Как раз по характеру я затворник, да я бы и не смогла написать все эти тысячи страниц, кроме как сидя на собственной заднице перед собственным компом. А все мои поездки — это, увы, отнюдь не только чистые впечатления, но и непростой выбор, часть публичного образа. Я ведь «hоmо vystupapiens». Хотя, конечно, на этих путях меня всегда и добыча поджидает, моя писательская добыча: встреча, острое словцо, какая-то история.
ИНТЕРВЬЮ ДИНЫ РУБИНОЙ:
«СКВОЗЬ ТОЛЩУ СТРАНИЦ НАПИСАННОЙ КНИГИ…»
Интервью взял Марк Яковлев
М.Я. Мы с тобой знакомы больше 30 лет. В этом году исполняется ровно 30 лет, как вышел твой первый роман «Вот идёт Мессия!». За «отчётный период» ты написала около 15 романов — это огромный труд! Немецкая танцовщица Пина Бауш говорила, что её не интересует как движется танцовщик, её интересует, что им движет.
Что движет тобой, когда ты пишешь свои романы и трилогии?
Д.Р. Вот меня-то как раз всегда интересует, как движется: танцовщица, мелодия, слово и фраза, течение повествования. А писателем каждый раз движет новый позыв к созданию нового мира и новых героев, и зависит это от тысячи причин: биографии, настроения, образа мыслей, периода жизни, обстоятельств существования. Очень сложная смесь, которую не очень интересно разбирать: слишком личный букет. Читателю же интересен результат всех этих процессов, а не кухня, на которой все варится. И это правильно.
М.Я. Несмотря на обилие юмора в твоих произведениях, ты всё-таки, по сути, трагический писатель — большинство твоих героев гибнут. Почему, с чем это связано?
Д.Р. Вероятно, с тем, что все мы когда-то умрем, — так с чего бы литературному герою избежать этой участи? Книга должна чем-то заканчиваться. Все мы помним чеховское: «герой либо женись, либо застрелись», и, как это ни странно, любой автор в конце написанного романа сталкивается с этой проблемой. Финал большой книги должен быть значительным, а женитьба в наше время редко бывает событием значительным и долговечным. Вот и приходится прикончить героя.
…Шучу, если кто еще не понял. Если серьезно: конец истории, которую автор рассказывает, подчиняется всей логике: сюжета, характера героя, сложившегося пасьянса чувств и тем книги. Поскольку мне не интересны вялые бесхарактерные персонажи, и мои герои, как правило, люди острые, авантюрные, рисковые…то логика характера частенько приводит их на край пропасти. А край пропасти — это тот конец пути, с которого герою предлагается прыгнуть.
М.Я. Я беру у тебя интервью, когда над твоей головой летают ракеты аятолл!
Сегодня обычное пожелание «Спокойной ночи» звучит как «Желаю счастья» для тех, кто живёт под бомбами. Собираешься ли ты написать книгу об этом?
Д.Р. А как же… Согласись: весьма странно выглядел бы писатель, который, лично проживая день за днем военные будни своего народа, ожидая собственных детей, что называется «с полей сражений», отгородился бы от такой литературно благодатной, бурной и пронзительной темы. «Дурак откажется!» — говорила моя бабка в других случаях ее тоже непростой жизни. Вопрос в том, как использовать, как провернуть весь этот гигантский новый-старый пласт опыта целой страны. Пока воздержусь от буквального указания: где, в чем и когда он будет воплощен. Но — будет. Да. Конечно!
М.Я. Часто бывает, что мнения читателей и мнение автора о романе не совпадают. Какой из твоих романов ты, как автор, считаешь лучшим, удавшимся тебе, и почему?
Д.Р. Это, кстати, совсем непростой вопрос, учитывая, что после выхода в свет книги, «отчитав ее» в формате аудио, я никогда больше в нее не заглядываю, ибо занята уже другими страницами и другими героями. И почему только романы? Я автор множества рассказов и повестей. Есть несколько рассказов, которые я просто люблю по каким-то личным мотивам. Есть повесть «Высокая вода венецианцев», которая для меня — личная «моя» вершина стиля, и я верю, что где-то там, наверху, в небесном литературном архиве она пополнила лучшие страницы, написанные о Венеции и о любви.
Романы — это прежде всего колоссальная работа: разведывательная, собирательская, рудокопная, альпинистская…Да и просто работа, которую проживаешь многочасовым ежедневным трудом, и платишь за это буквально жизнью и здоровьем: глазами, позвоночником, депрессией и глубокой усталостью души, вынужденной носить в себе все судьбы, рождения и смерти сотворенных тобой героев…Возвращаясь к твоему вопросу именно о романах. Если исходить из тиражей-премий-театральных постановок, киноэкранизаций, диссертаций на тему…и прочего, то особо «удачливые» среди них: «На солнечной стороне улицы», «Русская канарейка», «Белая голубка Кордовы», «Синдром Петрушки». Каждый из этих романов — огромная часть моей жизни, души, мыслей и чувств; приобретений и утрат.
М.Я. Хорхе Луис Борхес писал по этому поводу: «Сочинение больших книг — это трудоёмкое и обедняющее безумие: растягивать на пятьсот страниц идею, которую можно изложить устно за несколько минут. Гораздо разумнее
притвориться, что такие книги уже существуют, и предложить их краткое
изложение или комментарий». Михаил Булгаков так и сделал в «Мастере и
Маргарите», он вставляет фрагменты «романа Мастера», например, повествование о Понтии Пилате и Иешуа Га-Ноцри, и другие фрагменты в свой роман. Согласна ли ты с мыслью Борхеса?
Д.Р. Я согласна с мыслью Борхеса «в стиле Борхеса». Великий минималист, который всем своим творчеством возвел создание сюжета в экстракт мысли, в ядро ореха, где все извилины плотно укладываются в скорлупу короткого рассказа или эссе, — он работал пинцетом под микроскопом. Эта была суть его творческого стиля и, полагаю, его манеры мыслить. Такая небольшая библиотечная полка, где плотно уместились даже не книги, а каталожные карточки. Однако 99,9 процентов прочих авторов великих романов с ним, боюсь, категорически не согласились бы. Ни Лев Толстой, ни Томас Манн, ни Мигель Сервантес де Сааведра, ни…далее следует могучая рать, если хочешь, по алфавиту, под напором которой рассыпаются все каталожные библиотечные карточки и хлещет мощным потоком жизнь, созданная гениями на протяжении столетий. Кстати, «Мастер и Маргарита» — вполне объемный сам по себе роман, где придуманный сюжет «внутреннего романа» — прием органичный именно этому роману. Булгаков — автор «Белой гвардии», вполне увесистого реального романа, это я напоминаю на всякий случай.
М.Я. Когда ты написала последнюю часть трилогии «Наполеонов обоз» под названием «Ангельский рожок», то я опубликовал большое эссе о тебе и твоем муже, художнике Борисе Карафелове: «Дева с ангельским рожком, или Семейный портрет в интерьере творчества», см. ссылку: https://za-za.net/__trashed-2/
Какие новые картины появились у Бориса Карафелова и где их можно посмотреть в интернете?
ДР. У Бориса как раз недавно с огромным успехом прошла юбилейная выставка «Странники», куда вошли картины, написанные за последние годы, и вышел одноименный альбом со всеми этими картинами. Целиком его можно посмотреть в моем ФБ, а также на сайте Бориса: https://www.karafelov.com
М.Я. Ты живешь в Израиле больше 30 лет, и это твоя страна. Не появилось ли у тебя желание написать трилогию «Израильский обоз»?
ДР. Хорошая шутка. Но здесь «обоз» не протащился бы и пяти километров: здесь жизнь и события мчатся на скорости бешеного байка, народ нетерпелив, кадры сегодняшнего дня мелькают, сшибаются и уносятся по ветру…Однако за последние 35 лет во всех моих книгах Израиль присутствует очень весомой нотой, добавляя в них атмосферу боли и счастья — человеческого, общественного и…сердечного.
М.Я. Многие выдающиеся писатели жили затворниками и мало куда выезжали: Марсель Пруст, Франц Кафка, Эмили Дикинсон, Джером Дэвид Сэлинджер после успеха «Над пропастью во ржи» фактически ушёл в затворничество. Ты же путешествуешь по всему миру от Австралии до Европы и США. Иосиф Бродский говорил: «не выходи из комнаты, не совершай ошибку». Тебе необходимы путешествия, чтобы увидеть детали будущих романов своими глазами? ожешь ли ты быть затворником и писать?
Д.Р. Да что ты: каждое утро, когда я открываю глаза и вспоминаю, что сегодня мне не нужно никуда идти, и я могу весь день провести дома, — это сплошное счастье. Как раз по характеру я затворник, да я бы и не смогла написать все эти тысячи страниц, кроме как сидя на собственной заднице перед собственным компом. А все мои поездки — это, увы, отнюдь не только чистые впечатления, но и непростой выбор, часть публичного образа. Я ведь «hоmо vystupapiens». Хотя, конечно, на этих путях меня всегда и добыча поджидает, моя писательская добыча: встреча, острое словцо, какая-то история. А мы, писатели, — все разбойники с большой дороги. Как там в песенке: «работники пера и топора»?
М.Я. 15 апреля 2026 года у тебя начинаются встречи со зрителями в Германии: Мюнхен, Нюрнберг, Штутгарт, Франкфурт, Дюссельдорф, Гамбург, Берлин. Ты будешь рассказывать о своём последнем произведении «Дизайнер Жорка» или что-то ещё?
Д.Р. Мои выступления никогда не похожи на «лекцию по теме». Это знают те, кто на них бывал. Они очень живые, характерные, репризные. Актерство — часть моей натуры, я так и не преодолела в себе эту доминанту характера. Вот, выплескиваю на выступлениях: сценки, диалоги, истории. Разумеется, я читаю отрывки из последних своих новинок, но общение с моими читателями каждый раз идет по неожиданному сценарию. И я это особенно люблю.
М.Я. Что бы ты хотела пожелать твоим многочисленным читателям в разных странах?
Если уклониться от традиционных пожеланий — мира-здоровья и прочего торжественного джентльменского набора — я бы пожелала просто: читать книги, самых разных писателей, хороших писателей. Это не пустое пожелание. Это наша последняя битва на рубежах технологического тайфуна ИИ за великую ценность «штучных» душ. И писательских, и читательских. Чтобы осталась, чтобы выжила эта пронзительная связь, пробиваясь сквозь толщу страниц написанной книги.
Дина Рубина и Марк Яковлев в Иерусалиме (фото Бориса Карафелова)
дорогой Яков, спасибо за возможность » подглядеть» за автором: талантливое интервью позволяет увидеть знакомые тексты в новой перспективе и задуматься о них по новому, а возможно, и открыть для себя то, что осталось упущенным. Надеюсь, это станет началом новой серии. пожалуйста, не останавливайся.
Дорогой Яков, благодарю за прекрасное интервью. Встретились два чудесных человека и поговорили на радость читателям. Как это радует и наполняет жизнь смыслом. С нетерпением жду новых книг и репортажей. Будьте здоровы и счастливы!🤗
Яшенька, чудесная, ювелирно провоцирующа интервьюируемое на его личное цунами беседа, просто молодец. С Диной не знаком лично, хотя если⁰ замолвишь за меня любое словцо, зотел бы свой роман ей подарить, во многом ее взгляды разделяя (хотя и при разных жизненных стратегиях). Сейчас в Киеве печатаются еще 10 экз «Ветви обетованной» -единственный пока экземпляр читается в данный момент Матушевскими), я бы с удовольствием ей его подарил — тебе, разумеется, тоже, нало подумать, как это провернуть технически.
Встречи с читателями — значит, люди еще читают книги! Спасибо за чудесную беседу!
Я не случайно вернулся к этому насыщенному смыслами увлекательному диалогу интеллектуалов высокого класса. Меня удивило полное отсутствие упоминания о романе «Синдикат» («роман-комикс»), изданном более 20 лет назад. По-моему, единственное произведение Дины Рубиной в должности полномочного представителя Сохнута в Москве. Темой и всем содержанием это произведение наиболее интересно и близко репатриантам из СССР/СНГ. Почему же о нём ни слова?
Я нашёл свои читательские воспоминания тех давних лет и рискну автоцитатой. Впечатление не изменилось.
…
«Представляя читателям «Еврейского камертона» (номер от 22 июля с.г.) свою новую книгу «Синдикат», Дина Рубина предложила в качестве визитной карточки (так сказать, рекламного ролика) главу из нее — «Три раввина», где вполне узнаваемые «главные раввины России» выступают под вымышленными именами Залмана Козлоброда, Манфреда Колотушкина и Моти Гармидера. Даже в рамках объявленного автором жанра романа-комикса эти персонажи представлены в подчеркнуто пародийно-карикатурном виде.
Почему талантливый писатель для привлечения нашего внимания выбрала именно эту главу, предпочтя ее многим десяткам превосходно написанных страниц, полных точных наблюдений, истинного чувства такта и меры, органического сочетания еврейского юмора с еврейской же печалью, тонкого лиризма и страстного творческого темперамента, динамичных, остроумных диалогов и кинематографически зримо выстроенных сцен; почему из 37 тематических линий романа к публикации была предложена именно эта? «Клубничка», господа, тот самый «экшн», который Рубина неодобрительно приводит в интервью «Московским новостям», напечатанном в том же номере «ЕК», и здесь же декларирует полную независимость писателя от общества. Полноте, Ильинична (как любовно называет писательницу ее московский водитель), очень и очень зависим от вкусов и потребностей этого общества и жаждет быть им востребованным: знатный писатель и жалкий графоман обуреваемы теми же страстями — сочинять и быть прочитанными.
А «Синдикат», безусловно, стоит прочтения и даже интереса, похвалы и, не исключено, восторга читателя при обязательном учете его жанровой специфичности…».
Слышал о большом успехе нашей Дины Рубиной во время завершившихся её выступлений в Европе.
Очень ёмкое интервью, ничего банального, проговорено только существенное. Дина как всегда откровенно и образно, воспринимаешь ее текст как музыкальное произведение — полное проникновение. Вопросы Интервьюера — интеллект, конкретика и литературные ассоциации создают атмосферу «демократичной» элитарности и непринужденности, впечатляет!
Спасибо.
Да, «Высокая вода венецианцев», конечно.
«В гетто, на площади Джетто Нуово она отыскала мемориальную доску с именами своих погибших соплеменников.
И сразу заплакала.
Человек, чуждый всякому сантименту, она всегда легко и сладостно плакала над судьбой своего народа. Привыкла к этому своему — как считала — генному рефлексу, всегда ощущала упрямую принадлежность, смиренно несла в себе признаки рода и, со свойственной ее народу мнительностью, внимательно вслушивалась в себя, в ревнивый ток неугасимой крови… Сейчас же плакала легко и вдохновенно потому еще, что наткнулась на свою фамилию, достаточно, впрочем, распространенную, в правильном, первоначальном ее написании — Лурия. Франческо Фульвио Лурия, неизвестная, обрубленная веточка разветвленного по странам могучего древнего клана… Наверняка родственник, у них в роду тоже тянулась ниточка имени Вульф. И их с Антошей дед, известный нейрохирург, тот самый, что после смерти молодой жены взял в дом простую русскую женщину, Риту, — и он носил имя Вульф… И если б у тебя был сын… Господи, что ж тут плакать, когда все–все скоро станет понятно, когда совсем скоро ты станешь для всех них своей…