, что могли. У гроба крестится филлипинский санитар, Джейн, с облегчением узнав «Отче Наш», радостно шевелит губами. Ей даже кажется, что ей вторят молодые русские голоса. Неужели кто-то всё-таки приехал? Наверное, ученики.
2021
Дядя Миша
Руки, борода. Тёплый, всегда тёплый, а сегодня холодный. Холодное, мокрое лицо. Ещё сплю. Вставай. Нет, не вставай. Не надо. Пусть так. Нет времени. Надо бежать, идти, лететь, ехать, уезжать.
Он уезжает.
— Лелечка, котенька, деточка.
Он уезжает. Они уезжают. Мы уезжаем. Вы уезжаете.
Это самое главное слово их и наших жизней, наших поколений. Эпохи.
«Уехал» говорили тогда. Исчез, выпал по другую сторону бытия. Теоретически ещё жив, но практически уже небожитель. Дух.
Сначала будет большой конверт с любовью внутри. Потом открытки с адриатической синью, и со словами на обратной стороне. Потом ещё больше открыток и всё меньше слов. Потом совсем без слов. Потом, и совсем почти сразу, уже не будет и открыток. Преображение совершилось. К духам обращаются с мольбами, их вызывают в полумраке со свечой. Я попросила у духа ключ к его теперешнему зазеркальному наречию, и дух прислал мне словарь.
Толстенный, красный, с тысячами папиросных страниц, тяжёлый, уже не новый, купленный свежим эмигрантом у букиниста Larousse. Ключ, которым он запер за собой от нас дверь, станет через пятнадцать лет моей отмычкой. Подарок за все дни рождения, новые года, пропущенную жизнь, за все другие, захлопнувшиеся передо мной двери. Один за всех и за всё. Заменитель, знаменатель, знамя. Другого, чужого, обожаемого мира, которым был прослоен тучный пирог Ларусса.
Он плачет навзрыд. Он задыхается от горя, а я от того, что он слишком сильно прижал меня к себе. Он – шумный человек. Они – шумные люди. Темперамент, другая кровь. Надо терпеть, всегда терпели. Но Бусе жалко меня и она говорит:
– Не надо уж так, Мишенька. Ты её напугаешь.
Но он не может, не умеет, не знает как. Он – такой как есть. Он будет плакать и прижимать меня к мокрой рыжей кожаной куртке. И ничего нельзя будет поделать, и дождь молодых здоровых слёз потоком с его лица на моё, и на ночную рубашку, и на подушку, и на изношенный до прозрачности, белый пододеяльник, на всю эту нашу крахмальную нищету.
Он ставит мне на одеяло огромный, но совсем лёгкий, картонный ящик, такой большой, что мне не видно, что в нём. Но мне и не нужно, не интересно знать, что в нём, потому что я уже поняла, что ты принес мне эту коробку вместо себя. Откупиться, отделиться, отдалиться, отделаться.
– Это – игрушки, говорит он. Чтобы вспоминать. Каждый год.
Ящик ёлочных игрушек, аккуратно и отдельно завёрнутых в хрустящую бумажку гномиков, шаров, колокольчиков, бубенчиков, повозок и лошадок. Мы будем их доставать каждый год, пока я не уеду откуда возвращаются, чтобы не вернуться никогда.
Но тогда, в далёком хельсинском году, ещё было мокрое, молодое лицо, юный запах свежей рубашки, мягкая, тёмно-рыжая борода, всегда чистые толстые волосы, воловьи, тёмно-рыжие глаза. Какой ты был красивый, мой дядя. Говорят, ты и сейчас красив.
2021
Октябрь
Шломе
Не жужжит, ничего не жужжит, не летает, не мелькает, не мечется, не прячется, не скачет, не ускользает, не манит вдаль. Никто не дразнит ни сверху, ни сбоку, ни с краю. Тихо, спокойно, недвижимо. Что это? Снизу липкий холод, сверху открыто, обнажённо, чисто. Всё видно, но видеть нечего, некого, некому. Он, что, один тут теперь? А где все? Все те, кто шуршал, шипел, клокотал, стрекотал, морочил, задевал, издевался своими запахами, движениями и звуками? Где все?
Он сам видел, он помнит. Вот тут шевелились щекастые, коротколапые, лакомые существа, его мечта, его добыча. Вот тут цеплялся за шерсть пахучий куст. Вон там, на самом верху, резко цокал на него быстрый и недоступный, а потому особенно противный, пушистый зверь. Над головой сновали, унизительно не обращая на него внимания, аппетитно трепещущие тельца, а в нос лезли колкие стебли травы, и твёрдые, невкусные, а иногда больно жалящие летучие песчинки. Теперь остался за забором только один этот совсем большой и громкий, но нестрашный, но он не в счёт, потому что он несвободный.
Как тихо. Посреди сразу гулкого, прозрачного, покойного сада стоит он – живой, тёплый и юный. Один в холодеющем маленьком мире, обобранном второй в его жизни осенью.
2024
