СЕМЬ ИСКУССТВ

Считается, что русский язык гендерно куда менее нейтрален, чем, скажем, английский, в котором существительные не имеют рода. А у нас любой предмет имеет свой род, и, скажем, Кащей Бессмертный — символ мужского начала, а Баба Яга — женского. Казалось бы, мертвая привязка языка к полу должна создавать дополнительные сложности в русском языке для соблюдения гендерных приличий. Но именно эта привязка чудесным образом во многих случаях упрощает ситуацию.

Илья Липкович

ПРАЗДНЫЕ МЫСЛИ О ЛЮБВИ, СЕКСЕ И БРАКЕ

Первое пособие по половому воспитанию

На пороге созревания нам с другом попалась брошюра на запретную тему из медицинской библиотечки его родителей. В СССР сколько ни думали на эту тему, ничего придумать так и не смогли, и перевели на русский язык книжку немецкого сексолога (разумеется, из дружественной нам половины) о правильном отношении между полами. В ней указывалось, в частности, на необходимость восторженно-серьезного (не поэтически-восторженного, а деловито-восторженного, готового к браку) подхода к противоположному полу. А типичной причиной циничного отношения к этому вопросу у подростков была названа половая несостоятельность, вызванная, как правило, закупориванием семявыводящих каналов. Из-за этого, дескать, и сочиняют похабные шуточки и надписи в общественных туалетах, опошляющие и высмеивающие процесс воспроизводства себе подобных. Пришлось проверить немецкую теорию, прибегнув к простому народному средству семявыведения. Слава богу, у меня закупорки не было. Но циничное отношение к этому вопросу все же осталось. До сих пор не знаю, в самом ли деле существует проблема закупорки, или это была такая немецкая шутка-страшилка.

Первый урок полового воспитания

Отец друга-одноклассника рассказывал нам за обедом, как, будучи малыми детьми, они с любопытством наблюдали за повадками вернувшихся с фронта солдат Красной армии. Дети как увидят, что демобилизованный пописал на забор, бегут смотреть на следы. Им было удивительно, почему у всех моча желтого цвета, а у этих — красного. Может быть, потому что Армия наша такого цвета (это я уже сейчас подумал). То была вступительная часть его лекции о вреде беспорядочных половых связей.

Первая любовь

Танцы в совхозе на картошке. Уединились на верхней площадке клубного помещения и курим одну сигарету на двоих. Темно, видно только очертание бледного вытянутого лица при каждой затяжке. Получая и возвращая бычок с красным ободком от губной помады на фильтре, ощущаю равнодушный холод чужих пальцев. Мои пальцы нервно подрагивают. Вот сейчас скажу. Пустота в животе. «Я тебя люблю», дрожь сигареты в руке. Голос местного парня, откуда-то снизу, обращенный к полупьяной студентке: «Сюда иди!» — «Чо надо?» — «Е@ать буду». Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Оба понимаем — ничего не было и не будет.

О тщете института брака

Что касается брака, то, — не говоря уж о том, что он является сделкой, которая бывает добровольной лишь в тот момент, когда ее заключают (ибо длительность ее навязывается нам принудительно и не зависит от нашей воли), и, сверх того, сделкой, совершаемой обычно совсем в других целях, — в нем бывает еще тысяча посторонних обстоятельств, в которых трудно разобраться, но которых вполне достаточно, чтобы оборвать нить и нарушить развитие животного чувства.

Монтень «Опыты. О дружбе»

Брак предполагает (но не обязывает) сотрудничество двух заинтересованных сторон по ряду вопросов:

— секс;

— воспитание детей;

— совместное хозяйство и экономический интерес (в старину невозможность выжить в одиночку, сегодня возможность совместно списывать большие суммы с подоходного налога);

— совместные (долгосрочные) хобби;

— совместное проведение досуга (например, путешествия);

— общие профессиональные интересы (редко).

Вопрос в том, могут ли два человека и в самом деле совпадать по столь большому числу измерений в многомерном пространстве супружества. Ясно, что нет. Скажем, проведение досуга само по себе является многомерным объектом, где совпадение возможно лишь по небольшому числу позиций.

Что же делать нам, грешным? Как преодолеть “curse of dimensionality” (проклятие размерности) и достичь гармонии?

Часто слышишь такой ответ, что браки завязываются на небесах — и там же, очевидно, и развязываются.

Однако такое чудесное объяснение вряд ли успокоит пытливый ум естествоиспытателя. Ведь если рассматривать совместное проживание индивидов в естественно-историческом ключе как процесс, а не идеалистически — как простое сосуществование двух субъектов, раз и навсегда заданных своими неизменными свойствами, — то приходится признать, что брачный союз есть процесс привыкания и притирания друг к другу, в результате которого и складывается новый объект — семья.

По-видимому, ключевое слово тут — «привыкание», то есть привычка. А хорошо ли это — в том смысле, цементирует ли привычка семью, или, наоборот, приводит к её незаметному разрушению? Это зависит от типа «персоналити» вступивших в брачный союз. Кому-то нравится привычка и рутина, а кого-то она отвращает (особенно в сексе, да и в других вышеперечисленных категориях).

Но нелепо говорить, что институт брака создан исключительно для удовлетворения потребности тех, кого привлекает рутина и отсутствие новизны. Тогда бы в брак вступало совсем ничтожное количество лиц, да и то в преклонном возрасте, когда люди наиболее консервативны и не склонны к переменам.

Чем же объяснить повальное вступление людей, особенно молодых, в институт брака, казалось бы, предназначенный для тех, кому перевалило за 60–70?

Для этого необходимо отыскать такой элемент отношений между вынужденно близкими людьми, где привычка только усугубляет потребность друг в друге. Разумеется, не секс и даже не совместные путешествия, где рутина приводит к ослаблению интереса.

Таким элементом является потребность и возможность, даваемая браком, безнаказанно оскорблять друг друга. Речь, понятно, идет не о нанесении тяжких увечий, а о мелком бытовом хамстве. Возможность сказать друг другу «дура» или «дурак», «сука» или «мудак», «тварь», «проститутка» и так далее, вплоть до нанесения увечий (но не включительно, а исключительно), и составляет магию брака, эту самозатягивающуюся петлю на шее, когда чем дальше в лес, тем труднее найти дорогу назад.

Практика показывает, что примерно через год совместного проживания супруги так привыкают друг к другу, что без взаимных оскорблений даже не могут приступить к выполнению своих прямых супружеских обязанностей. Да и кто может тебя больнее уязвить, чем супруг или супруга, знающий (-щая) самые укромные твои места?

Второй такого рода самозатягивающейся петелькой является жалость, которая для русского человека есть замена любви. Здесь такой же эффект: чем дольше живешь вместе, тем больше ругаешь и обижаешь. А чем больше ругаешь, тем больше и жалеешь, и жалостью этой еще сильнее притягиваешься друг к другу. Думаешь, кто же будет тебя, дура, жалеть, если я брошу? И не задумываешься, что, может, и жалеть тогда будет некого, потому что твое присутствие в жизни чужого тебе человека и являлось единственным поводом пожалеть его.

Наконец, третьим (а для многих в буквальном смысле слова последним) звеном в брачной цепи являются такие привычки, как совместное употребление алкоголя, наркотиков, таблеток и прочих препаратов, вызывающих зависимость супругов друг от друга. Вот уж от чего, раз пристрастившись, и правда трудно избавиться.

Так что, люди, будьте счастливы.

О муках Фуко

В «Истории сексуальности» Мишель Фуко пытается исчислить все сексуальные дискурсы, отметив сам факт трансформации сексуальности в дискурс с конца средних веков. Фуко определяет функцию сексуального дискурса как превращение сексуальной сферы в тайну и одновременно выбалтывание этой тайны.

Однако одного сексуального дискурса он, кажется, не учел: того, что происходит в тесном и темном пространстве между партнерами как часть любовной игры. Признания, делаемые на ложе, — это ведь тоже своего рода дискурс, соединяющий в себе как своеобразное «огранение» тайны секса, обособления и осмысления его как тайного мотива жизни, так и выдачу этой тайны на бессрочное хранение доверенному лицу (партнеру). Срок давности тайны секса — покуда живы её носители.

Дискурс этот все же не вполне личный, поскольку соединяет в себе языки разной степени общности:

1) профанный язык, которого уже не стесняются в постели, используя его по прямому назначению, как наиболее эффективный и экономный способ обозначения органов страсти;

2) традиционное восхваление партнера как идеального любовника;

3) сугубо личное отношение к сексу как тайной канве жизни, языку, на котором выражается нечто скоропортящееся, не выдерживающее передачи бумаге, камере, магнитофонной ленте; нечто такое, что вдруг на мгновение становится столь же естественным и физически-ощутимым (в темноте), сколь и жест, прикосновение, тактильное ощущение, запах;

4) наконец, язык партнера в значении физического органа здесь переплетается с языком как логическим (идеальным) медиумом для выражения эротического, выступая и как средство передачи информации, и как средство доставления удовольствия, и как объект вожделения.

Об эротике

Эротизм есть игривое балансирование на узкой полосе между инстинктом продолжения рода, потребностью подавления слабого (животное) и в-падением в любовь (человеческое).

Как и любой игре, эротизму свойственны следующие элементы: начало и конец, место и время, условность и взаимозаменяемость партнеров и партнерш, соблюдение правил, своеобразная игровая эстетика; понимание, что все это несерьезно, и в то же время обязательство играть всерьёз. Как и любая игра, эротизм допускает и даже предполагает зрителя; зрителями являются в какой-то степени и участники эротического спектакля.

Эротические игры подразделяются на пять категорий, или, говоря ленинским языком, укладов. Это своего рода крайние, или идеальные, состояния. Конкретные реализации есть взвешенные комбинации нижеперечисленных.

1) Эротика в маске, «адвенчур», таинственная незнакомка на одну ночь. Пример: фильм «Запах женщины», в котором слепой раз в год выезжает куда-то со своей палкой (слепого), на охоту за женщиной — понятно, проституткой. Готовит себя и физически, и морально, и финансового. Назовем это условно «французский тип».

2) Эротика с элементами жестокости и насилия, но в игровом ключе, без перехода в садизм. В отличие от первого типа, партнеры могут хорошо знать друг друга, тягость привычки снимается дозированным допущением жестокости. Условно назовем этот тип «японским».

3) Секс с незнакомкой или полузнакомкой, с которой имитируются «домашние» отношения. Быт резко вставляется в контекст, оттеняя произвол случайной встречи. Обстоятельный разговор с проституткой (чуть ли не о видах на урожай, о карьере детей, о средствах от подагры) напоминает разговор с женой, с которой прожито 30 лет. Данная разновидность гениально раскрыта в рассказах Бабеля. «Еврейский» тип.

4) Слоноподобные игрища славянских авторов (Афанасьев и его достойный продолжатель Солженицын), по остроумному замечанию Синявского. Срамное дело как ратный труд. Эрекция как бунт плоти. Женский детородный орган — красно солнышко. Елда как кувалда. Озорной народный юмор — элемент смазки, чтоб лучше входил и выходил. Назовем эту разновидность «славянской».

5) Наконец, наивный бюргерский блуд. Равнодушный и породистый. Здоровая эротика на скотном дворе. Механизированная технология, постные мины, половые органы, доведенные правильным питанием и тренировкой до крайнего естества, и никакого насилия. Здесь эротика вплотную подходит к порнографии, в наивности своей и не подозревая об этом. Разумеется, это «немецкая» модель.

Какой же модели следует придерживаться нам, несчастным? Что Бог пошлет, то и примем с благодарностью.

Что значит «спать»

Невинный глагол «спать» на многих европейских языках, включая русский, имеет отношение к сексу. Но как бы непроизвольному. Этому способствует подразумеваемая глаголом «спать» пассивность (даже если сон активный). Вроде, обстоятельства так сложились, что путникам пришлось заночевать. Ну и оказавшись в одной постели — чего уж там не бывает. В богатом приставками русском языке есть более откровенная форма — «переспать», уже не оставляющая сомнения в умысле. Кроме того, «пере-» сообщает действию вероятную одноразовость («хорошо, мы с тобой переспим»), контрастирующую с использованием того же глагола без приставки, например, в вопросе будущего начальника: «спать со мной будешь?», подразумевающем рутину. В то же время «переспать» содержит и ленивую банальность, как бы сдерживающую возбуждение по поводу обещанного. В «переспим», как и в «перетерпим», есть намек на превозмогание временных трудностей, преодоление рубежа, не оставляющее места слепой страсти. Эд. Лимонов обновил старое как смерть слово, подставив приставку «вы-», традиционно обозначающую успешно выполненное предприятие: «Тогда я уже выспался с Крисом, у меня уже был Крис».

Любовь как жалость

В русском народе молодым на свадьбе обычно желают жалеть друг друга. Русскому это понятно без перевода. Так говорят — и всё. Но для иностранцев, в каковых мы постепенно превращаемся, можно попытаться и перевести.

Вероятно, указанный совет молодым можно понимать в нескольких смыслах:

1) Не забивайте друг друга насмерть, проявляйте жалость к партнеру.

2) Любовь без жалости есть любовь «себя в другом», по-простому — эгоизм.

3) В любви человек особенно уязвим и слаб, нужно проявлять к нему/к ней снисхождение, ибо не ведаем что творим.

4) Брак есть институт взаимной поддержки и защиты, жалейте в смысле «берегите».

5) Жалость сама по себе есть мощный источник любви — возможно, более сильный, чем секс.

Задержимся на последнем пункте как наиболее загадочном.

В свое время Николай Бердяев достаточно много порассуждал о различии любви-страсти и любви-жалости, вдохновленный любовным опытом (или отсутствием оного) у князя Льва Николаевича Мышкина.

Как пример любви-жалости — его отношение к Настасье Филипповне. Любовь-страсть же у него к Аглае Епанчиной. Не будем спорить с философом. Мне кажется, что особой страсти у князя Мышкина не было ни к той, ни к другой. Откуда страсть у импотента? Но более вероятно, что если уж и была у него страсть, то страсть, излившаяся в жалость к Настасье Филипповне.

В самом деле, его отношения с Аглаей кажутся математически холодными. Он словно берет себя за голову, как шахматного коня, и переставляет на то поле, которое соответствует выбранному цвету, в данном случае — полу. Как сказали бы теоретики феминизма, Мышкин поддался навязанной ему обществом гендерной роли. Это почти любовь по расчету, причем у обеих сторон. У Аглаи — назло, чтобы доказать свой пойнт. У Мышкина это тоже рассчитанный ход, чтобы уйти из омута, в который его затягивала страстная жалость к Настасье.

Так что же это такое, страстная жалость? И к кому? Только ли к партнеру? Думаю, и к себе. Жалость оказаться один на один с ссутулившимся человечком в берете с нелепым помпоном, бредущим по улице, пропахшей зловонием отцветающих акаций. Человечком, вдруг осознавшим, что ты ей чужой и что кроме тебя у нее никого нет. Ведь ты у неё первый. И последний. И ты понимаешь, что этот ссутулившийся человечек в грязно-белом плаще — ты сам.

Встреча-Разлука

Как поезд «Москва-Воркута», встреча вселяет беспокойство, соблазняет ежеминутным предчувствием. Хотя делаешь вид, что ничего особенного не случится.

Разлука, в отличие от встречи, совсем не опьяняет, просто делаешь вид, будто это событие сегодняшнего дня, не имеющее никакого отношения к будущему.

Транссексуал или трансгендер

Многие «транссексуалы» стали бы возражать против этого названия, настаивая на том, чтобы их величали «трансгендерами». Ведь дело не в том, с кем они спят, а в том, с каким полом они на самом деле себя идентифицируют.

«Трансгендерность» означает несоответствие между полом, определенным при рождении, и самоидентификацией, развившейся уже в более зрелом возрасте (если тут вообще уместно говорить о зрелости). Можно представить крайний случай асексуала (то есть индивида, равнодушного к сексуальной жизни), у которого, однако, имеется гендерная идентичность, которая может и не совпадать с … какой? С той, какой, по мнению окружающих, она должна быть.

Можно предположить, что отличие «трансгендера» от «транссексуала» в том, что последнему была сделана операция по смене пола. Если еще нет, то человек — просто трансгендер. Если уже была, то «он или она» (я не уверен, является ли «или» здесь включающим или исключающим) одновременно «трансгендер» и «транссексуал».

Все же меня эта классификация не устраивает. Представляется, что «трансгендер», по определению, должен быть не удовлетворён своим «наличным» полом (на данный момент). Означает ли это, что после успешной операции «транссексуал» перестает быть «трансгендером»? Вовсе нет. Что, если после операции его внутренняя идентичность снова поменяется и станет противоположной переустановленному полу?

Можно описать состояние индивида двумя бинарными переменными: его «подлинным», или «внутренним» полом, X, и полом «наружным», Y. Примем для определенности, что 0 и 1 означают, соответственно, мужской и женский. У большинства людей Х=Y. Рассмотрим в качестве примера индивида, у которого Х=0 и Y=1 (для читателей с особо игривым воображением заметим, что мы тут вполне можем обойтись двумя латинскими буквами, и добавлять третью, русскую, нет нужды).

В этом примере изменение (гипотетически) внутренней ориентации X с 0 на 1 сделает человека «не трансгендером», поскольку теперь X = Y. Изменение же наружного пола Y с 1 на 0 посредством хирургического вмешательства сделает человека транссексуалом, но он тут же перестанет быть «трансгендером» (поскольку теперь опять Y = X). Одновременное же переключение X с 0 на 1, а Y с 1 на 0 сделает человека транссексуалом, оставляя его трансгендером (поскольку X≠Y). Тогда можно опять попробовать перемену пола. Эту процедуру следует повторять несколько раз, вплоть до достижения полной гармонии.

О мужской дружбе

Обнаружил сегодня в ФБ забавный методический плакат с ученой схемкой сексуально-гендерных ориентаций. Оказывается, они подразделяются на пять категорий: 1) гендерная идентичность; 2) назначенный Природой пол при рождении; 3) гендерная репрезентация; 4) сексуальная ориентация; 5) последняя по очереди, но не по значимости, романтическая. Мне это интересно, потому что я сам имею страсть ко всякого рода шизоидным классификациям. Конечно, я сразу принялся обдумывать, к какой категории меня самого можно отнести (разумеется, со всей осторожностью). Многие понятия на схеме требуют уточнения. Например, какие бывают отношения между однополыми субъектами и где грань, отделяющая романтические отношения от, например, товарно-денежных. Пока обдумывал, в памяти моей начали сами собой всплывать картины целующихся взасос русских и не вполне русских людей мужского пола. И речь идет не только о первых лицах коммунистических партий. Этим делом занималось все не охваченное сексуальной революцией население земного шара. Англосаксы, пережившие несколько таких революций, понятно, смотрели на подобные штуки с подозрением. Да что там поцелуи, для них обычный в советских гостиницах ночлег незнакомых командировочных в односпальной койке «валетом» казался прелюдией к чему-то большему.

Особенно любят целоваться друг с другом мужчины-азиаты. Это сразу ухватил цепким глазом Саша Барон Коэн, и его Борат то и дело лезет к американцам с непрошеными поцелуями. Значит ли это, что целующиеся испытывают друг к другу сильные и даже «романтические» чувства? Отчего же нет. Я помню, как-то в середине 90-х прошлого века я был приглашен на манты к одной женщине из Киргизии, проживавшей в Вашингтоне. Там еще была семья из Казахстана. Хозяйка рассказывала, что когда ее Марат повстречал Асхата (мужа подруги), то «они сразу полюбили друг друга». Асхат и Марат (оба такие себе мачо) посмеивались в усы. Да и чего бы им не любить друг друга, если они живут душа в душу, оба играют на музыкальных инструментах и сразу нашли общий язык. Хозяйка предложила тост, чтобы у них все было хорошо в этой их (не вполне понятной для меня) дружбе. Асхат и Марат вытерли жирные от мант губы, обнялись и расцеловали друг друга.

В конце того же века мне довелось побывать в Турции. На автобусной станции два молодых турка целовали друг друга взасос. «Прощаются, будто на всю жизнь, а ведь Турция не такая уж большая страна», — подумал я. Прожив к тому времени в США около пяти лет, я уже начал с подозрением относиться к подобным проявлениям мужской нежности. Однако когда мне самому пришлось прощаться с парнишкой-турком, хозяином отеля, я не удивился тому, что он обнял меня, и подставил ему сначала одну щеку, а потом и другую.

Русскоязычные мужчины, впрочем, тоже не гнушаются друг другом. За ними глаз да глаз. Однажды нас с женой пригласили в одну русскую компанию. Я сел рядом со своим новым приятелем, и мы стали что-то горячо обсуждать, а тем временем с моей женой затеял задушевный разговор один скользкий тип:

— А ваш муж, случайно, не из геев?

— Не замечала, а почему вы спросили?

— Да вы сами посмотрите, как они воркуют.

— Что за чушь!

Тут, как нарочно, мой приятель, отставив опорожненную рюмку и вытерев губы салфеткой, обратился ко мне:

— Дай-ка я тебя поцелую в губы, друг мой Илюша!

Сосед моей жены сказал: «Ну вот, что я вам говорил!». Когда жена потом передала мне этот разговор, я подумал, что у того мужика был, разумеется, пойнт. Дыма без огня не бывает. Так что давайте выпьем за сердечную мужскую дружбу.

Об однополых браках

Некоторые друзья упрекают меня в том, что я равнодушен к проблемам современности. Например, к легализации абортов или однополых браков. Дескать, именно поэтому мне непонятна вся опасность для общества Трампа и ему подобных негодяев. Недавно, когда я ехал из Чикаго домой в Индианаполис, некоторое время думал об этом и, доехав до огромного щита, приветствующего въезжающих в Индиану словами “Hell is Real”, вдруг понял, что вовсе не равнодушен и даже приветствую однополые браки. Меня смущает лишь одна деталь. Почему считается, что однополый союз обязательно должны заключать геи? При чем здесь вообще сексуальная ориентация? А что, гетеросексуалам или совсем равнодушным к сексу воспрещается вступать в брак с себе подобными? Спросят, зачем вступать в брак людям, не желающим время от времени трахаться друг с другом. А какое ваше собачье дело, чем мы собираемся заниматься!? Жить-поживать да добра наживать. Деток растить. Охотиться, к примеру, или собирать грибы и ягоды. Выпивать, играть в шахматы, в настольный теннис и в другие семейные игры. В общем, иметь fun. А главное, совместно подавать налоговую декларацию и укрываться от бесконечных домогательств лиц противоположного пола. Кому это мешает?

Могут возразить — постойте, но это как-то противоречит основной идее брака. Брак — это союз сердец, а не просто там совместные хобби или ведение хозяйства. А кто решил, что именно сердец или гениталий, а не печени или мозга? И вообще, люди, не мешайте нашему тихому семейному счастью. У разных людей оно разное.

Комбинаторика любви и ненависти

С любовью все относительно просто. Как известно, существуют четыре ее формы, от низшей до высшей: физическая (привычка), химическая (зависимость), душевная (болезнь-привязанность) и духовная (свобода). Поскольку формы эти не являются взаимоисключающими, все разновидности любви образуются путем складывания четырех биномиальных коэффициентов: от (1 из 4) до (4 из 4), иными словами, 2⁴ –1=16 –1=15.

С ненавистью дело обстоит несколько сложнее. Базовых форм те же четыре: от физической до духовной, но каждая из них может сочетаться с любым выбором из трех оставшихся элементов, которые могут иметь три состояния: +1 (любовь), 0 (равнодушие), –1 (ненависть). Как мы знаем, чтобы ненавидеть кого-либо, достаточно, чтобы это чувство захватило по крайней мере одну из четырех форм соединения человека с окружающим миром: физическую, химическую, душевную и духовную.

Например, физическая ненависть (–1) может сочетаться с душевной привязанностью (1) и полным равнодушием по химической и духовной компонентам (0). Таким образом, код этой разновидности ненависти: –1,0,1,0.

Кажется, что, следуя указанному порядку подсчета, можно образовать всего 4*3³=4*27=108 комбинаций ненависти (фиксируя ненависть в одной из 4-х возможных позиций, сочетаемую с 27 комбинациями состояний в остальных трех позициях). Но это неверно, потому что при таком подсчете одна и та же комбинация может быть учтена несколько раз. Например, комбинация (–1, –1, –1, –1) будет учтена четыре раза вместо одного! Таким образом, мы клевещем на человеческую природу, приписывая ей такое разнообразие форм ненависти.

Итак: сколько можно образовать последовательностей из четырех элементов, каждый из которых может принимать три состояния (от любви до ненависти), так, чтобы по крайней мере один из четырех находился в состоянии ненависти?

Можно исчислить эту величину в два этапа. Сначала установим общее число комбинаций, представив упорядоченный ряд из четырех элементов, каждый из которых может быть в одном из трех состояний: 3⁴=81. Теперь вычтем число комбинаций 2⁴=16 , когда каждый из четырех элементов может находиться только в двух состояниях (любовь или равнодушие): очевидно, что все такие комбинации должны присутствовать и в указанной восьмидесяти одной комбинации. Получаем: 81–16=65.

Он, она или они

Я заметил большое беспокойство по поводу использования гендерных местоимений в современном английском языке. В наши дни нам советуют спрашивать, какое местоимение предпочитает использовать человек, прежде чем употребить его устно или печатно. Однако мы знаем, что предпочтения субъекта непостоянны и могут меняться без уведомления. Например, человеку, пишущему отзыв на мой текст и называющему меня «он», будет нелегко объяснить, указывает ли этот «он» на мой пол по состоянию: а) на момент публикации моего сообщения; б) на то время, когда этот человек писал свой отзыв, или с) на время публикации отзыва.

Я вижу два выхода из ситуации. Первый и наиболее очевидный — использовать слово «он или она» при обращении к ЛЮБОМУ человеку, известному или неизвестному. Действующие нормы уже требуют использования идентификатора «он или она» по отношению к гипотетическому (абстрактному) индивидууму; теперь мы должны распространить этот идентификатор на конкретных людей, тем самым признавая непреодолимую неопределенность его (или ее) пола. В моем случае это должно звучать так: «Илья Липкович в его или ее недавнем посте предложил …бла-бла-бла». В русском языке есть, правда, возможность вставить притяжательное местоимение «своем», где мужской род («своем», а не «своей») продиктован мужским родом слова «пост», а не половой самоидентификацией его автора: в своем посте, но в своей книге. Но о гендерных особенностях русского языка мы поговорим особо.

Второе решение — переключиться на «оно», когда речь идет о людях. Это менее желательно, поскольку противоречит тенденции использования гендерных местоимений по отношению к животным, которая распространена при обращении к домашним животным и часто распространяется даже на дикую природу с целью персонализации несчастных тварей, не способных ясно сформулировать свои текущие гендерные предпочтения. Я помню, как один мой американский друг, любитель природы, показал на маленькую лягушку в своем пруду и сказал (разумеется, по-английски): «Видишь, он там!». — Откуда ты знаешь, что это «он», а не «она»? — спросил я. Мой друг на секунду задумался и ответил, что это обычный способ обращения к лягушкам среди англоговорящих людей, когда они хотят избежать неодушевленного «оно». Лягушки не возражают. Кроме того, как я узнал из недавней статьи в National Geographic, у многих лягушек пол нестабилен и может меняться в зависимости от окружающей среды на протяжении жизненного цикла. Это наводит меня на мысль, что выражение «он или она» следует распространить и на животных: «Смотрите, он или она там!»

Многие скажут, что нам не следует изобретать колесо, и нужно просто использовать слово «они». Однако это подрывает грамматику: следует ли нам говорить: «Илья Липкович не знает, чего они хочет» или «Илья Липкович не знает, чего они хотят (хочут)»?

Обратившись к неодушевленным объектам, мы обнаруживаем в англоязычном мире предпочтение к использованию женского рода, которое в некотором смысле уравновешивает предпочтение мужского рода в отношении одушевленных объектов. В старые времена у англичан была тенденция называть неопределенное человеческое существо (скажем, автора) мужчиной, указывая на него или на нее ее «он», а такие вещи, как корабли и страны, они называли «она» — возможно, чтобы подчеркнуть теплые чувства к ним как к некому коллективному материнскому чреву. Интересно, что такие вещи, как разум, душа и истина, они тоже считали женскими. Например, в «Жизни и мнениях Тристрама Шенди, джентльмена» Лоренса Стерна читаем: «Но здесь разум имеет все доказательства и факты внутри ее самой…». Должны ли мы изменить «ее самой» на «его самого» или использовать спасительное «себя»?

О гендерной трусости русского языка

Считается, что русский язык гендерно куда менее нейтрален, чем, скажем, английский, в котором существительные не имеют рода. А у нас любой предмет имеет свой род, и, скажем, Кащей Бессмертный — символ мужского начала, а Баба Яга — женского. Казалось бы, мертвая привязка языка к полу должна создавать дополнительные сложности в русском языке для соблюдения гендерных приличий. Но именно эта привязка чудесным образом во многих случаях упрощает ситуацию. Ибо во фразах, требующих на английском языке точного указания пола (ее или его) действующего субъекта, в русском языке есть спасительное «своей», переводящее стрелки с действующего лица на объект его страсти; например: как пишет автор в своей (а не в «ее или его») книге; покопавшись в своей (а не в «ее или его») совести. Свой, впрочем, тоже бывает «своим» или «своей», но мы не говорим — «покопавшись в своем совести, Илья Липкович ничего там не обнаружил». Потому что «совесть», как и «книга», женского рода, даже если ее вообще не существует в природе. То есть важна гендерная принадлежность не главного члена, а дополнения. В «своей книге», но в «своем проекте». По-английски нужно указать “in his or her book/project”.

Все же этот уход от гендерного вопроса, укорененный в русском языке, можно уподобить оставлению боевого поста без уважительной причины. Такая вот гендерная трусость. А самое трусливое и хитрое местоимение в русском языке — исполненное бесполого эгоцентризма «себя». Потому что и Иван, и Марья любят одно только вполне бесполое существо — себя.