СЕМЬ ИСКУССТВ

Сергей тщательно следил за тем, чтобы не стать выше читателя… Чем большим молодцом выставляет себя автор, тем сильней читателю хочется увидеть его в луже. Довлатов шел навстречу этому желанию. Не боясь показать себя смешным и слабым, он становился вровень с нами. И этого читатели ему не забудут.

Лев Кемпнер

О ПОДМЁРЗШЕМ САЛЕ, ЛОПНУВШИХ БРЮКАХ И «АНТИСЕМИТЕ» ДОВЛАТОВЕ

Попытка написать что-то новое о Довлатове попахивает отъявленной наглостью и патологической графоманией. Поэтому начну с оправданий. Я честно перебрал всё, что сумел перебрать среди написанного в книгах и напечатанного на просторах интернета, но так и не обнаружил того, что отвечало бы моим уже давно рвущимся наружу чувствам. Если же кто-нибудь из читателей уличит меня в невежестве, я буду очень ему признателен. Но пока это не произошло, и, потому, я начинаю.

Начать, но — с чего? С менторских разъяснений — что именно я обнаружил этакого о Довлатове недосказанного или не обнаруженного другими — рука не поднимается. А потому попробую просто начать с конкретных эпизодов и попытаюсь объяснить, что, по моему мнению, их объединяет. (И сразу же предупрежу, что, уважая читателя, приводить ссылки на цитаты из произведений Довлатова я считаю излишним.)

Эпизод первый. Очень известный, даже не читавшим Довлатова.

Беседовали мы с Пановой.

— Конечно, — говорю, — я против антисемитизма. Но ключевые должности в российском государстве имеют право занимать русские люди.

— Это и есть антисемитизм, — сказала Панова.

— ?

— То, что вы говорите, — это и есть антисемитизм. Ключевые должности в российском государстве имеют право занимать ДОСТОЙНЫЕ люди.

И ещё один эпизод, тоже известный. (Собственно, неизвестных у Довлатова нет и быть не может.)

Тут я вспомнил разговор с одним французом. Речь зашла о гомосексуализме.

— У нас за это судят, — похвастал я.

— А за геморрой у вас не судят? — проворчал француз… »

Итак, что объединяет эти эпизоды?

Объединяет их то, что в них обоих автор выставляет себя в довольно несуразном виде. В первом — он вкладывает в собственные уста заявление, действительно попахивающее антисемитизмом. А ведь мог бы написать что-то типа «Подслушал разговор Пановой с N…». Но нет! Цель Довлатова здесь — написать хорошие слова о Вере Фёдоровне, и, ради этого, он, не фальшивя и без раздумья, в её оппоненты подставляет самого себя, не перегружая текст излишними персонажами.

И тот же принцип — во втором эпизоде. Автор мог бы просто сообщить собеседнику, что в СССР гомосексуализм подсуден. Но нет! Он похвастал этим, умышленно подставив себя! Для чего? Для того, чтобы язвительный ответ француза прозвучал максимально язвительно!

Возможно, что вы уже поняли о чём я хочу вести разговор. Об умении Довлатова выставлять себя в не слишком импозантном виде, когда он считает, что это нужно для пользы дела. И это его умение виртуозно. Ему удаётся сделать это даже там, где, на первый взгляд, в этом нет никакой нужды. Возьмём, например, подслушанный им у почты (на это раз не просто известный, а бессмертный во всех отношениях) телефонный разговор:

— Татуся, слышишь?! Ехать не советую… Погода на четыре с минусом. А главное, тут абсолютно нету мужиков. Многие девушки уезжают, так и не отдохнув…

Обхохотавшись в очередной раз, вспомним, однако, обстоятельства этого «подслушивания». Ещё не оправившись после запоя Довлатов узнаёт, что его жена с дочкой завтра улетают в эмиграцию. Он обязан попрощаться с ними, но успеть добраться из Заповедника в Ленинград, да ещё в таком состоянии, не так-то просто. Добросердечные сотрудницы снабжают его деньгами и велосипедом, на котором он спешит на автобус и, проезжая мимо почты, слышит этот разговор. Приводит его и… Казалось бы, можно поставить точку. Но нет…

Я затормозил и прислушался. Мысленно достал авторучку. Казалось бы, все так ужасно, но я еще жив. И, может быть, последней умирает в человеке — низость. Способность реагировать на крашеных блондинок и тяготение к перу…

Низость? Почему так беспощадно? Разве тяготение к перу — это низость, а не признак таланта? И как вообще его можно ставить в ряд с крашенными блондинками?

Но поверим Ахматовой:

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

Так что можно и нужно.

* * *

БАЦИЛЛА

В поисках других довлатовских «подстав» перенесёмся в «Зону». Автору поручено доставить заключенного с другого лагпункта. Идти лесом часа три. Герою был выделен сухой паёк — хлеб, сало, луковица.

Мы шли пешком до самой зоны. Только раз остановились, чтобы поесть. Я отдал Гурину хлеб и сало. Тем более что сало подмерзло, а хлеб раскрошился.

Молчавший до этого зек повторял:

— Вот так дачка — чистая бацилла! Начальник, гужанемся от души…

Это бесподобное «тем более»! Я не спрашиваю, что ещё кроме луковицы автор оставил себе! Я спрошу — зачем он пытается умалить свой поступок? Что бы мы потеряли, если бы сало не «подмёрзло», а хлеб не «раскрошился»?!

Несомненно, что введением этих деталей Довлатов предлагает читателю самостоятельно решить, является ли поступок охранника проявлением человеческого отношения к заключенному, или он всего лишь действует по принципу «Бери, убоже, что мне негоже». Довлатов делает это так искусно, что ему удается ввести в заблуждение некоторых, не слишком свободно «ботающих по фене» читателей. Которые восприняли восторженную реакцию зека не как благодарность за щедрую дачку, а как сарказм, неумело переведя с воровского жаргона бациллу как слишком маленькое количество предложенных ему продуктов, да ещё и негодного качества!

Мне кажется, что, в частности, и это качество Довлатова имел в виду Александр Генис, когда писал:

Сергей тщательно следил за тем, чтобы не стать выше читателя… Чем большим молодцом выставляет себя автор, тем сильней читателю хочется увидеть его в луже. Довлатов шел навстречу этому желанию. Не боясь показать себя смешным и слабым, он становился вровень с нами. И этого читатели ему не забудут.[1]

* * *

СОЛДАТОВ

Вернёмся назад к «Компромиссам» и сделаем следующее бесспорное утверждение: бывает, что людям не удаётся выйти за рамки шаблонного мышления. Действительно, случается и такое. Но при чём тут Довлатов? Неужели — и он тоже? Да. И он сам (кто ж кроме?) включает себя в этот круг. Находясь в кабинете главврача родильного дома в ожидании рождения юбилейного гражданина Таллина, и, услышав, что сына главврача ожидает лагерь строгого режима, он автоматически записывает того в диссиденты.

Я понизил голос, спросил доверительно и конспиративно:

— Дело Солдатова?

— Что? — не понял доктор.

— Ваш сын — деятель эстонского возрождения?

— Мой сын, — отчеканил Теппе, — фарцовщик и пьяница. И я могу быть за него относительно спокоен, лишь когда его держат в тюрьме …

Мы помолчали.

Собственно, в данном случае в подобном автоматизме нет никакого криминала. Помню, когда случалось нам отдыхать в Эстонии, я тоже чуть ли не всех эстонцев записывал, и, думаю, вполне справедливо, если не в диссиденты, то уж наверняка — в противники оккупационной советской власти. И прошедших советские лагеря за правозащитную деятельность среди эстонцев было немало. Так что посчитать диссидентом человека, которого ожидает лагерь строгого режима, было вполне логично.

Но — только не для Довлатова, который автоматизма не приемлет. И чтобы этот автоматизм разбить, он не удовлетворяется одним только «чеканным» ответом главврача. В добавок он подчеркивает нелепость своего вопроса пришедшимися, как видим, явно не ко двору доверительностью и конспиративностью.

А теперь — к куртке Леже.

* * *

НИНА ЧЕРКАСОВА

Из написанного Довлатовым о Нине Черкасовой можно учить много, но здесь мы чуть коснёмся только того, что, как мне кажется, поможет раскрыть нашу тему. А тема наша, как мы помним, это — изучение методов «подставления» Довлатовым самого себя.

Она <Черкасова> вручила нам подарки. Маме — изящную театральную сумочку. Лене — косметический набор. Мне досталась старая вельветовая куртка. Откровенно говоря, я был немного растерян. Куртка явно требовала чистки и ремонта. Локти блестели. Пуговиц не хватало. У ворота и на рукаве я заметил следы масляной краски. Я даже подумал — лучше бы привезла авторучку. Но вслух произнес:

— Спасибо. Зря беспокоились.

Не мог же я крикнуть — «Где вам удалось приобрести такое старье?!»…

Черкасова как-то странно поглядела на меня и говорит:

— Это куртка Фернана Леже. Он был приблизительно твоей комплекции.

Я с удивлением переспросил:

— Леже? Тот самый?

— Когда-то мы были с ним очень дружны. Потом я дружила с его вдовой. Рассказала ей о твоем существовании. Надя полезла в шкаф. Достала эту куртку и протянула мне. Она говорит, что Фернан завещал ей быть другом всякого сброда…

Я долго разглядывал пятна масляной краски. Теперь я жалел, что их мало…

И здесь «подстава» удалась как нельзя лучше. Довольно в смехотворном виде выставляет себя Довлатов перед Черкасовой и, соответственно, перед читателем в своём благоговении перед пятнами краски на куртке. При том, что к самому Леже, в отличие от его куртки, отношение Довлатова полностью противоположно:

Умер Леже коммунистом, раз и навсегда поверив величайшему, беспрецедентному шарлатанству. Не исключено, что, как многие художники, он был глуп.

Так эта «подстава» — для чего это? Да для того же, что и в эпизоде с Верой Пановой. Довлатову важно дать читателю представление о своём сквозящем во всём восхищении Ниной Черкасовой. Которое (чуть отвлечёмся) мы находим чуть ли не в каждой его фразе о ней, например, в этой — при их встрече в библиотеке Дома журналистов:

Одета была, как всегда, с незаметной, продуманной роскошью.

Здесь нет ни одного не играющего слова!

При той же встрече в библиотеке между Довлатовым и Черкасовой произошёл довольно любопытный разговор:

— … Как ты думаешь, это грех — любить мужа больше, чем сына?

— Не знаю. Я думаю, у любви вообще нет размеров. Есть только — да или нет.

— Ты явно поумнел, — сказала она.

Потом мы беседовали о литературе… Выяснилось, что она любит Пастернака и Цветаеву. Тогда я сказал, что Пастернаку не хватало вкуса. А Цветаева, при всей ее гениальности, была клинической идиоткой…

Затем мы перешли на живопись. Я был уверен, что она восхищается импрессионистами. И не ошибся. Тогда я сказал, что импрессионисты предпочитали минутное — вечному. Что лишь у Моне родовые тенденции преобладали над видовыми…

Черкасова грустно вздохнула:

— Мне казалось, что ты поумнел…

Не стоит обманываться последней фразой Черкасовой. Грустный её вздох вызван не мнением автора о её кумирах, а формой, в которой это «мнение» было высказано её окрылённым похвалой собеседником. Почему я поставил «мнение» в кавычки? Потому что рефреном их спора выступает тупой повтор автором фразы «Тогда я сказал…». Довлатов выставляет себя здесь этаким пубертатным подростком, для которого главным является не выразить своё мнение (скорее всего, ещё не сформированное) а самоутвердиться, заявив что‑нибудь, неважно на какую тему, диаметрально противоположное мнению собеседника.

* * *

ТУРОНОК

Главный редактор «Советской Эстонии» был одним из самых «нелюбимых», если не сказать сильнее, довлатовских персонажей. Например,

Назавтра вызывает меня редактор Туронок.

— Садитесь.

Сел.

— Разговор будет неприятный.

«Как все разговоры с тобой, идиот», — подумал я.

Или о травле, устроенной ему в редакции газеты после написания «Зоны»:

Комитет просигналил Туронку. Туронок, одержимый рвением холуя, устроил весь этот спектакль.

Или просто:

Тип застенчивого негодяя…

Вполне достаточно, чтобы уяснить отношение автора к главному редактору. Но, оказывается, что ради пользы дела выставить себя на смех можно даже против Туронка.

Возвращаемся в роддом:

— Родился мальчик. Большой, здоровый… Пятьдесят восемь сантиметров. Вес — четыре двести… Отец — эфиоп.

Возникла тягостная пауза.

— Не понял. — сказал Туронок.

— Эфиоп, — говорю, — родом из Эфиопии… Учится здесь… Марксист, — зачем-то добавил я.

— Вы пьяны? — резко спросил Туронок.

— Откуда?! Я же на задании.

— На задании… Когда вас это останавливало?! Кто в декабре облевал районный партактив?

Даже у главврача возникли сомнения по поводу эфиопского отца «социально неполноценного» новорождённого. Наивность же самого Довлатов и неуклюжая его попытка представить эфиопа марксистом, вызывают только смех. К тому же мы знаем, что на этом задании (точнее — и на этом тоже) автор таки напьётся, причём, до умопомрачения.

Но куда более тонкой является история, начинающаяся с сообщения достаточно интимного характера о том, что у редактора Туронка лопнули штаны на заднице.

Проследим за хронологией событий.

Один из сотрудников указывает редактору на «непорядок в одежде». Тот, не поняв о каком именно непорядке идёт речь, реагирует сердито и скрывается в кабинете. Через какое-то время приглашает Довлатова, чтобы дать ему ответственное спецкоровское задание. Находясь в кабинете, теперь уже Довлатов указывает Туронку на порванные брюки. Тот просит его зашить их «на скорую руку», что Довлатов и делает.

Вроде бы всё на первый взгляд в меру банально и достаточно логично в этом конспективном изложении. Но вглядимся. Кто этот «один из сотрудников»?

И тут, как всегда, появляется главный холуй, бескорыстный и вдохновенный. Холуй этот до того обожает начальство, что путает его с родиной, эпохой, мирозданием… Короче, появился Эдик Вагин… Вагин мягко тронул редактора за плечо: «Шеф… Непорядок в одежде…»

Почему? Почему на роль человека, всего-то навсего попытавшегося сообщить редактору о порванных брюках был выбран холуй? Да ещё и стукач, как выяснится через пару строк?

Вглядимся повнимательнее в довлатовский текст. Вагин назван не просто холуём, а главным холуём. Значит есть и другие, не главные? Именно так. Поднявшись на несколько строк выше, читаем:

Около двенадцати Туронок подошел к стойке учрежденческого бара. Люминесцентная голубизна редакторских кальсон явилась достоянием всех холуев, угодливо пропустивших его без очереди. Сотрудники начали переглядываться… Кто злорадно, кто сочувственно. Злорадствующие — искренне, сочувствующие — лицемерно…

Как видим, число холуев, участвующих в драме, стремительно растёт. А что же сам Довлатов? Стоит в стороне и, наподобие Чацкого, обличает стоящих у стойки? Требует справедливого обслуживания в порядке очереди, невзирая на чины? Ничего подобного! Наоборот, честно признавшись:

любое унижение начальства — большая радость для меня,

он тем самым записывает себя в группу злорадствующих. Итак, если среди действующих в эпизоде лиц сплошные холуи, лицемеры и «злорадцы», то кого же посадить в галошу? Видимо, самого отвратительного из них. Что Довлатов и делает, при этом даже испытывая к нему некую жалость.

Хорошо, если с этим мы кое-как разобрались, то чем же лучше главного холуя сам Довлатов? Который не только указал шефу на непорядок с одеждой, но и зашил ему брюки, устроившись с ниткой и иголкой под редакторской задницей?

Не холуй?

Оказывается, спасибо прорехе, что нет.

Она как бы уравняла нас. Устранила его номенклатурное превосходство. Поставила нас на одну доску. Я убедился, что мы похожи. Завербованные немолодые люди в одинаковых… голубых кальсонах.

Одна доска, одинаковые кальсоны, оба — немолодые… Но всё же ключевое слово в этом описании «равенства» — «завербованные». Оба работают в одной той же советской партийной газете, оба соучаствуют в написании печатающихся в газете лживых материалов. И, хотя один делает это из идейных соображений, а другой — в компромиссе с собственной совестью, но как сказал бы Юрий Деточкин, вместе оба делают общее дело, только каждый — по‑своему.

КОМПРОМИССЫ

А каким в этой «завербованности» видит себя сам автор «Компромисса»? Взглянем на его разговор с поэтом Борисом Штейном.

Штейн подумал и вдруг сказал:

— Значит, антисемитизм все-таки существует?

— Похоже на то.

— Как это могло появиться у нас? У нас в стране, где, казалось бы …

Я перебил его:

— В стране, где основного мертвеца еще не похоронили … Само название которой лживо …

— По-твоему, все — ложь!

— Ложь в моей журналистике и в твоих паршивых стишках…

— Можно подумать, один ты — честный. А кто целую повесть написал о БАМе? Кто прославлял чекиста Тимофеева?

— Брошу я это дело. Увидишь, брошу …

— Тогда и упрекай других.

— Не сердись.

— Черт, настроение испортил …

Казалось бы, герои спорят. На самом же деле говорят они об одном и том же. И резко бросается в глаза полное их бессилие, при всём их «диссидентстве», что-либо изменить. И повторенное дважды обещание бросить это дело подчёркивает его утопизм, который никого не может обмануть.

И венцом всему — чисто О. Генриевский финал «Компромисса»:

Мой брат, у которого две судимости (одна — за непредумышленное убийство), часто говорит:

— Займись каким-нибудь полезным делом. Как тебе не стыдно?

— Тоже мне, учитель нашелся!

— Я всего лишь убил человека, — говорит мой брат, и пытался сжечь его труп. А ты?! [2]

* * *

ОТЕЦ И ДОЧЬ

Если я долго сомневался, в праве ли я писать данный опус, то влезать в отношения Довлатова с его дочерью может показаться и вовсе кощунством. Но уж, взявшись за гуж…

Если бы меня попросили найти довлатовские слова, наиболее точно описывающие их отношения, я, наверное, привёл бы эти:

Четыре года я живу в Америке… Отношения с дочкой — прежние. Я, как и раньше, лишен всего того, что может ее покорить…

Недавно она сказала… Вернее, произнесла…

— Тебя, наконец, печатают. А что изменилось?

— Ничего, — сказал я, — ничего…

Две фразы, всего две фразы… Из которых видно, как оба они нужны друг другу…

Но чем отношения Сергея Довлатова с его дочерью могут помочь раскрыть тему нашего «исследования»? Мне кажется, что могут, и чтобы понять — как, вглядимся в один, на первый взгляд, довольно странный (заметим — полностью придуманный Довлатовым) телефонный разговор между ними.

Звоню. Подходит дочь.

— Прости, — слышу, — но у меня гости.

— Я, между прочим, звоню из Лос-Анджелеса. Хотел поинтересоваться, как дела?

— Нормально. Я уволилась с работы. Ты здоров?

— Более или менее… А что случилось?

— На работе? Ничего особенного… Мама знает, что ты в Калифорнии?

— Догадывается… Катя!

— Ну что?

— Я хочу сказать тебе одну вещь.

— Только покороче.

— Ладно.

— И не потому, что гости. Просто это дорого.

— Вот слушай. Ты, конечно, думаешь, что я обыкновенный жалкий эмигрант. Неудачник с претензиями. Как говорится, из бывших…

— Ну вот, опять… Зачем ты это говоришь?

— Знаешь, кто я такой на самом деле?

— Ну, кто? — спросила дочь, чуть заметно раздражаясь.

— Сейчас узнаешь.

— Ну?

Я сделал паузу и торжественно выговорил:

— Я… Слушай меня внимательно… Я — чемпион Америки. Знаешь, по какому виду спорта?

— О Господи… Ну, по какому?

— Я — чемпион Америки… Чемпион Соединенных Штатов Америки — по любви к тебе!

Признаюсь, что раздражение от этой тирады я испытал даже чуть раньше, чем о том же сообщила Катя. И, наверняка, не один я. Действительно, что за нытьё — жалкий эмигрант, неудачник… Но цель Довлатова была одна — поведать миру об огромной любви к своей дочери. И для этого нужно было выставить себя смешным, многословным и надоедливым. И чтобы звонок — в неурочное время. И именно, когда она занята гостями… И добравшись, наконец, до конца их разговора, мы поймём, что в его «тираде» нет ни одного лишнего слова. Попробуем что-то урезать из этого признания в любви, и оно распадётся на бессвязные элементы…

Довлатов оставляет нам гадать, как отреагировала на это признание Катя… Но вот прошло много лет… И как радостно читать ответ Кати Довлатовой на вопрос, заданный ей в не столь давнем интервью — «что, — по её мнению, — недополучил в жизни её отец?»

— Не рискую отвечать за него. От себя могу сказать, что мне не хватает его присутствия, возможности поговорить с ним. Я думаю, что ему бы этого хотелось…

Я вижу в этих словах Катин ответ на то далёкое признание в любви её отца…

* * *

ЧТО-ТО ВРОДЕ ЭПИЛОГА

Кончаю. Страшно перечесть… Ибо не знаю насколько удалось мне выразить то, что я хотел сказать, а если удалось, то насколько понятно удалось это сделать. И, потому, буду рад, любой реакции на этот опус.

Примечания

[1] А. Генис «Довлатов и окрестности»

[2] Мне снилось, что я стою недалеко от кучки ангелов зажиточного вида, и полисмен взял меня за крыло и спросил, не из их ли я компании.

— А кто они? — спросил я.

— Ну, как же, — сказал он, — это люди, которые нанимали на работу девушек и платили им пять или шесть долларов в неделю. Вы из их шайки?

— Нет, ваше бессмертство, — ответил я. — Я всего-навсего поджёг приют для сирот и убил слепого, чтобы воспользоваться его медяками. (О.Генри «Неоконченный рассказ»)